ПРЕДПРАЗДНИЧНЫЙ ДАР НА ЖЕРТВЕННИК ОБИТЕЛИ МАТЕРЕЙ: ПОДАРОЧНЫЕ СТРЕЛЫ ТАНАТОСА



Удивительным образом сегодня снова воскресенье… Такое впечатление, что жизнь ускорилась неимоверно и несется вскачь, постукивая на воскресеньях, как вагон поезда на рельсовых стыках. Кстати, резкое ускорение субъективного восприятия времени есть главное – иногда пугающее, иногда раздражающее, но всегда удивительное – свойство постаналитического состояния, в которое я ныне предсказуемо впал после двухлетнего марафона !тренинга персональной психоаналитичности». Таков уж современный «сизифальный психоанализ»: стоит только перестать толкать свой Камень к иллюзорной вершине и отпустить его, как он, подобно сказочному путеводному клубочку, постепенно разматываясь и ускоряясь, стремительно потащит тебя за собой к ведомой нам всем цели…

Но я как бы отвлекся (на самом деле нет, но об этом позже).
Итак – сегодня снова воскресенье и нам предстоит продолжить наши «воскресные чтения», где я, как вы все уже явно поняли, раскладываю приманки «живого психоанализа» для тех, кто ими еще или уже может прельститься. И потому мне и сегодня вроде бы нужен новый текстовый кусочек из моего архива, чтобы продолжить это наше уже традиционное занятие, не дать этой традиции угаснуть.
Это, опять же кстати, очень точная метафора современного состояния некогда, примерно лет 25 тому назад, ярким огнем полыхавшего в нашей стране психоаналитического пожара: груды обгоревших головешек (во всех смыслах этого слова), роясь в которых порою еще находишь тлеющий уголек и раздуваешь его для «прикуривания» теми, кто пожелает зажечь в себе этот огонь… И тогда наши воскресенья суммируются в воскресение того, что мне, как вы видите, так дорого и от очередной гибели чего мне так больно. Я уже возрождал некогда из такого же пепла этот огненный смерч, несущий в себе и угрозу, и радость; так что я знаю, что тут делаю и куда это, надеюсь, может привести всех нас. Ведь даже если «живой психоанализ» умер, мы-то – еще нет…
Ладно – довольно мессианского пафоса… Давайте вернемся к нашему очередному «воскресному стыку».

Дело в том, что сегодня не просто воскресенье, сегодня предпраздничный канун, преддверие таинства Обители Матерей, «женский день» нашей и без того праматеринской культуры…
Причем это не просто Праздник, одной праздностью и разрывом шаблонов «психопатологии обыденной жизни» тут не отделаешься. В этот день нужно приносить дары, искупать греховную вину, заслуживать прощения. В норме даже не спрашивая - за что?..
И потому я не стану сегодня умничать, не буду анализировать архаику символов и ритуалов связки гендерных празднований, которыми мы, почти как на мистериях в Элевсине, встречаем весну как пробуждение ото сна, как дар Холода и Смерти. Хотя, вы помните, у меня есть постоянно пополняемый текст «Психоанализ праздности», из которого я по поводу и без повода уже вытаскивал на поверхность вашего внимания разного рода отрывки.

Сегодня же я просто принесу свои дары на Жертвенник Матерей, как учил фрейдовский наставник Гете. И принесу, как и положено, самый ценный для меня дар – своего новорожденного Ребенка, свое лишь недавно если не завершенное (а завершенного у нас ничего не бывает), то вполне оформившееся Творение – «сизифальный психоанализ». Или, если украсть термин у гораздо раньше меня им выстрелившей Юли Решетниковой (Жюли Реше) – «некропсихоанализ».

Меня сегодня нечасто, но уже просят провести занятие по этой, последней из разработанных Фрейдом моделей психоаналитической теории и техники, ныне так остро востребованной и так сложно восстанавливаемой и актуализируемой.
И я вроде бы дергаюсь в ответ на эти запросы, по быстро себя остужаю простой истиной: умирать и снова рождаться нельзя научить, это все заложено в нас изначально. Тут можно только провоцировать «объятие с Танатосом» и вопрос: а что именно я для него могу сделать…

Можно, конечно, ждать для этого наиболее серьезного предлога – опыта личного умирания. Фрейд в 1935 году, в очередном предисловии к своей «Автобиографии», написал, как мы все помним, что именно опыт умирания и чудесного спасения из объятий Смерти в начале 20-х годов, сопряженный с переживанием опыта глобальной войны и глобальной пандемии, сподвиг его на создание своей итоговой модели психоаналитичности и новой модели психоанализа, как ее прикладного продукта.
А можно получить этот импульс извне. Но не от другого человека, ведь такой опыт «принуждения к общения со Смертью» не в чему, кроме яростного сопротивления, не приведет (и потому я никогда не стану преподавать некропсихоанализ, добром такое не заканчивается).
Тут нужен импульс иного рода – символическая и мифологическая провокация. Тут нужен набор запечатленных в образах переживаний Художника, открывающий перед нами Дверь в пространство запредельного нашей обыденности опыта.

Ссылку на такой опыт я вам сегодня и подарю.
Это культовый (для меня – несомненно) фильм Вима Вендерса «Съемки/стрельба в Палермо» (Palermo Shooting, 2008).

Посмотрите хотя бы вот этот отрывок – «сон об объятиях со Смертью» - который я нашел для вас на Ютьюбе – https://www.youtube.com/watch?v=u0kNHT6q928
Хотя весь этот фильм достоин пересматривания в режиме перманентного самоанализа.
Вслушайтесь в эти слова, всмотритесь в эти образы, завибрируйте под чудесную музыку («Mysteries»), под которую идут финальные титры…
И вы прочувствуете смысл того, на что я вам в последнее время постоянно намекаю и о чем напоминаю.

Вот такой подарок, такой Дар на уже курящийся углями Жертвенник обители Матерей.

P.S.
Ну а для тех, кто желал именно «воскресного чтения» - пропишу тут несколько советов, производных от моего переживания этой сновидческой кинопритчи.
Прежде всего – подумайте, не стоит ли повесить в своем кабинете репродукцию той картины – «Триумф Смерти» – визуальным комментарием снов, вдохновленных которой, как раз и является этот фильм.
Попробуйте также прожить и прочувствовать все сны этого фильма (а не только последний из них – «сон об объятиях со Смертью»). Там есть подсказка: «Каждый мой сон – это еще одна Смерть…». И там есть, помимо прочего, и фрейдовский «сон в публичном месте»: «Огромная зала полна гостей и для меня накрыт стол… Но я никак не могу дойти до этого стола. – Дойдешь – займи место и для меня…». Сходный сон о Смерти, из которого, как из семени, родился весь психоанализ, Фрейд, не любивший визуальнын эффекты, маркировал запахом падали - триметиламином…
И оцените по достоинству главное послание этой кинопритчи: Смерть – это на самом деле не только Женщина (и людям немецкой культуры и немецкого языка это принять не просто), но и Мать. И если Живая Мать рождает нас к Жизни, то Мертвая Мать рождает нас к Смерти… А живем мы, неся на своих плечах Мертвую Мать как ужасный и одновременно родной до боли груз.
Да чего тут много говорить – сами все увидите, если посмотрите весь фильм, а не только его финальный фрагмент.

И вот еще несколько самых близких мне сегодня реплик из этого фильма:
- Как узнать, что ты уже мертв: больше нет снов? Или, наоборот, видишь лишь сон?...
- Вот Дерево – как можно его остановить?
- Все нужно делать так, словно в последний раз…
- 1-2-3-4-5- и конец… Беги, если страшно… Но на самом деле мы не убегаем, мы идем куда-то, где еще никогда не были. Просто нужно кое-что взять с собой…
- Мне так хочется, чтобы все изменилось, все, абсолютно все… - Тогда сделай то, что пугает тебя больше всего. Это ведь Смерть?..

Ну и главное из того отрывка, ссылку на который я привел выше:
Смерть – это стрела из будущего, летящая на тебя …
Никто не счастлив, пока не умрет…
Сметь – это друг, проводник, хранитель времени…

Монологи Смерти:
Никто тебя не услышит, здесь никого нет, кроме тебя… И меня… Я внутри тебя и ты это знаешь… Это словно игра – перетягивание каната…
Я устал играть роль «плохого парня». Я – добрый и нежный, а люди считают меня жестоким… Самое большое заблуждение на этом свете – люди молятся, просят о помощи; я ее даю – а они меня ненавидят…

Сцена «объятия со Смертью»:
Я могу что-нибудь для тебя сделать? – Не верю своим ушам: этого вопроса мне еще никто не задавал… Ты можешь… Покажи мне, что ты избавился от своего страха и что ты это понимаешь. Окажи мне честь… - Как? – Расскажи обо мне людям, пускай они увидят меня внутри себя. Покажи им, что я живу в них, что мое лицо – это лицо каждого человека. Что ужасающий лик Смерти – это их выдумка

Ну и результат «объятия со Смертью»:
Впервые за долгое время я чувствую, что сейчас – это действительно сейчас…
Может теперь все будет длиться дольше… Может быть теперь я буду видеть тебя лучше… А ты – меня…

Ну и несколько скриншотов терапевтической процедуры «объятия со Смертью» в режиме некропсихоанализа:




ИЗ КАКОГО СОРА: ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕВОДА ОПИСАНИЯ НЕУДАЧНОГО ТРЕНИНГОВОГО АНАЛИЗА С ФРЕЙДОМ



Джозеф Уортис (Joseph Wortis)
«Фрагменты моего анализа с Фрейдом» (1954)

Джозеф Уортис - психиатр из Нью-Йорка. Родился в 1906 году в семье евреев – эмигрантов из России. В 1927 году закончил медицинский колледж в Йеле, затем обучался медицине в Вене, Мюнхене, Лондоне и Париже. В конце 1934-го и начале 1935-го года, будучи стипендиатом известного британского психолога и сексолога Хэвлока Эллиса (1959-1937), провел 4 месяца в Вене, где прошел с Зигмундом Фрейдом краткий дидактический анализ. Позднее он описал этот свой опыт в книге «Фрагменты анализа с Фрейдом» (Нью-Йорк, 1954), из которой и взяты публикуемые ниже (но не комментируемые, хочу предоставить читателям это удовольствие) отрывки, показавшиеся мне особо поучительными. Хотя вся эта большая книга достойна цитирования. Фрейд даже не подозревал о том, что вопреки правилам анализа скептически настроенный к возможностям психоаналитической процедуры доктор Уортис во всех подробностях записывал все, что происходило на анализе, отправляя отчеты своему «патрону» Хевлоку Эллису. И обсуждал с ним письменно каждую сессию (эта их переписка тоже вошла в книгу). Причем обсуждая одновременно и как участник и как посторонний наблюдатель. Последняя роль особо удалась Уортису в силу уникальности ситуации: он проходил свой "тренинговый анализ", не только не веря в психоаналитические мифы, но и не собираясь быть психоаналитиком. Практически выступая в роли лазутчика, выведывающего тайны психоаналитической процедуры, закрытые для посторонних. Эллис, интересовавшийся психоанализом, просто нанял этого молодого человека, чтобы узнать - а что же реально происходит за закрытыми дверьми психоаналитических кабинетов.
Фрейд был удивительным образом откровенным с Уортисом, хотя и раскусил его миссию. В своей книге доктор Уортис процитировал слова Фрейда о нем: «Он ничему не научился у меня, и я отказываюсь от всякой ответственности за его врачебную практику».
Психоаналитиком Джозеф Уортис, впрочем, так и не стал, специализируясь как психиатр в области инсулиновой шоковой терапии шизофрении, методикам которой тогда же, в 1935 году, обучился в Вене у их изобретателя Манфреда Закеля. Он и на анализ все время опаздывал, отправляясь на встречи с Фрейдом с лекций в венском Неврологическом институте. И возмущался, когда Фрейд полагал это проявлением сопротивления. Хотя зря возмущался – сегодня мы уже точно знаем, что стремление совместить психоанализ с достижениями нейронауки является ни чем иным как масовым сопротивление анализу (зачастую в среде самих психоаналитиков, приходящих в анализ как Уортис – рационально и прагматично, просто как в профессию особым образом работающего терапевта). Впрочем, в своих беседах, зафиксированных в данной книге, они эту тему часто обсуждали. Быстро поняв, что имеет дело с Посторонним, но не желая отказываться от фантастической по тем временам оплаты (Эллис выделил своему стипендиату 1600 долларов за 4-месячный учебный анализ, а, скажем, 40 долларов в год (!) в Вене получал опытный инженер), Фрейд превратил эти встречи в своего рода диспут, где проговаривал самые разные темы, включая политические вопросы. Как обычно в своей практике он использовал неудачный случай для исследования; в данном случае – для тестирования своих идей в общении с реальным, а не им самим придуманным (как в книге о «мирском анализе» 1926 года) Посторонним.

А вот и отрывки из книги, написанной в виде ежедневника:

09 октября 1934 года
Прежде чем начать Фрейд сделал предварительное заявление: для анализа требуется час в день, пять дней в неделю, и он начинается с четырнадцатидневного испытательного периода, в течение которого и врач, и пациент решают, хотят ли они продолжать. После этого предполагается, что анализ будет продолжен, хотя в действительности нет ничего обязательного.
«Для меня ученик в десять раз предпочтительнее невротика», - заключил он введение пренебрежительным жестом и тихим смехом. Затем он встал и протянул мне руку, которую странным образом сгибал в запястье; была то хирургическая контрактура или просто манерность, я так и не понял.
Я был направлен на кушетку. Фрейд разместился позади меня и начал небольшую лекцию о последующей процедуре, говоря в истинно профессорском стиле, раздельно и ясно, а я лишь вставлял периодически «Ja… Ja…». Наши разговоры с самого начала и до конца наших встреч шли на немецком языке.
Фрейд рассказал мне о важности своего расположения за изголовьем кушетки, необходимого чтобы обеспечить пациенту расслабление и свободу от ограничений. «Кроме того, - добавил он, - мне не нравится, когда люди смотрят мне в глаза». Затем он перешел к фундаментальному условию анализа: абсолютной честности. Я должен проговаривать буквально все, что приходит в голову: важное, неважное, болезненное, неуместное, абсурдное или оскорбительное. Он же со своей стороны гарантировал абсолютную конфиденциальность, независимо от того, какую свою тайну я раскрою: убийство, кражу, предательство или тому подобное.
Однако аналитику разрешается использовать материал, который он таким образом собирает, для научных целей, но в таких случаях он должен скрывать или замаскировать все, что могло бы раскрыть личность пациента. Предполагается, что аналитик ответит перед своей совестью относительно того, как использовать свои знания. «В подобного рода отношениях, - добавил он, - мы исходим из предположения, что каждый человек честен, пока не будет доказано обратное»…
Фрейд с самого начала заявил, что психоанализ потребует от меня определенной степени честности, что необычно и даже невозможно в der burgerlichen Gesellschaft (в буржуазном обществе); но я, напротив, никогда не думал, что мне нужно практиковать какую-либо особую степень открытости по сравнению с обычным поведением в обществе, в котором я жил, особенно с моими хорошими друзьями. Это зародило во мне сомнение: не ограничивались ли теории Фрейда тем типом европейского викторианского общества, в котором он, казалось, все еще жил? Мне стало любопытно, не является ли та жизнь, которую я прожил в Америке, не типичной для его аналитических подходов? Во всяком случае, удивительная для него открытость мне представлялась довольно типичной для людей моей социальной группы и моего поколения.
В остальном мой первый час оказался тревожным по двум основным причинам: во-первых, потому, что он угрожал возродить неприятные интроспективные мысли, которые ни к чему доброму в свое время меня не привели и мешали моей профессиональной работе, ведь и вправду мне было нелегко сосредоточиться на неврологической работе и других исследованиях, когда все мои самые тонкие чувства были возбуждены; и, во-вторых, потому что существовала неприятная перспектива развития того, что Фрейд назвал сопротивлением и что было совершенно естественной реакцией на происходящее, где суровый ветхозаветный Иегова сидел за изголовьем и спокойно оценивал меня, пока я говорил. И который, казалось, не только не прилагал особых усилий, чтобы действовать с гостеприимством или ободрением, но вместо этого бессмысленно нарушил наше дружеское общение тем, что, как мне казалось, было чрезмерным акцентом на денежных вопросах.

10 октября 1934 года
Второй день анализа. Я лежу на кушетке, Фрейд сидит позади меня, а его собака тихо сидит у изножья кушетки ... Это была большая собака, полагаю – породы чау-чау, точно я не заметил. Фрейд начал с того, что попросил рассказать о моих отношениях с Хевлоком Эллисом, которые полагал весьма важными для обсуждения. На самом деле это было не совсем так, он прервал мою попытку поговорить совсем на другую тему, но все же я подробно рассказал ему в деталях о том, как заинтересовался Эллисом, что я о нем думаю и насколько он воодушевляет меня и помогает мне. Затем я все же перешел к рассказу о себе и об истории ранних отношений с моей женой. Фрейд же, казалось, интересовался только Эллисом, время от времени задавая мне вопросы: врач ли он? когда я впервые встретил его? и т. д. Во время моего рассказа о юношеской дружбе с женой, омраченной моей смятением чувств и неуверенность в том, что смогу сохранить отношения с нею в период моей первой поездки в Европу на учебу, Фрейд прокомментировал: «In jeder Beziehung liegt eine Abhängigkeit, selbst mit einem Hund» (В основе любых отношений, даже с собакой, присутствует зависимость).
Говоря о манерах Эллиса и свойственной ему дружелюбной форме ведения дискуссий, я заметил, что он никогда не заходил слишком далеко, защищая свои собственные взгляды. «Er ist nicht rechthaberisch» (Он не уверен в своей правоте), - сказал на это Фрейд. Я ответил, что Эллис был склонен думать, что обе стороны в споре обычно отчасти правы. «Я бы сказал, - возразил Фрейд, - что в споре обе стороны обычно ошибаются».
На этой встрече я все же пытался поговорить на интересующую меня тему. Но Фрейд не реагировал. Мне показалось, что он плохо слышал, но не желал это признавать. Напротив, он постоянно критиковал меня за то, что я говорю недостаточно четко и громко.
«Вы все время бормочете, - сказал он с некоторой раздражительностью, имитируя мое «бормотание», - как это делают все американцы. Полагаю, это является выражением общей американской распущенности в общении, но в анализе порою это можно расценить как проявление сопротивления (Widerstand)».
Я сказал, что не думаю, что это применимо к моему случаю, что мне нелегко изменить многолетнюю привычку незамедлительно, но я постараюсь.
Затем я добавил, что, как я думал, невозможно позволить своим мыслям течь свободно, поскольку на меня, несомненно, повлияло само присутствие Фрейда и то, что связано именно с его личностью: темы сексуальности и невротичности. Он не прокомментировал это мое заявление, просто попросил продолжать. Мне же показалось очевидным, что мысли человека должны быть разными в разных ситуациях и что простое присутствие психоаналитика порождает тенденцию вызывать определенные мысли или воспоминания…
Ровно в 7 часов я замолчал и встал, чтобы уйти, сказав: «До свидания, герр профессор», но Фрейд не ответил, возможно, снова подумал я, что он меня просто не услышал.

17 октября 1934 года
Этот час был приятным и неформальным. Когда я вошел, в приемной стояла все та же красивая собака Фрейда, и горничная сказала, что это его любимица. «Когда собака не ест, герр профессор просто несчастен». В кабинет мы с собакой были допущены одновременно.
На этот раз я немного поговорил о политике, потому что это занимало меня, и Фрейд показался мне заинтересованным, хотя реагировал несколько уклончиво. Речь зашла о коммунизме, и я сказал: мне кажется, что Вы не против него, скорее Вы не за него. «Вот именно», - ответил он…

12 ноября 1934 года
В этот день я, к сожалению и действительно неизбежно, снова опоздал. «Это все Ваше сопротивление», - сказал Фрейд, но я изо всех сил пытался ему объяснить, что опоздание действительно было неизбежным. Но думаю, что я его не переубедил.
Потом он заговорил со мною о своей слабеющей энергии. «Когда человек стар, - сказал Фрейд, - чего можно ожидать?». Я возразил ему: «А чего ждать молодому человеку? Мы живем в печальном мире, все вокруг вывернуто с ног на голову и сгнило; война может начаться в любую минуту. Какие у молодого человека сегодня есть шансы почувствовать, что он может делать полезную работу на фоне этой огромной мерзости (Scheusslichkeit)?». «Мне очень жаль, - ответил он, что я ничего не могу сказать против этого утверждения, поскольку я его разделяю…».
Затем я говорил о разных обстоятельствах моего прошлого: о своих чувствах по поводу того, что я еврей, о своих взглядах на антисемитизм и о моих нередких мыслях о смерти. «Это довольно часто встречается у молодых людей», - отметил Фрейд. Что касается еврейского вопроса, он согласился с тем, что в Германии и Австрии евреи вынуждены сблизиться друг с другом и изолироваться под давлением извне. «В Англии, Франции и особенно Италии, - сказал он, - где евреев не притесняют, они все очень патриотичны»…
Больше мне сказать было нечего. Фрейд сказал мне говорить о чем угодно. «Просто позвольте своему разуму блуждать», - сказал он по-английски. «Не нужно говорить о том, что происходит с Вами сейчас», - добавил он. «При анализе в дело идет все, что угодно, поскольку речь идет о едином целом, а наша цель - увидеть структуру вашей психики, как это делает анатом с нашим телом».
Я говорил о разных мелочах, например, о своих особенностях и привычках, которые, как мне казалось, имеют значение. Я, например, рассказал, что иногда по рассеянности чесал голову или грыз ногти. «Вы должны избавиться от этой привычки», - сказал Фрейд. Из своих снов я ничего не мог вспомнить, хотя думал, что, должно быть, они были. Но я последовал совету Фрейда и не пытался вспомнить. В конце часа Фрейд, как обычно, тихо встал, и я молча последовал за ним.

20 декабря 1934 года
Сегодня Фрейд был действительно в очень хорошем настроении. Я начал с того, что мне приснилось, как я катаюсь на лыжах с женой.
«Собираетесь ли вы на каникулы кататься на лыжах?» - спросил он и поинтересовался – когда и куда мы собираемся. Я рассказал о своем сне, сказал, что вдали была вершина, с которой снег сказывался лавиной; и я истолковал весь сон как демонстрацию контраста между опасностью и покоем: опасностью разлуки и покоем единения с моей женой. Потом я заговорил о том, что в этом сне, возможно, проявилось и мое раздражение ходом анализа… Фрейд принял эту интерпретацию, так что я продолжил говорить о моих чувствах к нему: я чувствовал, что он не особенно хорошо со мной обращался, но, возможно, это была моя вина. В любом случае мне не следует судить о нем самом по его поведению в ходе анализа.
Фрейд принял и это. Я думаю, что он в целом одобрял такое отношение к себе. Затем он дал мне понять, что не заинтересован в том, чтобы критиковать или судить меня, даже в том, чтобы меня изменять. Он хотел научить меня анализу и устранить препятствия, стоящие на пути обучения.
Не совсем понимая его, я воскликнул: «Я стараюсь понравиться изо всех сил, но при этом я всегда ожидаю, что Вы меня вышвырните; на самом деле я не понимаю, почему вы продолжаете учить меня, если находите меня таким необучаемым. Вы боитесь оскорбить меня или делаете это из уважения к Эллису, по чьей рекомендации я здесь?».
«Это одна из причин, - сказал Фрейд, - но более всего я не хочу отказываться от того, что начал. Но Вы должны научиться принимать и прекратить возражать мне. Вы должны изменить эту привычку».
«Но я пытаюсь понять, я полагаю, что понять - значит простить - tout comprendre est tout pardonner», - ответил я.
«Это не вопрос помилования», - сказал он. «Это просто вопрос принятия. Лично я вообще не уверен, что эта Ваша максима верна. Мой сын как-то взялся критиковать немецкого аристократа за грубость с дамой. «Сэр, - сказал ему дворянин, - вы отдаете себе отчет в том, что я граф фон Бисмарк?» «Это объяснение, - сказал ему мой сын, - но в нем нет никакого оправдания».
«Что мне тогда делать?», спросил я: «Не говорить Вам того, что я чувствую?»
«Принимайте все то, что Вам говорят, обдумывайте все это и переваривайте. Это единственный способ научиться. Это вопрос le prendre ou le laisser – принять или отвергнуть. Проблема с Lehranalyse - учебным анализом - состоит в том, что ученику трудно предоставить убедительные доказательства, поскольку нет никаких симптомов, которые могли бы помочь ему их принять».
«Почему же я такой сложный субъект для обучения?»
«Я уже однажды сказал вам, что препятствием тут является Ваш нарциссизм, ваше нежелание принимать все то, что Вам неприятно».
«Знаете, - сказал я, это все звучит неубедительно, потому что до сих пор я не слышал тут о себе ничего, что было бы невыносимо неприятно». Вот так мы поговорили, и я в итоге сказал, что буду очень рад отказаться от своего нарциссического самомнения.
«Для меня это было бы весьма отрадно (erfreulich)», - заметил Фрейд.

21 января 1935 года
«Одна моя знакомая, - сказал я в начале этой встречи, - богатая американка, сейчас проходит уже пятый год своего анализа».
«Она должна быть богата, если может себе это позволить», - отметил Фрейд. И добавил: «Вопрос в том, насколько аналитики поддаются искушению удерживать своих пациентов так долго. И это вопрос медицинской этики, ведь злоупотребления возможны при анализе, как и в других областях медицины».
«За исключением позитивного переноса, - сказал я, - этого особого оружия, которое есть только у аналитиков. Во всяком случае, это поднимает вопрос о важности денег для пациентов при анализе».
«Теперь, - ответил Фрейд, - когда у нас есть бесплатные клиники при психоаналитических институтах, такой вопрос больше не возникает. Теперь любой человек может быть проанализирован; ему, возможно, придется немного подождать, но привилегия бесплатного анализа есть у каждого. Кроме того, у каждого аналитика есть несколько бесплатных пациентов. Например, здесь, в Вене, каждый аналитик берет на себя обязательство по бесплатному лечению не менее двух пациентов. При условии, что практикующий аналитик, как правило, может одновременно лечить в лучшем случае семь или восемь пациентов, Вы должны понимать, с какими значительным финансовым жертвами это требование связано».
В связи с этим я поднял тему о месте психоанализа в социально ориентированной медицине, но Фрейду это мое рассуждение не понравилось. «Психоанализ не подходит для государственного надзора, - заявил он, - и потому не применим в системе социального страхования; нынешняя система (чередования платных и бесплатных приемов) мне кажется наилучшей, так что нет причин для беспокойства по этому поводу. Тем более, что психоанализ - это не та область, где легко можно разбогатеть».
Фрейд заговорил об особом характере психоаналитической практики: «Аналитик вскоре научается без напряжения быть внимательным в многочасовом общении. Утомляет ведь только оригинальная мысль. Когда вы просто пассивно присутствуете, это ничем не отличается от того, что вы, скажем, сидите в железнодорожном вагоне и бесцельно наблюдаете проплывающие мимо детали пейзажа; тут все вроде бы интересно, но со временем учишься выделять только важное и достойное запоминания».
Я спросил Фрейда, трудно ли ему писать. «Нет, - ответил он, - потому что я обычно не пишу, пока что-то не созрело и пока я не почувствовал сильного желания выразить свои мысли на бумаге. Когда же мне приходилось писать на заказ – рецензии, предисловия, и тому подобное - это всегда было сложно»…

Отдельно процитирую то, чем символически закончился этот «психоанализ с Посторонним»:
«В заключение, - сказал Фрейд, - я расскажу Вам небольшой анекдот: Ицик был маленьким евреем, который пошел в армию, но не ладил с военной жизнью. Он обычно просто стоял в стороне и пренебрегал службой. Порох намок, пушка заржавела, а Ицик так ничего и не делал. Он был ленив, но офицеры знали, что он умен. И вот один из них, наконец, решил поговорить с ним. «Ицик, - сказал он, - тебе не место в армии. У тебя никогда ничего не получится, и мы все понимаем почему. Я дам тебе совет: купи себе собственную пушку и займись наконец делом!».
На этом час закончился. «Wir werden sehen - посмотрим», - сказал я, повернувшись к нему на выходе, и Фрейд усмехнулся».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С КОЛЛЕГАМИ (30.10.2015 - ‎Сергей Зубарев)



Владимир Медведев
Давно тянет написать умную анипсихоаналитическую книжку. Чтобы хотя бы для себя объяснить - почему по определению Фрейда непотопляемый корабль классического психоанализа так легко пошел ко дну, оставив после себя скопище плотиков и шлюпок с испуганными людьми, клянущими всеми известными им нехорошими словами утонувшего вместе со своим детищем конструктора этого "Титаника". И гребущими подальше от него, ибо воронка, оставшаяся на месте катастрофы, зияет и затягивает... Забавно, но эта усердная гребля, позволяющая удерживаться от падения в бездну, но ни на минуту не освобождающая от ее притяжения, и есть современный психоанализ. Движение вперед (куда - непонятно) с постоянным испуганным оглядыванием назад...

Сергей Зубарев
Книжку - не книжку, но серьёзную критику можно почитать у Поппера и Витгенштейна. Для критического переосмысления Лакана - читаете Фреге.

Владимир Медведев
Сергей, критику со стороны философов можно просто игнорировать. Это совершенно параллельная нам форма защиты от страха смерти, работающая в той операционной системе (сфере защитных рационализаций), которую мы считаем вторичной и которую игнорируем и в теории, и в практической работе. Психоанализ вырос на пустыре между философией и медициной, но одинаково чужд и первой, и второй. Правда в философии, как сфере любви к чужой мудрости, есть платоновская традиция, близкая психоанализу и стремящиеся не отстраненно описывать мудрость, а быть ею. Но Поппер с Витгенштейном от нее катастрофически далеки. Философская критика психоанализа - это фактически критика живого человека мертвецом. А еще точнее – критика человека автоматом…

Сергей Зубарев
Ещё в прошлом веке автомат играл в шахматы лучше большинства людей. Лишь единицы гроссмейстеров давали остальным людям иллюзию превосходства человека. Но на наших глазах пали Крамник и Ананд, так что  теперь даже такой иллюзии нет, а игнорирование может выглядеть жалким. Если один известный венец говорит другому известному венцу, что написанное им не имеет смысла, то высокомерное игнорирование выглядит невкусно. На стороне философии (аналитической философии - в данном случае) логика. А логика - не есть защита. По сути - он трансцендентна, и не относится к психике вообще, хотя может касаться отдельных человеческих голов. И уж если психоанализ претендует на нечто большее, чем быть формой защиты (религия куда более эффективна в этом смысле), то можно попытаться показать связь между психическим феноменом, той же защитой, например, и смыслом. Пока там зияет дыра, которая, хотим мы того, или не хотим будет взывать к заполнению. По-человечески можно защищаться, но логика автомата (хи-хи - машина Тьюринга) будет ожидать своё. Не лучшая метафора, но пока воспользуемся...

Владимир Медведев
О чем речь? Мертвое всегда сильнее живого, а искусственная логика - сильнее естественного хаоса. Именно поэтому необходимо четко отграничиваться от мира смерти. Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов...

Сергей Зубарев
Да! Но именно мёртвая вода исцеляет смертельные раны. Без неё и живая впрок не пойдёт.

Владимир Медведев
Мертвая вода структурирует и восстанавливает системную логистику, объединяя частички паззла при распаде. А живая, и вправду, работает только после мертвой. Но получается при этом лишь славный голем. Психоанализ же работает только с изначально и вечно живой целостностью. Я писал о том, что в этом его садистичность - анализировать, расчленять по-живому. И болью обозначать попадания в значимые зоны, требующие проработки. В зоне нашего профессионального интереса нет ни логики, ни смерти. Мы можем проинтерпретировать любую философскую систему как специфичную для культуры, эпохи и личности защитную рационализацию. Философы же способны лишь указывать нам на то, что пространство психоанализа не может быть описано рационально. И это не критика, это капитуляция.

Сергей Зубарев
Философия таки раз в тридцать старше психоанализа, жила до, жить будет и после. Да и не вся она направлена на рациональную его критику. Причём здесь капитуляция?

Владимир Медведев
Сергей, тут Вы не в курсе. Жаль, что не пришлось прочитать Вам мой любимый лекционный цикл по истории глубинной психологии. После архаических шаманские практик она достигла своей вершины, не достигнутый вновь и доныне, в жреческих школах и мистериях Эфеса, Мемфиса и Элевсина. А философия возникла только тогда, когда "мудрость" как совокупное знание этих таинств начало частично передаваться в систему подготовки социальной элиты. Но вне опыта мистериозных тренингов это "знание" было пустым, абстрактным. В таком виде оно нам и досталось. И если бы не психоанализ, я бы тоже ничего в нем не понял. Как ничего не понял, когда заканчивал в молодости философский факультет. В таком пустом виде им и жонглируют философские классики. За исключением "посвященных" - тот же Платон, как человек царского происхождения, прошел многолетний курс цикл обучения психологии бессознательного во всех трех жреческих центрах Средиземноморья.

Сергей Зубарев
Конечно жаль, что не довелось прослушать Ваш лекционный цикл. Не сомневаюсь, что получил бы знание вкупе с удовольствием. Мне очень близки Ваши намерения "утеплить" и "оживить" холодную мёртвую мудрость. Но я не вижу в этих оппозициях смертельного антагонизма. Философия худо -бедно блюдёт связность мира за пределами человеческого. Но если Вам не наскучил наш диалог, хотелось бы узнать Ваше отношение к ряду проблем, с одной стороны философских, с дугой - упирающихся в психоанализ.

Владимир Медведев
И каких, например? По большинству подобного рода проблем мое отношение очевидно. Я вообще достаточно ортодоксален, прозрачен и очевиден в своей профессиональной и мировоззренческой позиции. Именно потому я и не встречаю возражений в сетевых дискуссиях, даже если их специально провоцирую. Но с Вами, Сергей, я общаюсь с удовольствием...

Сергей Зубарев
Вот, например свобода воли. Проблема, которая номинально решается идеологически. Захотел Фридрих Великий судить дезертиров - повелел считать свободу воли существующей. Философия лишь, как кинооператор "держит рамку" меж волюнтаризмом и фатализмом. Какова, на Ваш взгляд, участь психоанализа в этом древнем споре?

Владимир Медведев
Славный вопрос, Сергей, для утренней разминки. Жаль, что философы бедны как церковные крысы, а то за ответ на него, как в математике за доказательство или опровержение гипотезы Пуанкаре, не менее миллиона бы давали… Ну да ладно, попробую.
Давайте начнем с того, что в психоанализе, как мы недавно это обсудили с Леонидом Броуде, принципиально нет истинного или ложного знания. Концептуальные положения формулируются и оцениваются в рамках решения практических задач, т.е. сугубо функционально. Все ответы на вопрос «почему?» у нас фиктивны (достаточно сослаться на бесконечность правильных интерпретаций любого содержания психики); все ответы на вопрос «как?» - условны и метафоричны (помните ремарку ЗФ по поводу столь любимом многими догматиками «динамической модели»: «Вот как устроена человеческая психика… По крайней мере – на этой картинке»). Но вот все ответы на вопрос «зачем?» - четки, определенны и сверхзначимы. Именно они составляют метапсихологический фундамент здания психоанализа.
Это первое. Второе предварительное замечание, без которого наш разговор не станет осмысленным, заключается в понимании психоаналитического концептуального свода как совокупности трех блоков, очень сложным образом координирующихся друг с другом и совпадающие в едином понимании чего-либо только в рамках тех самых «национальных психоаналитических школ», о которых относительно России мы так много говорим в последнее время.
Первый из этих блоков – универсальная для любой психоаналитической школы классическая фрейдовская «устрашающая мифология», сформулированная ЗФ в 1900-1905 годах. Она как раз и построена на тотальном отрицании «свободы воли». Она не играет словами и не выстаивает красивые силлогизмы. Она четко и последовательно проводит ревизию основных сфер личностного опыта (сновидений, фобий, аффектов, симптомов, остроумия, сексуальности, обыденных оговорок, описок, амнезий и пр.), а затем не менее последовательно вскрывает за ними некую силу, чуждую нашей сознательной воле, которая полностью детерминирует сферу нашей психики, включая сознание. Пробелов в этой детерминации нет – даже придумать произвольное число мы не в состоянии. Базовые метафоры этого блока известны – всадник на коне, несущемся в неизвестном направлении, кукла-марионетка, и пр. Цель этой мифологии – сформировать фундаментальную тревожность, оправдывающую существование ПА как социального института, как представительства этой «встречной силы», которая сама по себе невидима и принципиально неосознаваема, но ее воля доступна толкованиям при помощи особым образом подготовленных "медиаторов", т.е. как раз нас с Вами – психоаналитиков.
Итак, на первом, базисном уровне психоаналитической «теории» свобода воли отрицается абсолютно. Пойдем дальше.
Дальше у нас – прикладные методики, создаваемые для исследовательских целей. Классический психоанализ и тут выступает как профессиональный «душитель свободы». Дело в том, что ЗФ реально верил в БСЗ как «злобного и невидимого Бога» и искренне желал понять его волю и сформулировать оптимальные стратегии обращения с нею. Поэтому в своих советах коллегам, брошенным на передовую линию, где БСЗ являло свою волю (т.е. в сферу психоаналитической клинической работы), Фрейд отрицал свободу воли как у терапевта, так и у пациента. Что и было закреплено им в ряде «золотых правил» и в соответствующих оперативных техниках. Сознательные намерения, мнения и запросы анализируемого вообще в расчет не принимались и были объявления малозначимым фактором, который лучше вообще игнорировать.
«Современные психоаналитики», утерявшие смысл психоанализа и желающие стать одной из школ психотерапии, тут с Фрейдом не согласны. Они настаивают и на значимости (и свободе) своего волевого терапевтического замысла, и на формировании у клиента волевой и осознаваемой стратегии к изменению. Но об этих извращениях я уже наговорился в последнее время и еще буду немало говорить в ближайшем будущем, так что не будем на них особым образом останавливаться…
Третий блок психоанализа развертывается уже на четкой и определенной специфике управления (манипулирования) неявными детерминантами психической активности определенного культурного сообщества. У Фрейда это была центрально-европейская еврейская диаспора (так называемые «ашкеназы»), к которой он сам и принадлежал. И вот тут свобода воли впервые появляется как нечто позитивное и нанимает свое место на пьедестале как самый значимый для ПА постулат (а на практике – как самая важная для успеха массовая иллюзия. Контроль и управление массовыми процессами (а Фрейд ставил перед собой задачу облегчения ассимиляции еврейской общины в Европе, снятия у ашкеназов массовых аутоагрессивных симптомов, провоцирующих антисемитизм, а также – борьбу с сионизмом как опасным для нации коллективным психозом) невозможны без четкого волеуказания и придания ему статуса (иллюзии) свободного массового выбора. Но подобного рода вмешательство в волю коллективного БСЗ (а БСЗ, писал ЗФ в 1938 году, воздействует на нас только как коллективное начало) всегда будет иметь последствия в виде компромиссных симптоматических образований. И главное здесь – уметь «играть с БСЗ» настолько профессионально, чтобы искусственно формировать одни массовые симптомы и блокировать другие (читаем «Моисей и монотеизм»)
Ну вот. Вкратце – как-то так. Если нужны подробности – спрашивайте. Если знаете подробности – дополняйте. Если что не нравится – критикуйте…

Сергей Зубарев
Спасибо, Владимир, за столь развёрнутый ответ. Ну и вопрос, конечно, есть. Полуёрнический: как у БСЗ со свободой воли? Понимаю, форма вопроса не предполагает прямого ответа. Но проблема реализации воли и конкретного выбора. никуда не денется

Владимир Медведев
Сергей, тут вопрос веры, с одной стороны, и целенаправленного мифотворчества, с другой. С точки зрения рационального подхода, знания и концептуальности никакого БСЗ не существует. И увертки "коллег", рассказывающих нам сказки об "осознании БСЗ" и находящих корреляты этого "понятия" в глубинах нашей памяти, достойны лишь сожаления... То же БСЗ, которое мы придумали и веру в которое интегрировали в современную нам культуру (ЗФ сравнивал эту веру с чумой), может иметь любые атрибуты. Какие нам понадобятся для решения целевых задач (а в каждой культуре они различны). В рамках классического психоанализа, опирающегося на иудаистскую традицию, БСЗ обладает абсолютной свободой воли. Причем воля эта сугубо деструктивна по отношению к индивиду, его персональным жизненным целям, к структуре и содержанию его индивидуальной психики.

Сергей Зубарев
Замечательно, это обнадёживает. Перейдём к психофизической проблеме?

Владимир Медведев
Давайте сначала Вы... А я послушаю.

Сергей Зубарев
В несколько приёмов: Попытка артикулировать ту же проблему как психофизиологическую мне кажется неудачной. как будто физиология содержит ключ к ответу. Удобный полигон, но не более того. Мышца может сокращаться под сознательным контролем или без него., Или даже вообще без участия психики. Но нет сегодня даже вразумительного подхода к проблеме взаимодействия двух начал. Шишковидная железа Декарта - наиболее показательный курьёз. ПА и глубинная психология вообще, вкупе с "академической" ничего, на мой взгляд, принципиально нового не дали, только обозначили способы обхода. Для меня эта проблема представляется сфокусированной не между психическим и физическим, духовным и материальным и пр., а между пространственным и временным. Язык ПА пространственнен. Метафоричен, но пространственен. Мне видится в этом уже следующая проблема, не обсуждаемая.
Иногда возникает сожаление, что ЗФ не освоил, не принял идею информации. А ведь труды Ампера ему были уже доступны. Вместо этого он клюнул на доступную идею энергии, причём в замшелой субстанциальной форме. Результат, на мой взгляд, был нехорош.

Владимир Медведев
Сергей, что-то Вы надолго задумались... Или это все? С мозгом мы уже разобрались давно и деятельно, начиная с фрейдовских, рано впрочем преодоленных, соответствующих иллюзий, заканчивая делегированием в сферу нейропсихологии самой одаренного отечественного психоаналитика А.Р.Лурии. Но вот с телом все не столь однозначно и далеко не просто. Телесные диспозиции и провокативная телесная символика в классическом психоанализе определяют собой всю архитектонику и теории, и метода. Глубина фрейдовских телесноориентированный метафор (скажем - из "По ту сторону ПУ") поражает... А Вы лишь сожалеете и хулите. Почему? Нельзя ли поподробнее?

Сергей Зубарев
Возможно , я просто не понял глубину фрейдовских телесноориентированных метафор. В "По ту сторону ПУ", мне показалось, он просто мечется между представлением о смерти, как терминальной цели, и просто эпифеномена жизни. Иногда создаётся впечатление маневров школяра, который тщится оставить себе напоследок лазейку для "правильного" ответа. Постмодернистских навыков ведь у него ещё не было, и быть не могло. Метапсихология его, на мой взгляд, захромала, когда он попытался из зависти к экономистам (в 19 веке они вышли на достойную высоту осмысления с маленьким дефектом у Маркса) и физикам-механикам, занятым расчётом паровоза, притянуть за уши в ПА "экономику" и "энергию", фатально отяготивших его метапсихологию.

Владимир Медведев
Давайте так сделаем. Я сейчас пишу и через пару дней закончу большой комментарий по поводу манифеста Мариано Горенштейна "Последний психоаналитик". Если в профильной психоаналитической группе его обнародовать не удастся, то доведу его содержание до своих друзей. Тогда и поспорим. Дело в том, что для нас, психоаналитиков, сколько бы нас еще не осталось, Фрейд жив и мы отстаиваем и развиваем созданный им мир. Каждый - в меру своих сил и возможностей. И не очень приятно, когда ни за что, ни про что основы нашего мировосприятия и нашей деятельности так небрежно и пренебрежительно пинают те, кто даже пару-тройку десятилетий не потратил на их изучение и вживание в них...

Сергей Зубарев
Владимир, конечно, отвечайте когда Вам будет удобно и желательно. Мне, право, неловко своим скепсисом в отношении некоторых частностей, отвлекать Ваше внимание. Я решился изложить Вам всего лишь некоторые мучительные для меня нестыковки… Увы, я не свой среди психоаналитиков, и среди философов чужой, и на театре маргинален, и в литературной среде...Никаких серьёзных общностей за мной не стоит. Может быть не стоит тратить время на единичную девиантную точку зрения...

Владимир Медведев
Любые девиации суть ростки грядущей нормы… Их нужно только защитить и дать им время.

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С КОЛЛЕГАМИ (03.07.2016 - ‎Сергей Зубарев)



Сергей Зубарев
Владимир! Никак не могу встроиться в дискуссию о свободе воли, которая мне важна не только теоретически. Видимо, подоспел очередной выбор. я его совершу сам, и не важно чем он будет детерминирован. Интересным мне показалась тема свободы в художественном творчестве. У В.Руднева есть интересная статья, в которой он текст прямо противопоставляет реальности. Но это к слову. В создании художественного текста вдруг обнаруживается своя специфика несвободы. Хрестоматийно изумление Пушкина своеволию Татьяны Лариной, которая, не посоветовавшись с автором, взяла и вышла замуж. Таких примеров множество. Если автор своевольно напечатает нужные ему буковки вопреки "логике текста", "высшему велению", чему ещё?.., текст отомстит сразу своим абсурдом и нехудожественностью. В театре текст ткётся физическими телами актёров, голосовыми связочками, в частности, и если актёр попытается своевольничать в угоду тренду, мейнстриму, рынку, чему угодно, то тельце его может воспротивиться: связочки вдруг подсядут, и фальшь резанёт уши всего зала. Свобода воли оборачивается анекдотическим выбором между инсталляцией и хэппенингом. Если насрать соседу под дверью, позвонить и убежать, это будет инсталляция. Если остаться, случится хэппенинг.

Владимир Медведев
Да мне и самому в нее уже не так просто встроиться. Там пошел классический вагонный спор прямо по песне Макаревича (причем спорщики эту песню знают и на нее ссылаются).
Помните:
А первый кричал: куда хотим, туда едем,
И можем если надо свернуть.
Второй отвечал, что поезд проедет
Лишь там, где проложен путь.
И оба сошли где-то под Таганрогом
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей
Я им намекнул, что «выйти под Таганрогом среди бескрайних полей» означает – умереть, и что никакой иной модели «ухода по своей дороге», т.е. подлинной реализации иллюзии свободы воли, у нас просто нет. Но они все равно продолжают спорить, таская из мира иллюзий и из мира знания, как более или менее систематизированных рационализаций, защищающих от травматического соприкосновения с границами этих иллюзий, все новые и новые аргументы в защиту своей «свободы». Это как спор верующего и атеиста, доказывающего отсутствие божественной воли. Спор – не имеющий смысла, потому что атеист изначально в проигрыше, даже если формально, с позиции логики и естествознания, он прав. Потому, что, в отличие от верующего, он проводит свою «вагонную жизнь» в постоянной тревоге, потому что фоново одержим деструктивными страстями и аутоагрессивными разочарованиями, а в «бескрайние поля под Таганрогом» он уходит в тоске и одиночестве.
Кстати, я планирую развить эту «вагонную метафору» в жанре былых психоаналитических пятниц на материале песен из культового фильма «Ирония судьбы». Там очень много отсылов психоанализу, описываемом как «купе курящее», где выпытывают про твое прошлое и настоящее. А само аналитическое состояние метафорически подается очень точно и тоже в «вагонном стиле»: трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…

Но это все уже не так интересно, как Ваши мысли о свободе и несвободе творца. Т.е. человека, который искренне поверил в то, что создан по образу и подобию Бога и готов уподобиться последнему в самом главном – в длящемся акте творения. В том, чтобы создать свой мир, заселить его гадами и тварями, посмотреть и сказать, что это хорошо… Насколько свободен этот человек? И человек ли он уже?
Вы пишите о сопротивлении материала. Но это ли главная проблема? Актом потопа Бог показал алгоритм реализации своего разочарования сотворенным. Рукописи прекрасно горят, а актеры могут отыгрывать свои инфантильные импульсы в сундуке другого Карабаса… При чем тут материал? Ведь речь идет исключительно о самом творце, о границах его свободы. А эти границы всегда внутри, внешний материал вторичен. Не случайно же я вбросил в эту дискуссию интервью с Олегом Каравайчуком, великим композитором, недавно ушедшим от нас.
Ведь творчество – это непосредственное общение с Божеством.
Обычные люди, в норме бегущие зоны креативности как чего-то опасного и болезненного, реализуют волю БСЗ в массе, обеспечивая выживание и воспроизводство человеческого муравейника. Для них и сформированы внешние, культуральные формы контроля, вторичные по отношению к факторам первичной, глубинной детерминации. Тут все понятно – вспомним «Матрицу» и псевдовыбор двух таблеток, двух возможностей – жить в мире иллюзий или оторваться от матрицы и обрести сомнительное счастье психотического кошмара. Различие тут только в природе субъективного переживания, но принципиальной разницы нет – коллективный психоз комфортнее, но по сути ничем не лучше персонального…
Но ведь есть еще и третья таблетка. О ней Вы и пишите. Пойду-ка, выпью кофе, продолжу чуть позднее…

Ну так вот… Продолжаю. Недавно в своем психоаналитическом дневнике я обозначил психоанализ как принуждение к непосредственному самоотношению, не преломленному через культурную среду. Это и есть «третья таблетка». Анализанд, активно проходящий психоанализ в присутствии эксперта, как бы вправляет вынужденный вывих, возвращаясь в исходное и естественное состояние «образа и подобия Божества». Он творит перманентно и естественно, творит самого себя. Он проходит за ту маленькую дверку в стене, на которой, помните – у Гессе, расположен «магический театр только для сумасшедших». Свобода, особенно – свобода творения, тут абсолютна. Но назад пути уже нет, хотя никто еще из тех, кто сюда проник, о бегстве не думал. Жаль, что так мало «коллег» решается пройти через эту дверцу. Зовешь их, зовешь, заманиваешь «чудесными плодами и прекрасными цветами» (помните – у Фрейда в «Тотеме и табу»), а они предпочитают тусоваться по ту сторону стены и за деньги не пускать никого туда, куда и сами боятся проникнуть.


Сергей Зубарев
Увы. Там очень страшно. Зрячая ницшеанская бездна, которая уже вгляделась. Все социальные неурядицы - вздор.

Владимир Медведев
А вот тут не соглашусь... Страшно, это лишь поначалу. Мне, например, было не просто страшно (кто меня знавал в период этой трансформации, т.е. в начале 90-х, не даст соврать, я тогда просто сочился фобийностью, загружая ею всё и всех), но и соматически очень больно. Но это быстро проходит. А страх исчезает сразу же, как только ты понимаешь, что назад дороги нет и жить теперь придется так и тут. И не нужно больше страхом давить желания и влечения. Мир оборачивается, и ты теперь живешь в сновидческой, т.е. в подлинной, реальности. Где все наоборот, где есть Бог, а значит - все позволено...

Сергей Зубарев
Где есть я, там нет смерти, где есть смерть, нет меня. Проходили. Владимир, говоря о страхе, точнее даже ужасе, я имею в виду тех, кто не решается шагнуть, или делает это в режиме тест-драйва: прокатился и вышел. Что до себя, я так же живу. Больно, но выбора особого нет. Есть небольшой - в опциях. Но ещё Сократ говорил: "В этой махине есть множество опций, которые мне не нужны». В общем, о том же.

Владимир Медведев
Все понял и принял, кроме софизма о смерти. К чему это Вы? Тут ведь не философское словесные игры, а живая жизнь. Хотя признаю, сам я философа из себя выдавливал долго и с переменным успехом. Что же касается страха смерти, то это ахиллесова пята Фрейда, а не психоанализа. Многократно утверждал и утверждаю, что в психоанализ лишь входят через идентификацию с ним. Но понять и принять психоанализ можно, лишь проработав фрейдовскую психопатологию, его фобии и уязвимости, и освободившись от них. И там, где есть Я, там и есть смерть. Ну и что тут страшного? Нужно просто выйти за пределы этого Я... Мне при рассуждениях на эту тему всегда помогает метафора фонарика. Если мы всегда смотрим туда, куда он светит (а так и устроена наша Я-центрированная психика, генерирующая феномен сознания), то у нас возникает иллюзия, что весь мир (в данном случае – мир психического) пребывает в том небольшом участке, который в данный момент освещен лучом этого фонарика. Выйти же из плена этой иллюзии можно только одним способом: обратить внимание на все то, что находится за пределами этого луча, т.е. на то, что в психоанализе мы называем БСЗ…

Сергей Зубарев
В этом софизме, действительно, приведённом лишь по формально-логическому подобию Вашей фразы, смерть понимается как трансценденция, солипсически не воспринимаемая. Так-то конечно, смерть есть, и она заставит себя пережить многократно задолго до своего окончательного прихода. Но по жизни мне очень помогает суфийская притча о рабах и хозяевах страха. Очень эффективно действует на недоброжелательных собеседников.
Вы писали, Владимир, что мы со Светой упорствуем в играх со смертью. Опуская массу деталей, не нужных здесь, скажу только одно: для меня сейчас главное: НЕ ОБЕРНУТЬСЯ. Тогда, возможен благополучный исход. Ничо так задрал? Не могу по-другому. В любом случае: Не пить из Леты. Ни сейчас, ни потом. Но как же колбасит, плющит и штырит...

Владимир Медведев
И все же, возвращаясь к теме – свободны ли мы, творцы самих себя, в том мире, в котором телесно и социально продолжаем жить? Можем ли мы (да и нужно ли это нам) реализовать свой обретенный креативный потенциал как говорится «в миру»? Там, где моль и ржа истребляют, а воры – подкрадываются и крадут…
И да, и нет. Не творить теперь мы уже не можем, и Вы сами, как это очевидно, убедились, что истинное вхождение в психоанализ вскрывает неисчерпаемые творческие ресурсы. И эти ресурсы, Вы правы, они не наши, они сами по себе. Это как океан, Таласса, в который смог вернуться тот, кто взращен в океанической по своему составу амниотической жидкости материнского лона.
Нужно ли (не говоря уже о том – можно ли) эти ресурсы опредмечивать и социализировать? Писать книги, ставить спектакли, выходя в социум в некоей ролевой маске? Т.е. из зоны свободы переходить в зону сверхдетерминированности, зависимости и контроля.
Для Вас у меня нет ответа. Для себя я пока что отвечаю на этот вопрос отрицательно. Что бы мы ни сотворили под дверью нашего соседа, для него наши ценности все равно будут дерьмом. И неважно – убежали мы после акта творения, или же ждем заслуженных (как нам кажется) аплодисментов. Результат будет один и тот же – возмущение и агрессия. Под фоновым воплем – сдохни, тварь, не искушай нас свободой… В моем случае «коллеги» еще добавляют обычно – сдохни и забери с собой вонючий труп своего Фрейда.
Такие дела…

Сергей Зубарев
Не помню название этого племени, оно и в Африке племя, но там вонючие трупы опочивших близких съедают дочиста, рационализируя это тем, что негоже самое ценное в землю зарывать, или сжигать, или там птицам скармливать. Так что труп З.Ф. едим, смакуя!

Владимир Медведев
Мы уже обсуждали это в скандальной группе по расширению русскоязычного психоаналитического поля. В связи со статьей о "Последнем психоаналитике". Там было много отличных мыслей. Сходите туда, рекомендую. Сам я туда не ходок, больно уж рьяно они хоронят психоанализ, буквально заживо...

Сергей Зубарев
Может быть, они считают, что сеют? Скажу, пожалуй, свое слово за свободу воли, но не как за произвол и волюнтаризм, а как тщательно подобранны к своему желанию адекватный инструмент. Таковым инструментом может быть внешняя помощь. В том числе - божественная. Этот свободный выбор осуществляется не как холодный технологичный расчёт, а как истерика, бред, жест отчаяния, нечто невразумительное и случайное. Противоречие? отнюдь...

Владимир Медведев
Пожалуй, что соглашусь... Только заменив божественное на демоническое. Да, демоны правят нами, но есть выбор - отдаться во власть их позывам, или же - продолжать сопротивляться, подавляя, трансформируя, сублимируя, смещая по цели эти порывы. И расплачиваться за это телесной и психической патологией. Тут ведь есть еще и тема ответственности. Ответственен ли тот же Чикатило за свою одержимость демонами? Да, но лишь в рамках выбора между тяготами человечности и демонических радостями. А что же Бог? Он то куда смотрит? А Бог - это тоже демон, но несколько особый. Заключив завет с ним, мы создали на базе его влечений каркас нашей цивилизации. Создали убежище, в которое всегда можем спрятаться тогда, когда нам грозит одержимость иными демонами... Нечто подобное когда-то произошло в ходе знаменитой «революции замков» в средневековой Европе. Когда вместо войны всех против всех («белые придут – грабят, красные придут – грабят») появился некий «стационарный бандит», завивший: только я буду вас грабить и никому больше вас грабить не дам…

Сергей Зубарев
Можно заменить божественное на демоническое. Прямо под напёрстком. Можно предложить такую вариацию: свобода в том, к какой "крыше" обратиться… Бог, как "крыша" от демонов чаще обращается к художникам (в широком смысле). Тогда он велит творящему делать его, божественное. Косвенный, но необязательный признак здесь - красота. Но демоническое в творящем уже было. Демоны уже захватили в плен жертву, активно воплощающую их волю, творящую демоническое. И потому Бог, как "крыша", берет так много за свою работу.

* * * * *

P.S. Для того, чтобы больше не возвращаться к этой дискуссии о свободе воли, приведу здесь некоторые свои размышления на эту тему того же периода, т.е. июня 2016 года:
«Когда мы начинаем работать в области базовых иллюзий (типа иллюзии свободы воли, иллюзии интерсубъективности, или же, не дай Бог, иллюзии существования независимого от нас "внешнего объективного мира"), вера является единственным инструментом, который тут можно использовать. И наши оппоненты - в данном случае уважаемый Дмитрий Леонтьев с его проповедью когнитивного волюнтаризма - тоже ведь стоят только на вере. Итак - вера против веры? Нет, это неверная (простите за невольный каламбур) формулировка. Почему? А потому, что у нас не просто вера, а вера деятельная, экспериментальная, основанная на чудесах, поставленных на поток. Мы выстраиваем культ невидимого, но живого Бога. Причем, не придумывая его, а опираясь на многотысячелетнюю традицию различных форм глубинной психологии как практики неявного, ненасильственного управления людьми. Мы знаем злобный характер нашего Бога, знаем, как он карает за непослушание или противодействие его воле, можем облегчать страдания таких вот ослушников, приносящих нам свои страхи и производные от них страдания. Более или менее облегчать, но не исцелять. Как можно исцелить сотворенное от власти Творца, полностью детерминированное от воли Господина? Ну а кто в данном случае противостоит нам? Провокаторы бунта против тотальной власти над нами Бессознательного как невидимого Бога, провокаторы губительных иллюзий, ведущих в мир персональной и массовой психопатии... Провокаторы, которые, в отличие от нас вообще не имеют под своей верой никакого опыта, выдвигая ее в виде голой идеологии квазилиберального толка. Как же можно пройти мимо такого безобразия? Как говаривал наш коллега из Назарета - по делам их узнаете их... По делам мы имеем дело с нашими открытыми антиподами, сеющими своей пропагандой возможности свободы от глубинной детерминированности для «мыслящих субъектов» семена персональной и массовой психопатии (типа, например, описанного еще Паулем Федерном «революционного психоза»). Казалось бы - и слава Фрейду! Они сеют тот урожай, который нам пожинать… Да, если бы наш психоаналитический проект был просто бизнесом, то так оно бы и было. Но в качестве гуманитарного проекта, и в качестве людей, не желающих видеть страну (в данном случае Россию), вновь одержимую саморазрушительной психопатией, мы не должны нейтрально смотреть на массированную пропаганду деструктивной идеологии такого патогенного уровня. Даже, если она маскируется под академическую психологию...
Либеральная парадигма, на фундамент которой мы тут посягнули, формирует из иллюзии свободы воли некий фетиш, объект новой веры. И не стоит, коллеги, искать ему, этому фетишу, обоснования. Их нет нигде, кроме сферы непосредственного индивидуального переживания. Переживание свободы воли приятно, а сверхдетерминированности - фобийно и некомфортно. Вот и все, чего тут спорить. Вроде бы, но спорить надо. Поскольку любая иллюзия имеет свои края. Данная иллюзия, иллюзия свободы воли индивида, очень опасна и для самого индивида, и для социума; и потому она ограждалась и регулировалась (с самого момента своего зарождения) многочисленными формами дисциплинаризации - семьей, школой, армией, фабрикой, клиникой и пр., а также - религией. Последняя как раз формировала мировоззрение "тварности", сотворенности человека, его тотальной подчиненности внешнему для его Я всемогущему контролю. Бог – это и есть целевой архетип подавления свободы воли и сохранения тем самым не только самой возможности человеческой социальности, но и самой жизни людей. Ведь как только появляются вопрошания типа: тварь я дрожащая или право имею, тут же проливается чья-то кровь... Короче, читаем "Преступление и наказание", акцентируя внимание на финале и на монологах Порфирия Петровича... Эту бесовщину, разоблаченную еще классиками, нужно знать в лицо. И помнить, куда ведут людей эти бесы.
И все же, упомянув тут Федора Михайловича, хочу заметить, что Раскольников зарубил старуху-проценщицу и сестру ее Лизавету не в порыве свободы воли, а в горячечном бреду, подчиняясь неосознаваемому порыву ненависти к собственной матери и сестре. Почти как у Фрейда с его "покушением на старушку"... Тут и негативный Эдип, и денежный фактор, много чего наложилось на его либеральный "комплекс Наполеона". Но это уже другая и длинная история, уже проработанная нами на Психоаналитических пятницах.
Подводя черту под дискуссией, хочу отметить, что либеральный волюнтаризм все же возможен. Но не в ментальной сфере, а в сфере художественного творчества. Где человек и вправду может оборвать нити детерминации и даже каузальности, воспарив в потоке абсолютной свободы. Но это возможно не для каждого, а точнее - лишь для единиц т.н. "социализированных психотиков". Выход за пределы сверхдетерминации возможен только в этом направлении. Но и в этом случае он иллюзорен. Ведь творец тоже не обладает свободой воли, он просто отдается на волю течения бессознательных импульсов, не сопротивляясь им, не рационализируя и не социализируя их. Как психотик... Какая тут наука? Да и при чем тут вообще наука, представляющая собой один из вариантов фобийной защиты от "реального психического"? Какая наука может быть, скажем, в том же психоанализе, где все уникально, где нет обобщений, где запрещено использование даже вчерашнего материала, поскольку сегодня анализ проходит уже иной человек, чем вчера».

В конце этой дискуссии меня спросили прямо – «А Вы как себя позиционируете - обладающим свободой воли или нет? Вы свободный субъект?».
Пришлось честно ответить: «Свободный субъект - это мертвый субъект... А я вроде еще жив. И активно реализуя свое Я, каждый раз выстраиваю компромиссное образование на базе множества явных и неявных детерминантов. Ошибусь разок - получаю аффект. Ошибаюсь в системе - ухожу в сторону болезни и смерти. Последняя дорога и есть та самая "свобода" о которой вы спрашиваете. Другой свободы нет и быть не может. Некоторых из идущих по этой дороге нам удается спасти. И этим мы гордимся. Как и присказкой о том, что психоаналитик - это профессиональный душитель свободы... Кстати, чтобы Вы не очень размахивали в полемическом задоре этим "субъектом", напомню, что "subjectum" по-латыни это - нечто, брошенное вниз, положенное в основание. А отнюдь не таинственное для меня существо - беспричинно катектирующий актор, на роль которого Вы меня соблазняете согласиться... Но я не соглашусь - здоровье дороже. Соглашусь же, пожалуй, с тем, что я, как впрочем и все остальные люди, являюсь "живым несубъектом". Иначе говоря - я не субстанционален... Уффф, как-то сразу полегчало, честное слово... Ну а если без шуток, то я уверен в том, что эта позиция не просто соответствует реальности, она к тому же чрезвычайно комфортна. А все страхи, которые мы тут обсуждали, обитают "по ту сторону забора" - в зоне обитания искателей свободы воли, которую они ловят, как покемона, забывая, что это лишь оперативная иллюзия.
Свобода же воли – это всего лишь словесный конструкт, набор означающих, формирующих защитную рационализацию. На самом деле "упрямых приверженцев принципа свободы воли" очень мало и практически все они либо арестовываются, либо госпитализируются в периоды кратковременного или же длительного зависания в этом состоянии. Остальные же просто живут иллюзиями и не способны заглянуть за "покрывало Майи". И я тут никого не осуждаю и никого не поучаю. Проблема тут в том, что любые мои советы и встречные поучения тоже - слова, слова, слова... А ведь не в дискурсе, а в тишине из обычного человека рождается психоаналитик, способный творить вокруг себя измененные состояния сознания и, вбросив некий стимул для трансформации, молчать, не вступая в диалог, но отслеживая реакции. Реакции эмоциональные по характеру и резистентные по содержанию. Так что я тут тоже, пожалуй, помолчу и подожду. А вдруг... Но вряд ли. Дело в том, что для запуска этого таинства нужна особым образом организованная телесная диспозиция. А в данном нашем виртуальном пересечении это невозможно... Увы».

С ЮНОНОЙ, А НЕ НА АВОСЬ… (в продолжение цикла "Из какого сора...")




Вы, мои уважаемые Читатели, очевидно, уже заметили то терминологическое затруднение, которое я испытываю, рассказывая в этой книге о человеке, проходящем свой анализ на кушетке в психоаналитическом кабинете.
Мне не хочется его называть «пациентом», как это делал Фрейд по обыкновению своей врачебной профессии и присущих ей языковых штампов. В психоанализе ведь никто никого не лечит, и никто ни от чего не лечится; просто два человека отправляются в совместное путешествие, в ходе которого они много чего переживут вместе и по итогам которого они оба изменятся.
Есть в употреблении у современных психоаналитиков еще и термин «анализанд», но он, скорее, относится к тому анализирующему себя человеку, кто выбрал путь исключительно тренингового анализа, в настоящее время по большей части формального и регулируемого чисто количественными, а не качественными критериями его прохождения. Последнее обстоятельство делает этот термин неопределенным с точки зрения его содержания и потому я также избегаю его использовать; по крайней мере здесь, в этой книге, где мы рассуждаем о содержательной, а не формальной, стороне психоанализа.
Так что, поразмышляв над этой проблемой и не желая «плодить сущности» и придумывать новые термины для феномена, ныне являющегося уже традиционным, я остановился на выражении «психоаналитический клиент», которое и стану далее использовать. К тому же термин «клиент» свой первичный смысл заимствует из института античной «клиентеллы», т.е. особых длительных отношений «патрона», как защитника, советника и покровителя, и его «клиентов», как тех слабых и требующих поддержки людей, которых он обязался опекать, оберегая от бед, и консультировать, оберегая от ошибок. Подобного рода отношения, конечно же, не в полной мере аналогичны психоаналитическим, поскольку аналитик не консультирует, а его клиент не слушается советов; возникающая же неизбежно в анализе «клиентская зависимость» в норме является поводом для проработки, а не основой аналитического общения. Но все же такая терминология выводит нас за пределы границ терапии, определяемых отношениями влача и пациента, что в данном случае главное.
Ведь психоаналитик и вправду не лечит. Более того – в аналитическом взаимодействии его роль по большей части пассивна. Он не вмешивается в аналитический процесс, порою только исследовательски его проясняя, придавая смысл рождающимся в анализе желаниям, образам и словам (причем рождающимся также и у него самого). Главная же роль психоаналитика в другом: он сопровождает клиента в его «путешествии», обеспечивая безопасность процедуры и отыгрывая либо отцовскую защиту (это линия Фрейда и его последователей), либо – материнскую заботу (это линия школы Шандора Ференци).

Подобного рода рассуждения на тему выбора рабочей терминологии неизбежно акцентируют внимание еще и на тех языковых штампах, которые сложились в русскоязычном психоанализе при описании природы и организации «психоаналитической процедуры». У нас странным образом прижились и закрепились прямо противоположные ее смыслу описательные словесные формулы, типа «проводить анализ с клиентом» или «проходить анализ у психоаналитика». Мы так говорим по установившейся традиции, хотя это в корне неправильно (а сама языковая формула эту языковую неправильность трансформирует в неправильность организации психоаналитической техники). Психоаналитик не проводит анализ, а присутствует при прохождении анализа своим клиентом (Андерсен описал природу этой позиции аналитика – в ее отцовском варианте – в своей первой авторской сказке «Дорожный товарищ»); клиент же проходит свой анализ не у психоаналитика, а с психоаналитиком, как со своего рода умудренным опытом спутником. Последнее обстоятельство, кстати, всегда подчеркивается в иноязычном словоупотреблении, описывающем «аналитическую ситуацию». В частности, одна из самых интересных и информативных книг на эту тему, воспоминания американского психоаналитика Абрама Кардинера, так и названа: «Мой анализ с Фрейдом» («My Analysis with Freud»).
Эта роль психоаналитика как умудренного опытом спутника того, кто решается спускаться в Бессознательное как царство теней, фантомов из прошлого, которые оживают в магическом пространстве аналитической сессии, подобна роли Вергилия, ставшего проводником по всем кругам Ада для Данте в его «Божественной комедии». Впервые в аналитической литературе эту метафору привязал к психоаналитической процедуре Ролло Мэй, американский психоаналитик и экзистенциальный психотерапевт, в главе «Психотерапевт и сошествие в Ад» своей известной книги «Взывая к мифу» (1991). В России же эта метафора была подробно раскрыта психоаналитиком из Екатеринбурга Сергеем Зубаревым в его незаслуженно малоизвестной книге «Отчет Вергилия» (2008).
Фрейду эта метафора также была близка судя по тому, что в качестве эпиграфа к «Толкованию сновидений» он выбрал фразу, позаимствованную именно у Вергилия. Эту фразу – «Flectere si nequeo superos Acheronta movebo»Если не склоню на свою сторону всевышних, то разбережу Ахеронт», т.е. призову на помощь силы «подземного мира», обиталище теней, фантомов из прошлого») – у Вергилия в «Энеиде» произносит верховная богиня Юнона:
Я же, царица богов, супруга Юпитера, средства
Все, что могла испытать, испытала, ничем не гнушаясь, -
Но победил троянец меня! Так что ж? Если мало
Власти великой моей, я молить других не устану:
Если небесных богов не склоню - Ахеронт я подвигну
(«Энеида, книга VII, 308-312; пер. С.Ошерова)

Поместив эту фразу Юноны, верховной Богини, властвующей над всем миром и даже над самим Зевсом, на титульный лист своей главной книги, а также – отметив ею одно из самых глубоких рассуждений в заключительной («философской») ее главе, Фрейд тем самым дал нам не одну, а целых две подсказки, относящиеся к смыслу им написанного, помогающие разгадать те символические ребусы, которыми он, по его собственному признанию, наполнил тест «Толкования сновидений».

Но прежде, чем прояснить их смысл, отмечу, что этим эпиграфом основоположник психоанализа заложил фундаментальные основы психоаналитической мифологии, завещав нам следовать гораздо более выигрышному и перспективному варианту «суда Париса», т.е. личного и профессионального выбора типа представленности материнского комплекса в целом и отдельных материнских первообразов в магическом пространстве психоаналитической процедуры.
Все мы помним классический сюжет троянского мифологического цикла, где Парис, сын Приама – царя Трои, должен был вручить золотое Яблоко (традиционный символ материнства, а точнее – нашей привязанности к Матери) одной из трех богинь: Гере (Юноне), Афродите (Венере) или Афине (Минерве). Помним мы и последствия неправильности его выбора: отдав Яблоко Афродите, представлявшей в этом споре женщину как объект сексуального влечения и любовной привязанности, спроецировав на нее праматеринский первообраз, троянский принц получил в виде ответного дара прекраснейшую из женщин – Елену, сбежавшую от мужа и ставшую его любовницей, но погубил при этом себя, своих родных, свою Родину и весь населявший ее народ.
Зигмунд Фрейд не был, подобно Парису, наивным «пастушком», т.е. рабом сексуальных желаний, и к моменту написания «Толкования сновидений» он отверг, как мы знаем, дары Афродиты, по чьей воле пробуждались и трансформировались в симптомы желания его пациентов. Создав в сорокалетнем возрасте свой психоанализ, он полностью сублимативно растворился в нем как в особом типе интимных отношений и в сексуальной сфере предпочел позицию абстинента.
Но при этом, будучи человеком чрезвычайно тщеславным, он в своем личном выборе также ошибся, отдался на волю своих личных симпатий и выбрал на роль своей персональной Богини, т.е. репрезентации материнского имаго, Афину Палладу, богиню воинствующей мудрости. Ведь не случайно же к бронзовой статуэтке Афины он был настолько привязан, что постоянно держал ее перед собой на рабочем столе, обращаясь к ней в своих текстах, на нем написанных. А во время бегства из Вены спрятал ее под одеждой, будучи не в состоянии расстаться с нею даже на несколько месяцев (благодаря усилиям Мари Бонапарт и Уильяма Буллита вся остальная его коллекция древностей и его библиотека были отправлены в Лондон дипломатической почтой). Фрейда, несомненно, вдохновляла идентификация с великим Зевсом, который породил Афину (как воплощенную всепобеждающую мудрость) прямо из головы, усилием собственной мысли. Подняв, по его собственному образному выражению, Ключ от Обители Матерей, испуганно оброненный Иосифом Брейером, он возомнил себя новым Фаустом, творящим чудеса на Жертвеннике, похищенном у Матерей при помощи такого волшебного Ключа, дара Мефистофеля (к тексту второй книги «Фауста» основоположник психоанализа по свидетельству Франца Виттельса обращался чуть ли не ежедневно).
Итак, сам Фрейд по итогам своего самоанализа в качестве проективной модели проработки собственного материнского комплекса выбрал образ Дочери, порожденной им и им тотально контролируемой (этот образ он неосознаваемо соотносил с ровесницей психоанализа – своей младшей дочерью Анной). Он узурпировал власть Матерей, посягнул на таинство рождения, присвоил себе статус Родителя, самостоятельно творящего мир и людей по своему образу и подобию. И он, как опять же мы прекрасно знаем, поплатился за эту кощунственную узурпацию власти Матерей: его оральная зона стала сосредоточением непрерывной боли, после многочисленных операций вся поверхность контакта с материнской грудью (этим волшебным Яблоком) была у него полностью удалена и заменена протезом. А в итоге все эти мучения и неудобства вынудили его добровольно уйти из жизни.
Но для порожденного им психоанализа Фрейд в качестве олимпийской покровительницы выбрал именно Юнону-Геру, богиню женской продуктивности и материнства, предварив текст своей главной книги ее гневными словами, обращенными к восставшему против ее воли троянскому (т.е. и без того уже изначально виноватому) герою поэмы Вергилия. Я не думаю, что это выбор был осознанным и добровольным: читая его переписку с Вильгельмом Флиссом, у которого Фрейд проходил некое подобие современного «шаттлового анализа», где практически ежедневная переписка чередовалась с краткосрочными периодами их личного общения (называемых ими «конгрессами»), мы видим, что автор «Толкования сновидений» пытался в качестве эпиграфа выбрать различные отрывки из «Фауста», но Флисс был против, настояв именно на этой фразе героини поэмы Вергилия. И Фрейд не то, чтобы подчинился; скорее он принял эту рекомендацию своего аналитика на веру, сумев интегрировать ее в итоговый текст своей Книги, но не сумев, в силу ограниченности своего анализа и дефектности его окончания, интегрировать ее в содержание своей Жизни.
По своему глубинному психотипу Фрейд, несомненно, был «троянцем», невольным врагом богини Юноны, гонимым и измученным ею. Все его сны, вошедшие в текст «Толкования сновидений», пропитаны тематикой синтеза Материнства и Смерти (начиная со сновидения «об инъекции Ирме», также, кстати, навязанного ему Флиссом в качестве «главного сна» этой Книги). Но, парадоксальным образом, как психоаналитик он был «ахейцем», воином Праматери-Юноны, и метафора совместной «осады Трои» неоднократно мелькает в его переписке с коллегами. Вот – навскидку – выдержка из его письма к К.Г.Юнгу от 03.05.1908 г.: «У меня к вам большая просьба. От меня не ускользнуло, что между вами и Абрахамом намечается размолвка. Нас так мало, мы должны держаться друг друга, размолвка по личным мотивам нам не пристала... Нельзя ссориться, когда осаждаешь Трою».
Можно даже сказать, что рождение Фрейдом психоанализа в 1896 году в пространстве его личной мифологии было ознаменовано не столько смертью отца и идентификацией с ним, сколько формированием глубинного конфликта с праматеринским первообразом («имаго») как злобной Эринией, наказывающей его за грех фантазийного матереубийства (в «Психопатологии обыденной жизни» описанном им в сцене «покушения на старушку»). И потому Фрейд был, если можно так сказать, «ложным ахейцем», типа Ахилла с его «ахиллесовой пятой» – ничем не защищенным и постоянно, во сне и наяву, регрессивно саднящим травматизмом своего материнского комплекса.  
Фигура же разгневанной праматеринской Богини, негодующей по поводу желания непослушного героя основать город Рим, обиталище отцовской силы, власти и славы, таким образом, стала если не украшением форштевня корабля психоанализа (туда, как известно, Фрейд поместил образ «Анны О.», той самой пациентки Брейера, которая своим фантомным материнством так напугал своего терапевта), то воплощением тех волн, которые этот корабль тестируют на прочность, и того мощного течения, которое движет курсом этого корабля независимо от того, каким богам молится при этом его команда.
Удивительным образом монолог Юноны по духу и по смыслу подходит и Ледяной деве – «мертвой матери» из одноименной сказочной повести Андерсена, пытающейся всеми способами погубить, зацеловав до смерти, своего избранника Руди. И в финале сказки – накануне его свадьбы – Ледяная Дева все же сделала это, потерпев поражение на горных высотах, но зато преуспев в подводном мире Смерти.  Кстати, и там, и там, и на вершинах гор, и в глубинах вод, ее сила – мертвящий холод.

Получается, таким образом, что на фундаментальном уровне корпоративной психоаналитической мифологии, описываемом магической фразой – «Flectere si nequeo superos Acheronta movebo», расположено царство негативного материнского комплекса, в центре которого расположен трон разгневанной на всех нас Юноны, Великой Богини, Снежной Королевы. И все наши эдипальные игры есть лишь повод отклониться от предписанного ею жизненного сценария; ведь в пространстве мифа об Эдипе, где Великая Богиня предстает в облике Сфинкс, есть только один правильный ответ на ее загадку: Смерть…
Выходит, что эти наши психоаналитические игры с тенями эдипального мифа фантомны и вторичны, но именно они позволяют нам и самим уклониться от смертоносных когтей Сфинкс и уберечь от них наших клиентов. И тут снова Вергилий приходит к нам на помощь. В его поэме Юнона пытается подчинить себе Энея, а когда это ей не удается – убить его за неподчинение. Но мобилизуемые ею ресурсы «подземного мира» Бессознательного не страшны герою, поскольку у него есть защитный опыт «аналитического путеществия». Он ведь и сам хаживал за Ахеронт и беседовал в царстве мертвых с обитающими там тенями. И он тоже, кстати, как и Данте, ходил по этому подземному царству не один, а в сопровождении компетентного спутника – прорицательницы Сивиллы. В такие места вообще в одиночку не ходят, если, конечно, желают вернуться оттуда обновленными, но не разрушенными. Причем проходил Эней по царству Бессознательного так, как сам хотел, и беседовал исключительно со «своими», т.е. лично ему знакомыми, «тенями». А не с теми, кого ему могла бы ему навязать сопровождающая его «прорицательница».
Все эти метафорические отсылки к «Энеиде» выражают, помимо прочего, вполне четкое методическое указание: подобного рода аналитическое «сопровождение» регрессивных состояний психоаналитического клиента как человека, проходящего свой анализ, должно происходить в сугубо пассивном режиме. Аналитик при необходимости может «лишь» давать краткие целевые истолкования «видений» своего клиента, либо – средствами сеттинга, т.е. оговоренных с клиентом нормативов и правил организации психоаналитического процесса, косвенно управлять динамикой последнего.
Вот как первая из этих возможностей психоаналитической техники «целевых интерпретаций» описана у Вергилия:
«Дева, ответь мне, чего толпа над рекою желает?
Души стремятся куда?» …
Жрица старая так отвечала кратко Энею:
«Истинный отпрыск богов, Анхиза сын! Пред тобою…»
(«Энеида», книга VI, 317-321; пер. С.Ошерова)
Далее «аналитик» Сивилла дает интерпретацию псевдогаллюцинаций своего клиента, основываясь на аналогиях из его опыта и на понятных ему мифологических образах.
А вот как в «Энеиде» показаны возможности аналитика как «сопровождающего» влиять на прохождение анализа его клиентом средствами сеттинга:
«Долго беседа их шла; между тем на алой четверке
Мира срединную ось миновала в эфире Аврора.
Мог бы Эней весь отпущенный срок в разговорах растратить,
Если б Сивилла ему не напомнила речью короткой:
«Близится ночь, пролетают часы в бесполезных стенаньях!..»
(«Энеида», книга VI, 535-539; пер. С.Ошерова)
В данном отрывке речь идет о необходимости прервать «беседу» клиента с тенью (имаго) своего отца и не дать ему зафиксироваться в инфантильной позиции. Тут, как и в процитированном выше отрывке из «Энеиды», есть весьма важные для нас подчеркивания краткости вмешательств аналитика «Сивиллы» в аналитический процесс. Она не подменяет своими истолкованиями инсайтов и переживаний клиента; ее вмешательства лишь вскрывают для него ресурсные поводы для таких инсайтов и переживаний: «Шаг Эней задержал, погружен в глубокую думу, Жребий несчастных ему наполнил жалостью душу…» (Там же, 331-332).

Ну а теперь давайте вернемся к тем двум подсказкам, которые через цитату из «Энеиды» Фрейд предоставил в распоряжение тех исследователей, которые желают разгадать подлинный смысл его «Толкования сновидений».
Но об этом мы поговорим через неделю, в следующем выпуске серии «Из какого сора»…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ КАК ЗИМНЯЯ РЫБАЛКА…




Перечитал сегодня утром свой вчерашний материал в Фейсбуке про «рыб любви» и подумал: выходит, что в России кабинет психоаналитика подобен аквариуму для одинокой рыбки... Аквариуму с "подсветкой" и с «подогревом», где травма отсечения от «косяка» (всегда вынужденного, ибо неестественного), отправляющего человека в депрессивный ад, где холод, тьма кромешная и скрежет зубовный, компенсируется теплотой материнского «изнеживания».

А точнее – не подумал, а вспомнил. Ведь этот образ я уже использовал в своей книге о психоанализе нарциссизма в сказках Х.К.Андерсена в одном из примечаний к анализу «Снежной Королевы». Эту книгу, разросшуюся уже до трех томов, я пишу давно, более четверти века, все хочу и все не решаюсь ее опубликовать, слишком уж явно в ней запечатлен мой самоанализ. Но периодически я вытаскиваю из нее кусочки и посылаю их участникам моих вебинаров, а то и выкладываю в своем Живом журнале.

Сделаю это и сегодня, немного подредактировав текст этого примечания (в оригинальном виде он предельно контекстен, погружен в материал основного повествования о симптоматике «маленького Кая»). А если вам будет интересна эта метафора, то выложу потом и тот отрывок из книги, примечанием к которому она выступает, а точнее – из весьма спорного, но важного для меня как автора ее раздела, озаглавленного «Андерсен и Фрейд» (кусок из него я уже тут выкладывал в начале сентября прошлого года).

Итак, преамбула завершена. А далее идет цитата из книги:

«Психоаналитическая концепция «нормального» и «патогенного» развития за более чем сто лет своей эволюции, в ходе которой в нее более или менее органично интегрировались все новые и новые данные, проявившиеся в клинической практике работы со взрослыми и детьми (особенно большой вклад в нее внесли Карл Абрахам и Шандор Ференци, а также их многочисленные ученики и последователи, особенно – из школы Мелани Кляйн), стала настолько изощрённо-казуистической, обросла, как днище давно уже плавающего корабля, наслоениями настолько сложных и не всегда согласованных друг с другом гипотез, что рассказывать с опорой на нее о перипетиях раннего младенческого этапа нашей жизни можно только на метафорических образах, выступающих при этом в виде своего рода опорных универсалий. Причем образах не мифологических и не традиционно сказочных, а обыденных, чуть ли не бытовых. Чем, кстати говоря, и занимался всю свою жизнь Ханс Кристиан Андерсен, символически нагружая предметы своего житейского обихода (от разного рода растений, кустов, деревьев, насекомых и птиц – а он обожал гулять на природе – до башмаков, штопальной иглы, пера и чернильницы).
Я перебрал много образов для представимого описания принципиального различия между первичным нарциссизмом (младенческим аутоэротизмом) и нарциссизмом вторичном, симптоматическим и регрессивным, ныне уже не причисляемым к области психопатологии, но включающим в себя и явным образом болезненные проявления (ту же депрессию, к примеру). Думал и о замерзшей колбе с гомункулусом из кабинета алхимика, и об оконном стекле, покрытом ледяными узорами, и о корабельном иллюминаторе корабля, вмерзшего в лед в полярных широтах… Но в итоге всё же остановился на Аквариуме с замерзшими стенками.
Представьте себе одинокую рыбку в замкнутом аквариуме (нарциссической монаде). Так вот: первичный нарциссизм, порожденный оральным упреком и перехватом объектных желаний, предназначенных Матери, может быть описан ситуацией ледяного окружения этого аквариума, где наша рыбка, по примеру «маленького Кая» из сказки Андерсена, отогревает теплом интроецированной материнской Печи окошечки в замерзшей снаружи стенке своего Аквариума и наблюдает через них за миром холода и снега, где теперь властвует Снежная Королева. А вторичный нарциссизм, изначально сформировавшийся по модели психического расстройства, хотя и не всегда патогенный, может быть представлен, как Аквариум, промерзший изнутри и с троном Снежной Королевы, стоящим в его центре. А вот вокруг него, за его стенками, как показывает нам Андерсен в завершающей фразе из анализируемой нами сказки, «стоит теплое благодатное лето». Т.е. психика человека, страдающего, к примеру, депрессивным расстройством, «замораживает» сама себя, регрессивно погружаясь в зону фиксации на травме сепарации и на выражающем ее образе «мертвой матери».
Как удивительно похож «маленький Кай», почерневший и одеревеневший от холода, на такую одинокую рыбку, приплывшую по старой памяти в материнскую утробу, в этот аквариум с океанической водой, который чудесным образом появляется у наших матерей, когда в них зарождается новая жизнь. Приплывшую, внезапно охваченную морозом и вмерзшую в ту ледяную глыбу, которая некогда была миром счастья, тепла и покоя. Но это не цистерна и не иная замкнутая ёмкость, это именно аквариум. Поскольку он не замкнут, он открыт для контакта, в него можно в принципе проделать лунку (как при зимней рыбалке) и устроить катарсический резонанс совместного плача, который, как уверяет нас Андерсен, может на время растопить этот лед и позволить рыбке какое-то время погреться на солнышке в обществе Старой Бабушки. Или – как вариант, если мы работаем не в стиле Шандора Ференции с его «изнеживанием пациента», а в фрустрационной и измучивающей манере Зигмунда Фрейда – попрыгать на раскаленной сковороде в обществе Старого Курилки. А потом – снова нырнуть в лунку и застыть в холодном оцепенении.
Грустная история? А что, у Андерсена есть весёлые? Кстати, в «Ледяной деве» этой более полной и более «реалистичной» версии «Снежной Королевы», Андерсен доводит сюжет до «третьего поцелуя мертвой матери», после которого герой сказочной истории погибает, безвозвратно погружаясь в ледяную пучину и не реагируя на слёзы своей возлюбленной. 
А вот «маленькому Каю» сказочник даровал право на жизнь как отпуск, как освобождение от власти Снежной Королевы, право на постоянное общение с Бабушкой, на согревающее тепло Солнца и на утешающую красоту цветущих роз. За какие такие заслуги? Будем разбираться, ведь именно здесь спрятано главное послание этой сказочной истории, та терапевтическая стратегия, которую великий датский сказочник отработал на себе и заповедовал всем, кто поверил ему и на ним последовал…».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА: "ОКАЗЫВАЕТСЯ ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЕ ПЧЁЛЫ..."



«Я думал, думал и я все понял: оказывается это неправильные пчелы,
совсем неправильные… И они, наверное, делают неправильный мед…»
Винни Пух

Если сравнить российский (да и не только российский, но это уже не наши проблемы) психоанализ с пчелиным ульем, то получается, что в нашем улье формируются и активничают ныне только рабочие особи, которых в любом улье выращивают по особой технологии, давая им очень мало мёда. А вот искусство выращивания рефлектирующих и продуктивных мудрецов-трутней, боевых пчел-миссионеров и разведчиц-исследовательниц в отечественном психоаналитическом улье, судя по всему, ныне утрачено. Да и «яйца» от «пчелиных маток» к нам в Россию явно привозят из других, сугубо инокультурных и иноязычных, ульев.
Во главу угла ныне встала «практика» не добывания мёда, а его поедания. А для чего и кому он нужен, кроме самих рабочих пчел, никто и не спрашивает. Главное - больше «практиковать» и активнее передавать свой рабочий опыт новым поколениям рабочих пчел. Других целей как бы и нет, а кем и для чего был построен этот улей - уже не так уж и важно... На фундаменте этой странной позиции выросла даже целая отрасль – психоаналитическая психотерапия, где рабочие пчелы странным образом доминируют, а производимый ими для своего потребления мёд становится все «станьше и страньше»…
Я в последнее время намеренно и нагло сую внутрь этого условного российского улья свои руки, бросаю туда разного рода предметы (те же книги, к примеру), порою даже специально дразню рабочих пчел, провоцируя их на защиту. А они терпеливо продолжают работать, кормясь сами плодами своего труда и выкармливая все новых и новых себе подобных рабочих особей.
Это в принципе нормально. Но... Но где же мёд не для внутреннего употребления, ради которого все это изначально затевалось? Место конечной цели (миссии) заняла цель оперативная - теребить половые органы растений и кормиться проработкой их выделений...
И еще одна странность налицо. Причисляя себя к «психоаналитическим трутням», призванным прежде всего продуктивно оплодотворять, а не работать («практиковать»), я удивлен терпимостью рабочих пчел к своей персоне.
В учебнике по пчеловодству по этому поводу сказано следующее: «В конце лета потребность в трутнях отпадает, пчелы прекращают их кормить и постепенно вытесняют из улья. Если они остаются в гнезде, это прямой признак того, что матки в нем нет, либо она бесплодна»...
А может быть – как вариант – нам еще очень далеко даже до начала в нашей стране «психоаналитического лета»?

Ноябрь 2018 г.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА: О ЛЖИВОСТИ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ПСИХОАНАЛИЗА



21.11.2017

Пока еще не прошел тот «эффект Воланда», описанный некогда Булгаковым, о котором я в последнее время часто упоминаю в различных аудиториях, эффект незамыленного взгляда «приезжего профессора», наблюдающего жизнь людей, с которыми был отлично знаком, но с которыми не виделся много-много лет, я хотел бы сказать пару слов о родном для меня российском психоанализе.
И даже не о нем самом, а о том, как он выглядит, увиденный глазами не иностранца как такового (эту смесь ужаса, удивления и завистливого восхищения – типа «А что и так можно было ?!!!» – как раз нетрудно себе представить), а своего, долгое время отсутствующего, но все же вернувшегося домой соотечественника (типа Гамлета, Чацкого или князя Мышкина). Глазами коллеги, покинувшего «тусовку» на переходе от бурно-романтических девяностых к нынешнему тоскливому застою через прагматические нулевые и увидевшего сегодня совершенно иной облик и России, и «россиян», и российского психоанализа.

Что же видят эти глаза? Начну с самого главного – они видят, прежде всего, тотальную ложь. А точнее – дефицит и табуированность правды, «белые пятна», довлеющие в истории и теории психоанализа, в понимание его природы и миссии. И эти «белые пятна» наполняются ныне некими очень странными фантазиями, лживо выворачивающими психоанализ наизнанку…

Нельзя уже стало открыто говорить о том, кто это такой – психоаналитик, о том, что психоанализ и психоаналитическая практика имеют очень опосредованное и преходящее отношение к психотерапии.

Нельзя говорить правду о Фрейде с его психопатической и наркотической нагруженностью (как раз и трансформированными в психоаналитичность, другого сырья для ее изначального формирования и не существует), его масонством, его экспериментами в области наведенных измененных состояний психики.
Помалкиваем мы о культурно-национальных (конфессиональных) моделях психоанализа, о специфичности «русского психоанализа» и о «русскости» как особом типе организации БСЗ-го.

Нельзя никому рассказывать о событиях 1926 года, т.е. о предательстве врачами психоанализа и об их отречении от Фрейда, организационным рудиментом которого выступает нынешняя IPA, о фрейдовских проектах «Светской Церкви» и «терапии культурных сообществ» (частично принятых к реализации, кстати, только в Советской России).

Нельзя вообще упоминать о главном – о психоаналитической трансформации и о даруемых ее властных ресурсах, реализуемых в измененных состояниях психики. Табуирована тема постаналитических состояний, их природы, даруемых ими ресурсах и проблемах.

Нужно верить фантазиям о психоанализе как «репрессированной науке» (да и вообще – о науке, имеющей какое-то отношение к психологии и/или медицине), о том, что психоанализ есть разновидность психотерапии (вариант – медицинской психологии) и ему можно научиться в специализированных институтах, получив искомый статус набором часов «отсупервизированной клинической практики».

Нужно повторять выдумки о том, что только иностранные специалисты могут указать нам тут путь и что отечественной традиции тут не было, нет и никогда не будет. И принимать в качестве экспортируемой психоаналитической мудрости, подлежащей усвоению, порою даже предельно одиозные формы сопротивления фрейдовскому психоанализу, типа того же пресловутого «нейропсихоанализа».

Нужно принимать за «российское психоаналитическое сообщество» ряд враждующих друг с другом пирамид, смыслом существования которых является перераспределение денег в обмен на статусы, дающие право брать деньги у тех, кто в свою очередь на эти статусы претендует.

Нужно делать вид, что никакой тридцатилетней истории, парадоксальной, интересной и оригинальной,  у новейшего российского психоанализа не было, что он сразу же, как град Китеж, поднялся из-под вод «репрессивного запрета и забвения» в его нынешнем виде, т.е. в виде ряда массовых пирамидальных сект, сплоченных вокруг тотемных вождей и сопряженных с несколькими малочисленными группами психоаналитических ортодоксов, ориентирующихся на медикоцентристские модели тренинга IPA.

Нужно верить выдумкам о психоанализе, подтверждаемым перевранными цитатами из Фрейда или же ничем вообще не подтвержденными (к примеру в то, что психоанализ – это «терапевтическая практика, осуществляемая на основе принципов трансфера и сопротивления»), а то и фейковым «афоризмам Фрейда», искажающим психоанализ до полного его оборачивания, превращения его в собственный негатив.

Ну и так далее. Ложь эта всем известна и многим даже очевидна. И тем не менее, она стала «правдой», она упорно и активно манифестируется в качестве знания о психоанализе и является чуть ли не единственным «шибболетом» психоаналитической корпоративности в нынешней России. Самое смешное тут, кстати, начинается тогда, когда эти выдумки сами их транслирующие выдумщики начинают опровергать во имя принятия на веру очередного модернистского проекта, основанного на сопротивлении психоанализу и неприятии его сути.
А единственная позитивная реакция (о негативных я и не говорю) на протестное возмущение по этому поводу выглядит точно как в культовом фильме о бароне Мюнхгаузене со все тем же классическим «дружеским» рефреном: «Прекратите ерничать и незаметно присоединяйтесь! Ваша правда здесь никому не нужна и никому не интересна…».

И я хотел бы спросить: как все это можно понять и можно ли все это простить?
Что это – ложь во спасение? Попытка защитить ту делянку психотерапевтического поля, освоенную методом самозахвата, где уже тысячи людей взращивают свой «психоаналитический хлеб насущный»? Что ж, это и понятно, и простимо. Только с одной поправкой: давайте все же не будем в этой сфере для привлечения клиентов использовать слово «психоанализ». Достаточно будет и «психоаналитически (психодинамически) ориентированной психотерапии…
Или это – ложь по незнанию? Просто дефект обучения: никто не просветил, никто не подсказал… Самому же читать и думать некогда – нужно «лечить людей», а туда, где «многобукф», соваться просто убыточно, ведь каждый час денег стоит. Чего время тратить на ерунду, если и так все отлично работает? Это тоже понятно. А прощать тут просто нечего – блаженное неведение не требует прощения. Помните героя нашего детства Буратино (он же – импортный Пиноккио) с длинным от постоянного вранья носом? Герои этого типа, как правило, даже кичатся своим невежеством и обличают непрактичность многоумных мальвин и рефлексирующих пьеро… И никакие артемоны этических комитетов не усадят их за буквари. Они ведь знают главное – где растет денежное дерево в стране дураков…
Но что делать, когда все это просто – ложь? Ложь сознательная и расчетливая, агрессивная и не идущая на компромиссы, прекрасно отдающая себе отчет в том, что на ней, на этой тотальной лжи, выстроено все: и чудо, и тайна, и авторитет. Ложь тех, кто обещает показать, где в стране дураков растут денежные деревья и культивирует эти иллюзии, прекрасно понимая, что поливать эти фантомные деревья, поддерживать веру в их плодородность, можно только ложью.

Но тут начинается уже совсем иная сказка. И, кстати, одна из самых любимых и самых цитируемых Фрейдом – «Новое платье короля»…
С одной поправкой – наш король-психоанализ совсем не голый, его мантия многослойна и великолепна. А его корона дает ему право на власть везде, где человек сталкивается с границами мира привычных иллюзий (а не только на кушетках в аналитических кабинетах). Но сказочные «обманщики, выдающие себя за ткачей» (вариант – «за врачей») упорно желают представить его одетым в белый халат на голое тело…
Эту ложь простить невозможно. По крайней мене – лично мне. И уж тем более невозможно к ней «незаметно присоединиться»…

Даже если признать, что тотальная ложь – это базовый тип персональной и массовой психзащиты в нынешней России, психоанализ должен быть последним, кто спрячется от реальности в эту яму. А он прыгает в нее чуть ли ни первым, обустраиваясь в ней и продавая на входе билеты.
Забавно, но судьбу психоанализа, утонувшего во лжи, предсказал не только сам его создатель в своем мифе о Моисее, духовном учителе, говорившем от имени Бога, убитом во имя поклонения Златому тельцу и замененном тотемным персонажем лживого в своих основаниях покаянного культа, но и его российский предтеча – Ф.М.Достоевский – в своей Легенде о Великом инквизиторе.
Такие дела.

P.S. Ну а завершить этот свой очередной вопросительный «намек добрым молодцам и красным девицам», который возможно и станет каким-то «уроком», я хочу цитатой из все той же любимой книги:
« - Эти добрые люди ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время…
- Итак, ты врач?
- Нет, нет, поверь мне, я не врач…».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НА ЗЛОБУ ДНЯ: ВСЕ БУДЕТ ТАК. ИСХОДА НЕТ…



Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Казалось бы – на злобу именно сегодняшнего дня, явно беременного пока еще не произошедшей трагедией – нам следуем вспомнить другое блоковское стихотворение. То, где идут державным шагом, позади – голодный пес, впереди – с кровавым флагом, в белом венчике из роз…
Но я напишу не об этом, ведь до 14.00 анализировать этот массовый порыв полагаю неприличным, а после 14.00 – кощунственным, а если уж совсем правду написать, то жестоким и одновременно самоубийственным. Даже философская сова Минервы вылетает в сумерках, когда все события уже произошли. А сама наша олимпийская покровительница Минерва-Афина, культом поклонения которой был и остался фрейдовский психоанализа, повелевает нам, ее адептам, мыслить и действовать исключительно под покровом ночи, когда произошедшее в «реале» (т.е. в сфере исключительно иллюзорного и символического по своей природе опыта) уже психически «переварено» и стало материалом – «дневным остатком» – для сновидения, для отрезвляющего, трансформирующего, а порою и исцеляющего, соприкосновения каждого из нас с «подлинно реальным психическим».
А еще более важна для адептов Минервы та ночь, которая предшествует тому или иному событию и демонстрирует нам его реальный смысл. Именно потому психоаналитики являются агентами сновидения как перманентного процесса самоактуализации психического, продолжающегося даже в состоянии бодрствования (ведь звезды путеводно светят нам и днем). Именно потому мы и не впадаем в регрессивную архаику, не шастаем по улицам в качестве частички возбужденной массы, одержимой тем или иным наведенным аффектом. Правда, сам Фрейд однажды, в 1914 году, шел все же в толпе и яростно кричал «Боже, покарай Англию!», а вернувшись домой буквально заставил всех трех своих сыновей, не подлежащих призыву в армию, отправиться на войну добровольцами. Но ему до конца его дней было мучительно стыдно за эту слабость, он часто об этом покаянно вспоминал и даже книгу, как мы помним, отдельную написал после войны о конфликтном противоборстве нашего Я и психической власти массы.

Вспомнить об этих фрейдовских мыслях и переживаниях я и советую всем коллегам сегодня и на протяжении обозримой временной перспективы. Вспомнить, увидев, как настойчиво и как профессионально формируют в очередной раз в нашей стране стихию массообразования, характеризующуюся описанной Фрейдом триадой бесстрашной агрессивности (помните главный лозунг любого фашизма: «Мы вместе и нам не страшно!», трансформируемый ныне в призыв: «Не бойтесь и выходите на улицы!»), внушаемости и аффективной заразительности. Казалось бы – расскажите нам об очередных, условного говоря, «комнатах для грязи», прокачайте у десятков миллионов отношение к ныне власть имущим и ждите результата – соответствующей реакции на грядущих в этом году выборах. Тем более, что фальсифицировать их ныне, после беларусского и американского прецедентов, будет чрезмерно рискованно.
Ну а если такая прокачка, вызвав несомненный интерес у этих миллионов потенциальных избирателей, не вызывает у них политически выраженного протеста, то работайте и дальше в режиме «информационной оппозиции», рассказывайте о коррупции и произволе, разоблачайте власть имущих на всех уровнях – от многообразно и традиционно оборзевшего чиновничества до ректоров вузов или владельцев управляющих компаний в сфере ЖКХ.
Но нет, главное ныне для организаторов протеста – вывести по всей стране людей на улицу, сформировать реальную массу и бросить ее в пространство несанкционированного протеста. С вполне понятными и предсказуемыми последствиями. И с лукавой присказкой: «Не бойтесь! Я ведь не боюсь… Вас посадят, как меня, а потом выпустят. Вас убьют, как меня, а потом вы воскреснете. Верьте в чудо: теленок, бодающийся с дубом, может проложить в лесу просеку. Запад нам поможет, заграница с нами! Прошу делать взносы… Лучшие времена скоро наступят!».

Для кого я это все пишу? Для участников протестов? Нет, они кайфуют в массе и не считают свой порыв глупым и бесцельно жертвенным. Они просто не могут иначе и это понятно: масса всегда жертвенна и глупа, тут ничего не изменишь. Может быть для миллионов равнодушных циников, запасшихся попкорном и ожидающих новых и интересных роликов с ужасами подавления протестов? Нет, они кайфуют от своей «сетевой активности», от лайков и комментов, от интересного зрелища, подобного гладиаторским боям. Может для искренних сторонников «путинизма», защищающих ныне свои иллюзии и все более убеждающихся в верности сурковского тезиса о том, что ВВП уже давно не «путинист» и его политика не отвечает чаяниям «глубинного народа»? Тут уж точно – нет, это ведь люди  веры, а для них любые рациональные доводы кощунственны, если только они не воспроизводят их Катехизис.
Я пишу это для коллег, слушающих и слышащих голос БСЗ. Пишу, предостерегая от слабости, прикрываемой часто в последние дни слышимым мною тезисом: вне кабинета мы свободны как птицы в полете и можем, задрав штаны, бежать за любым комсомолом. Нет, коллеги, не можем. Мы, как врачи Скорой помощи, должны дежурить «за углом», или – «в ближайшем переулке». Чтобы помогать жертвам всех этих битв (а там все – жертвы) снова вочеловечиваться, из одержимого массовыми иллюзиями и аффектами дикаря снова становиться индивидом, способным жить своими собственными, а не инфицированными, желаниями и производными от ним смыслами.

А отсюда и смысл выбранной мною поэтической метафоры: и улицы, как столь желанной протестантам оболочки для их превращения из индивидов в массу; и фонаря, освещающего светом разума (воистину ныне – бессмысленным и тусклым) всю эту вакханалию; и аптеки, сферы профессиональной помощи всем тем, кто захочет в итоге реабилитироваться, выйти из этого морока, вернуться к себе из зоны массового отыгрывания чужих желаний. И ночи, где мы снова видим путеводные звезды, указывающие путь…
Что же касается явно пессимистической строки, вынесенной мною в заглавие этого материала, то ее я комментировать особо не стану - и так все понятно. Напомню только, что написано это стихотворение, вошедшее в цикл "Страшный мир", было в 1912 году. И вот теперь ответьте на вопрос: проживи Блок и вправду еще четверть века, что-нибуть кардинально изменилось бы для него в этом страшном мире?

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА...



ИЗ КАКОГО СОРА…

Есть в моем архиве папка, так мною и названная – «Из какого сора…», куда я собираю всякие вроде бы ненужные мысли, маргинально промелькнувшие в ходе работы над текстами или докладами, но так и не попавшие в их итоговый вариант.
Папка эта очень толстая: достаточно сказать, что относительно небольшую часть ее содержания я опубликовал в 2018 году в виде книги «Импровизации на тему психоанализа», объем которой превысил 500 страниц. Я обращаюсь к этим материалам тогда, когда что-то пишу и когда мне нужен стимул для творчества. В этом плане я, как многие знают, абсолютно реактивен и для продуктивности мне нужно с кем-то не соглашаться, кого-то направлять, отвечать на чьи-то вопросы… Пустой лист бумаги и девственно чистая страница текстового редактора меня, увы, не вдохновляют.

И вот сейчас, когда мне заказали сразу три журнальные статьи по фундаментальным проблемам современного психоанализа, я черпаю вдохновение из общения с «собой прошлым», с его мыслями (часть который для «меня сегодняшнего» не просто сомнительны, а прямо неприемлемы), с уязвимостями его подходов, с сомнительностью его выводов, с его вопросами, на которые он тогда не знал ответов.

Но и тут снова возникает ситуация отбора – в итоговые тексты попадут немногие и, пожалуй, наименее радикальные по своей новизне реактивные мысли и мыслеобразы, порожденные подобного рода диалогом с самим собой. Именно поэтому я больше люблю «преподавать» психоанализ, чем его «фундаментально излагать» (тем, кто занимался и тем и другим понятны эти язвительные кавычки). В живом общении каждое лыко – в строку; рождающиеся в режиме «здесь и сейчас» импровизации не просто актуальны, но и контекстно обоснованы. В режиме же мимикрии под наукообразность (с цитатами, ссылками и сносками, с обоснованием достоверности неких тезисов и пр.) мы продуцируем лишь защитные рационализации, обозначаем лояльность тем границам и правилам, в пределах которых психоанализ принципиально невыразим. Именно поэтому, как я уверен, фрейдовское «Толкование сновидений», написанное в форме научной диссертации, формально следует расценивать как стеб, как троллинг высочайшего уровня, а содержательно – по его же подсказке – следует расшифровывать как многоуровневый ребус, к сожалению, в силу недоступности нас большей части заложенных в нем тайных смыслов, не подлежащий окончательной его разгадке...

Результатами такого отбора я делиться тут не намерен: отсеянное и "непечатное", явным образом маргинальное по отношению к текущему психоаналитическому мейстриму (и даже по отношению к состоянию моей персональной психоаналитичности в ее актуальном состоянии) я бережно помещу в эту же папку для того, чтобы лет пять снова пообщаться с собой сегодняшним, ставшим «мною прошлым». Кстати, и Фрейд, как мы знаем рождал психоанализ («сам из себя выпытывал») именно этим способом, за исключением трех периодов «предсмертной откровенности», когда он напрямую и без задержек, в режиме целевой спекуляции, публиковал свои актуальные фантазии о БСЗ...

Но, все еще полагая, хотя уже во все меньшей и меньшей степени,  что психоанализ, его природа, его миссия, его состояние и его перспективы в России интересны не только мне одному, я зачинаю сегодня в своем Живом Журнале новую рубрику «Из какого сора», где периодически (скорее всего как и сегодня - по воскресным дням) буду публиковать те отрывки из моего «творческого дневника», которые меня вдохновили на важные и актуальные (хотя бы для меня самого) размышления.

Ведь проповедуя важность и благотворность живого психоанализа и живой, постоянно обносляемой и актуальной, психоаналитичности, нельзя не демонстрировать эту живость. Иначе непроизвольно скатишься в уютную мертвечину и начнешь, как ныне принято, говорить о психоанализе в режиме "терапевтических протоколов" и прочих "баек из склепа".

А начну я эту серию вот с этого вопроса уже почти пятилетней давности:
14.03.2016
После очередного, полного взаимных непониманий, разговора с постклейнианцами подумалось вдруг: а есть ли вообще язык, на котором можно говорить о БСЗ?
О Его власти над нами – есть. Это миф, сказка и симптом… А о Нем самом?

Размышления над ним позволили мне сегодня набросать некоторые возможные подходы к содержательному дискурсу о БСЗ. Правда с подсказки Фрейда, а именно - с учетом советв гетевского Мефистофиля, советовавшего в данном случае "ведьму на помощь звать"... Но у вас, коллеги, уверен, найдутся и другие интрапсихические и культуральные подсказки.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены