ПСИХОАНАЛИЗА НЕ СУЩЕСТВУЕТ…



Начну сразу с простого и очевидного для меня высказывания – «психоанализа» не существует…

В начале ноября, на двухдневной встрече с коллегами из Екатеринбурга, в ходе которой мы разбирали природу персональной «психоаналитичности», я с трудом, но убедил их в том, что не существует «пациента». А есть лишь наше самоотношение, общение с внутренним Даймоном, в дуальное поле которого мы допускаем постороннего, делая это самооотношение триангулярным. Допускаем, чтобы инициировать у него поток проекций, посредством которых и осуществляется подобного рода коммуникация. Ну а отразив («отзеркалив») эти проекции, мы запускаем у него динамику собственного самоотношения, продуктивное общение с его собственным Даймоном, которое носит естественный характер, но у большинства людей европейской ментальности подавляется чрезмерной Я-активностью. И тогда эта ситуация, которую мы называем аналитической, и вправду становится терапевтической, поскольку у нашего «визитера» исчезает патогенный конфликт с самим собой и благодаря этому восстанавливаются механизмы интрапсихического саморегулирования. Такие дела… А «пациента» в этом таинстве никакого нет, как, впрочем, нет там и «целителя».

Так вот… Чем глубже мы спускаемся по «кроличьей норе» обретения и понимания своей «психоаналитичности» (непосредственного, или же – опосредованного через особым образом выстроенную коммуникацию), тем проще и легче нам удается отбрасывать в сторону лишние иллюзии. И понять, принимая одну таблетку «очухана» за другой (кто читал «Футурологический конгресс» Станислава Лема, тот разделяет со мною смысл этой метафоры), что не существует ни «толкования сновидений», ни «знания о Бессознательном», ни «методик и техник», ни «стандарта тренинга», ничего, что фиксировало бы аналитический опыт в том или ином виде. Это все иллюзии, позволяющие нам притормаживать свое погружение в эту «кроличью нору», переводить дух перед тем, как двинуться дальше. Вне этого движения данные защитные иллюзии не только бессмысленны, но и вредны для «психоаналитичности», убийственны для нее. Как только мы тормозим, фиксируемся в ситуации «нормативного обучения психоанализу», или же – «нормативного психоаналитического тренинга», или же (тут уж все читатели вздрогнут, но дрожь есть признак успешной реанимации) – «нормативного психоаналитического сеттинга», и прочей нормативности, т.е. мертвечины, мы тут же прощаемся и со своей «психоаналитичностью» (она тут только помеха), и со всем живым и продуктивным, что есть в любой психоаналитической практике. И занимаем место рабочей детали в профессиональном механизме, обслуживаемом корпоративным сообществом как коллективным контролером.

Вершиной же процедуры выхода по ту сторону корпоративных иллюзий в сфере культивирования своей «психоаналитичности» как раз и является тот инсайт, с которого я начал данное рассуждение.
А именно – понимание того, что никакого «психоанализа» как чего-то отделенного от локальных и сиюминутных практик применения неосознаваемых ресурсов психики, преломленного через регрессивный опыт конкретного человека, не существует. Не существует ни универсальной «концепции бессознательных психических процессов», ни устойчивой «техники и практики» реализующих ее методик «прикладной» деятельности, ни жестких нормативов профессионального тренинга, ни нормативных кодексов корпоративной этики, и так далее. Ничего этого нет и быть не может. А если нам кажется, что все это есть, то нам надо по этому поводу принять сразу горсть таблеток «очухана».
А существовало, существует и, надеюсь будет существовать неразрывное единство конкретных, т.е. производных от особенностей решаемой практической задачи, метапсихологических верований, рационализаций и деятельных реакций, совместно реализуемых в каждый раз новой и уникальной кризисной ситуации, рассматриваемой в контексте конкретного типа «соприкосновения с Бессознательным» здесь и сейчас. Единство, организуемое конкретным носителем «психоаналитичности» и производное от его уникального опыта ее обретения, удержания и использования.
Итак, нет никакого «психоанализа» как чего-то отделенного от задач управления человеческой психикой, решаемых посредством целенаправленного воздействия на неосознаваемые ее ресурсы.
Как нет и «психоаналитика» как такового, с дипломом и набором сертификатов. А есть человек, обладающий «психоаналитичностью» как особым и очень специфическим психотипом, многоуровневым и основанном на контролируемых измененных состояниях сознания; есть человек, который в режиме «здесь и сейчас» применяет свои уникальные качества в конкретной аналитической ситуации. А вне этой ситуации является просто человеком (хотя и не без странностей)))…

И как только «психоанализ» отрывается от живого процесса погружения носителя «психоаналитичности» в контекст конкретной исследовательской или же управленческой задачи (к последним я отношу и клинически ориентированную психоаналитическую практику), он сразу же умирает. И превращается либо в «письма мертвого человека» (т.е. тексты, производные от чьей-то некогда живой и конкретной «психоаналитичности»), либо – в интерпретационные, дидактические, а то и – философские, игры по поводу этих текстов. Игры интересные, но не продуктивные, не имеющие «психоаналитического выхлопа», т.е. не воспроизводимые в практике соприкосновения с «подлинно реальным психическим», с тем, что мы обозначаем метафорой Бессознательного. Это как игра с льдинками в замке Снежной Королевы – как их ни перебирай и ни сочетай друг с другом, ничего живого и продуктивного у тебя не получится. Потому что все живое и продуктивное обитает не в мертвых словах, а в живых переживаниях (простите за неявную тавтологию, но тут она нужна для усиления эффекта).

Зачем я все это тут написал? Ведь для любого носителя «психоаналитичности», хоть раз пережившего опыт вхождения в особый тип самоотношения по поводу той или иной проблемной ситуации, который называется «психоаналитической практикой», сказанное мною выше самоочевидно. Ну а тот, кому этот опыт не знаком, вообще не поймет – о чем тут идет речь.

Дело в том, что я хочу построить Школу как виртуальное пространство, где «психоаналитичность» можно будет обретать (т.е. относительно безопасно выпытывать у себя и выпускать за пределы снов’идения), культивировать, обслуживать и чинить при поломках и авариях.
Принцип такой Школы прост, его нам в свое время сообщил Остап Бендер, литературный прототип российского психоаналитика: «Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих». Искомая, с такими трудами обретаемая и с такой бережностью культивируемая «психоаналитичность» – это и есть способность без страха утопить себя в глубинах своей (условно говоря – своей) психики. И сделать это нужно самостоятельно, не ожидая в принципе тут невозможной «методической помощи». Но ожидая и получая поддержку тех утопающих, которые уже утонули и встречают тебя на каждом уровне достигнутой тобою глубины.

Вот это и есть психоаналитическая Школа в моем ее понимании. Обучение обретению, наращиванию и культивированию «психоаналитичности» в опыте совместного переживания по этому поводу.

Тут вы все воскликните – ха, открыл Америку! Тоже мне, нашел бином Биона – научение через опыт переживания!
В том-то и дело, что я не оригинален… Будь иначе, я бы сто раз усомнился в своей правоте. Но за мною и вправду стоят невидимые фигуры великих «живых психоаналитиков» – Фрейда, Ференци, Юнга, Биона, Лакана… Которые делали с собою и с окружающими именно это: культивирование «психоаналитичности» как продуктивного самоотношения, не знающего границ и норм, всегда уникального и контекстного («обо мне здесь и сейчас»). Делали вживую, порою, как тот же Лакан, в режиме публичной эксгибиции. И даже не предполагали, что мы, их последователи, будем перебирать льдинки их слов, заперев себя в клетках стандартов и нормативов, а не рискнем войти в поток их переживаний.
Вслушайтесь: какое славное слово: ПЕРЕЖИВАНИЕ…
И хоть поверьте, хоть проверьте – вне такого переживания психоанализа не существует.

P.S. А на снимке – я у могилы фрейдовского психоанализа… Давно, правда, еще в прошлом веке...

МАНИФЕСТ АВТОРСКОЙ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ




Манифест – это призыв… Призыв единоверцев и единомышленников соединить мысль с верой и вылепить из этой смеси нечто «весомое, грубое и зримое», т.е. реально существующее.
В психоанализе, где под реальностью в норме понимается нечто запредельное обыденному опыту, нечто лишь вообразимое, но при этом еще и божественное в традиционном понимании этого события, такой призыв «похода к зону Реального» предельно рискован и обречен на сопротивление.
К тому же я призываю не просто рискнуть соприкоснуться с «подлинно реальным психическим», но сделать это в формате Школы. И не просто Школы, в психоанализе их было немало, но своей собственной авторской психоаналитической Школы.

Все это требует либо уговоров, либо – такого вот Манифеста. Призыва, который будет воспринят как зов, как неодолимое влечение к прыжку в неизвестность. Как, по любимому фрейдовскому выражению, «шибболет», четко отделяющий своих от чужих.
И мой Манифест перед вами. Каждый его пункт для меня принципиален, хотя по жанру это – та самая «психоаналитическая спекуляция», которую, по выражению Фрейда, каждый волен принять или отвергнуть в зависимости от своей личной установки.
Принять, или отвергнуть… Присоединиться, или игнорировать… Услышать, или не заметить… Войти, или пройти мимо…
Для этого и пишутся манифесты.
Итак, по порядку значимости:

  1. Психоанализ в своем ядре есть опыт живого и непосредственного самоотношения: что я переживаю здесь и сейчас, существуя лишь в потоке этого переживания. Причем не фиксации этого переживания, а перманентного пребывания в нем. Поначалу это сложно, потом привыкаешь, тем более, что у нас есть подспорье – подаренная Фрейдом техника переноса в состояние бодрствования навыков «хорошего», т.е. отрефлексированного, снов’идения.

  2. Исследование этого сингулярного, т.е. всегда конкретного и контекстного, переживания единения с собой, привязка его к первичным, максимально приближенным к «реальности», формам опыта (сновидческим образам или телесным желаниям), позволяет сформировать и закрепить то, что я обычно называю «психоаналитичностью». Т.е. уникальный психотип своего рода «сновидца наяву», органично совмещающего в едином поле индивидуализированной психики и первичные (образно-эмоциональные), и вторичные (ментально-поведенческие) ресурсы.

  3. Метафора «бессознательного психического» позволяет вынести результаты подобного рода исследования в коммуникацию – дуальную, групповую, организационную, медийную.

  4. Прикладные (практически – побочные) эффекты, сопровождающие коммуникацию, погруженную в среду «психоаналитичности», становятся ресурсным основанием возможности превращения психоанализа в профессию.

  5. Реализовав и монетизировав потенциал своей «психоаналитичности» в качестве профессии и реактивно (практически – вынужденно) самоорганизовавшись в то или иное корпоративное сообщество, психоаналитики переходят в режим разрушения своего изначального «сновидческого ресурса», переходя на логику наращивания профессиональной эффективности.

  6. Результатом этой вынужденной профессионализации становится отчуждение «психоаналитичности» от ее носителя и переход последнего от живых к мертвым, машинным, способам ее эксплуатации через унифицированные техники и практики обслуживания этой машины.

  7. Все это требует повторения круга восстановления, удержания и персонификации «психоаналитичности» в полном объеме его явного и латентного содержания. Зигмунд Фрейд полагал, что на этот круг нужно возвращаться раз в пять лет. Если ты, конечно, решил монетизировать свою «психоаналитичность» на рынке услуг, а не оставил ее себе для личного пользования.


Вот и все, никакого пафоса – чистая прагматика.
Если уходить в профессию, в ту же, к примеру, психоаналитическую психотерапию, вообще не формируя ресурса персональной «психоаналитичности» (я в последнее время называю ее личным Демоном, или по-платоновски – Даймоном), а изначально воспроизводить алгоритмы «методик и техник», то получается мертвый, фиктивный, психоанализ. Своего рода – карго-культ, навязчивая имитация, за которой нет реальности, как бы к ней ритуально не взывали.
Если же, обладая этим ресурсом, не восстанавливать его периодическим возвращением к исходной позиции неофита, столкнувшегося с собой как с загадкой (т.е. к «эдипальной позиции»), то гарантировано профессиональное выгорание, личностное саморазрушение и сопротивленческое бегство от психоанализа. Со всеми прелестями и гадостями последнего, описанными Фрейдом в его знаменитом «Очерке…» в 1914 году.

В конце отвечу на три явным образом напрашивающихся вопроса:

- Причем тут Школа?
Отвечу – хорошо еще, что не ясли… Помните, что говорил родившийся в яслях коллега: покуда не обратитесь и не станете ка дети… «Знание о БСЗ», по сути невозможное, нужно нам только для этого – для создания иллюзии безопасного убежища, где можно снять прохудившийся защитный панцирь и начать отращивать новый.

- Почему эта Школа (а в идеале – эти Школы) должна быть авторской?
Тут тоже все очевидно: в основе и первичного, и возвратного обретения «психоаналитичности» лежит всегда возможность быть кем-то проглоченным, а потом рожденным вновь (или не рожденным, а переваренным, тут есть варианты, мы все их знаем). И этот кто-то должен быть реальным человеком, из плоти и крови. Достаточно сильным для того, чтобы не прогнуться под давлением сфокусированного на нем трансфера, достаточно мудрым, чтобы не принимать его на свой счет, и достаточно психоаналитичным, чтобы не начать строить по этому поводу сектантские пирамиды.

- А почему эта Школа стала авторской Школой именно Владимира Медведева?
Буду откровенен – по чистой случайности… И буду постоянно наставать на том, что таких авторских школ должно быть много. Причем я явным образом уже вижу их зарождение в России.
Но начнем с моей, поскольку долгие годы избегания психоаналитической корпоративности, в той или иной форме развивавшейся в России, а в особенности – десять лет отсутствия в стране, подарили мне уникальную по отечественным меркам нейтральность и невовлеченность. Т.е. я гарантированно не страдаю теми проблемами, которые собираюсь помогать решать коллегам. И открыт любым неофитам, впервые ищущим дверцу в мир психоанализа.

Так что в понелельник мы открываемся – добро пожаловать!


С уважением,
Владимир Медведев

ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!



Накануне своего отлета в Новосибирск, где планирую обсуждать с коллегами тему «Быть психоаналитиком в России…», я хочу сделать важное для меня публичное заявление.

А именно – с декабря месяца начинает свою работу «АВТОРСКАЯ ШКОЛА ПСИХОАНАЛИЗА ВЛАДИМИРА МЕДВЕДЕВА».

Да – это не скромно; да – это не обычно для российского «психоаналитического пространства»; да – это рискованно и непредсказуемо по результатам. Но…
Как долго я ни откладывал начало этого главного для меня сегодня проекта, как ни пытался переложить его на плечи коллег, как ни выстраивал договорные схемы совместной работы с питерскими и московскими сообществами, институтами и университетами, в итоге возобладала старая мудрость: если хочешь что-то сделать так, как задумано, сделай это сам…

Начинаем мы со всего рода вступительного испытания, обозначенного мною как «Тренинг персональной психоаналитичности». Тут каждый Участник сможет понять – туда ли он пришел и желает ли он тут оставаться. Созвучно ли его исканиям то понимание «психоаналитичности», которое я в последнее время транслирую в своих книгах и публичных выступлениях, которое лежит в основе всех программ нашей Школы; нужны ли ему те интрапсихические ресурсы, которые мы научимся тут в себе находить и использовать.

В декабре и январе пройдут групповые погружения (вебинары) по всем трем направлениям этого «первичного испытания»:
- ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ: ИСКУССТВО ИНТЕРПРЕТАЦИИ СИМВОЛИКИ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
- ПСИХОАНАЛИЗ КАК ЗАБОТА О СЕБЕ: МЕТОДИКА ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО АУТОТРЕНИНГА
- УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СЕКРЕТ УСПЕХА: КАК ИСПОЛЬЗОВАТЬ РЕСУРСЫ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО В ЛИЧНЫХ ЦЕЛЯХ

Этими тремя событиями (долго думал, как их назвать – вроде бы это слово наиболее подходит) я хотел бы обозначить некий «зов», откликаясь на который к тому месту, где я планирую обозначить «портал» для прохода в пространство психоанализа, придут новые люди, не имеющие помех для прохода: ни готовых сопротивлений, ни цитат из «классиков», ни странных целей, типа – лечить людей, делать корпоративную карьеру, научно исследовать психику, выстраивать эффективные коммуникации или улучшать чье-то (а чаще – свое) «качество жизни». Новые люди, просто (прямо как мы в молодости) услышавшие этот "зов" и пришедшие туда, где откликнувшийся на этот зов Демон, в них и ими живущий, может обрести убежище, перестать мучаться (и мучить), пообщаться с себе подобным и совместно с ними начать творить чудеса. Пришедшие туда, где можно (и нужно) сбросить маски и стать собой здесь и сейчас.
Мы с вами попробуем найти в привычной реальности точки опоры для того, чтобы вывернуть ее наизнанку и попасть в иной мир, настоящий, непривычный, местами страшный, но близкий и родной всем тем, для кого «психоаналитичность» желанна и органична. Мы переживем это особое состояние – соприкосновение с БСЗ, научимся его фиксировать, а также – воспроизводить и использовать в мире обыденности.

Параллельно, во второй половине декабря, я прочитаю участникам Школы базовый курс по теории, методологии и сферам практического применения, того, что принято называть «прикладным» психоанализом.
Т.е. расскажу о том, что мы знаем, можем и умеем "в миру", вне границ своей устоявшейся модели корпоративности, вне системы тренинга собственной психоаналитичности и сферы экспериментального (клинического) исследования неосознаваемых ресурсов психики. Причем знаем и умеем уже давно – как продолжатели многотысячелетней традиции, отдельные компоненты которой мы возрождаем в себе и в других.

И это будет и вправду просто Школа. Не повышение квалификации, не расширение профессиональных возможностей, не супервизирование аналитического «опыта»… А именно Школа как приближение к БСЗ как к подлинной реальности, о которой мы знаем только одно – мы ничего о ней не знаем и не можем знать. Но мы можем, отбросив иллюзии «всемогущества мысли», научиться переживать опыт контактов с этой реальностью и фиксировать результаты этого переживания в происходящих с нами изменениях.
Найдя в символике языка и культуры страховочные зацепки, мы спустимся в глубины психической реальности, все «вспомним» и многое «поймем», а потом обнаружим, что подняться обратно с этими новоприобретениями мы сможем лишь при одном условии – если «ОБРАТИМСЯ И СТАНЕМ КАК ДЕТИ». Станем как дети, т.е. пойдем в Школу. Станем как дети, т.е. не будем умничать, цитатничать и осваивать чьи-то модели мышления. Станем как дети, т.е. просто доверимся БСЗ как своему Родителю, Воспитателю и Учителю, и бережно, ступенька за ступенькой, понесем «вверх», в мир нашей «взрослости», полученные от него дары.
Если не расплескаем и донесем, то в той или иной мере, в зависимости от личной предрасположенности, обретем искомую «психоаналитичность». Т.е. умение жить и работать в особым образом выстроенном искусственном сновидении (психоаналитическом мифе).

Ну а дальше с теми, кому этого будет мало, мы пойдем последовательно по сферам применения (и монетизации) собственной «психоаналитичности»: в бизнесе и работе на современных рынках; в менеджменте; в медиа-сфере; в обучении и образовании; в профессиональной творческой деятельности; и т.д.
Полагаю, что все это будет и интересно, и полезно; в том числе, как это всегда бывает в живом психоаналитическом общении, и для здоровья.

А вот и ссылка на все эти радости, присоединяйтесь - http://spbanalytic.ru/vebinary/
Все занятия Школы будут проходить в рамках работы Санкт-Петербургского психолого-аналитического Центра – подразделения дополнительного образования АНО ВО «Санкт-Петербургский институт гуманитарного образования».

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ АВАНГАРДИЗМ: НОВАЯ ГЛАВА ВЕЛИКОЙ САГИ О ПРОРОКАХ И ЦЕЛИТЕЛЯХ…



На прошлой неделе произошло значимое, и я надеюсь, что не только для меня, событие.
Я впервые, пока еще в режиме тестового эксперимента, но уже не скрываясь, провел вебинарную встречу с адептами прикладного психоанализа в том жанре «психоаналитического авангардизма», который и планирую заложить в основание той авторской психоаналитической школы, которую решил-таки развертывать в России. И развертывание это начнется уже в декабре.
Это будет школа живого прикладного психоанализа… Как он выглядит (и как он выглядит именно в России)  я в начале ноября показал коллегам в Екатеринбурге, где мы искали и находили в себе «психоаналитичность», обнаружили внутри своей психики спящего Даймона, говорили о том, как понять его сны и как заставить его работать.
А вот теперь в контексте разговоров о психоанализе современного педагогического процесса мы попробовали на вкус психоаналитический авангардизм.
Что же это такое?
Понять это не сложно; труднее это принять… Но давайте попробуем, а вдруг все же у кого-то получится с первого раза…

Для начала давайте вспомним, что мы, психоаналитики, изначально вошли в этот мир из области мифов и сновидений как «провозвестники прошлого», как пророки, обличающие отречение от традиции, как проповедники идеи исполнения древних Заветов, как олицетворение опыта тысяч поколений наших предков, опыта, сконцентрированного в том, что нами было названо и обожествлено под именем «Бессознательного» (БСЗ).
Мы пророчили, подобно вещей птице Гамаюн, новый Апокалипсис… Мы гордились собой, своей жестокой прямотой и яростным срыванием покровов, которыми люди защищали себя от «подлинно реального». Мы несли людям опыт выживания, сконцентрированный в БСЗ; мы призывали прислушаться к его голосу и подчиниться его воле. Принять прошлое как закон и обрести в его лоне универсальное убежище…

А потом мы услышали стоны… Это стонали маленькие дети, живущие в каждом из нас и играющие в свои детские игры на просторах культуры, где им всегда можно было найти «и стол и дом», обнаружить уйму символических подключений для инфантильных игр. Всегда, но не теперь… Культура оторвалась от детства, начала пугать и насиловать, мучить и убивать там, где ранее давала простор для жизнерадостных и жизнетворных хороводов.
И тогда мы стали «провозвестниками настоящего» и заявили: да, этот мир резко изменился и перестал быть «детской комнатой»; это жутко и до беспредела травматично. Да, этот мир перестал быть детской комнатой. Но мы вам поможем, мы создадим здесь и сейчас сеть платных детских комнат, где вы сможете «оборотиться и стать как дети». И спокойно играть в те игры, в какие только пожелаете. И эти игры помогут вам избежать болезненного маршрута к столь потребной вам всем регрессии. Мы заменим собой ваши симптомы, мы возьмем деньгами там, где в ином варианте приходилось жертвовать здоровьем и судьбой.
Так из Пророков мы стали Целителями.

И вот теперь, общаясь десятилетиями с этими затихающими и успокаивающимися на наших кушетках детьми (а чаще даже – с младенцами), играя с ними в жмурки и прятки (и прочие психоаналитические игры – см. мою книгу «Психоанализ психоанализа»), рассказывая им сказки и отслеживая их реакции на те символы, которыми мы их загружаем, мы начинаем догадываться о главном. Мы поняли, чем все это время (уже более ста лет) занимались на самом деле. И поняли – в чем суть этого странного времени…
Если перестать себя обманывать и проговорить открывшуюся нам истину, то дальше все становится предельно очевидным. Как если бы птолемеевскую систему описания движения планет вокруг Земли, с ее сложными эпициклами и коррекционными допущениями, заменить простой гелиоцентричной моделью.
Эта простая истина звучит следующим образом: все эти годы мы не спасали в лоне сохраненной нами традиции, превращенной в терапевтический миф, некоего эталонного Ребенка, компенсируя  ему то, что резко изменившаяся культура не способна была ему предоставить в качестве пространства для игр.
Нет, все было как раз наоборот: все эти годы мы холили и лелеяли монстра, небывалое чудо-юдо, аналога которому не было на Земле и, соответственно, не было и быть не могло культуры и цивилизации, ему потребных. И мы создали для него и эту культуру, и эту цивилизацию. Подобрали для него, заимствуя из своих снов и симптомов, новую символику, научились тому, как правильно играть с ним в семью и работу, в Учителя и Доктора, поняли – как и во что он может и хочет верить, чего он боится и чего он желает…
Он – это Нарцисс, родившийся в мифе как герой-мученик, а в жизни – как сумасшедший и инаковый враг род человеческого. И формирующий ныне под себя потребное ему будущее. Будущее, где он будет доминировать и жить так, как ему приятно и удобно. Так, как он ныне живет в психоаналитических кабинетах.
И сами не заметив – как и когда, мы изменились и из Пророков и Целителей стали Авангардистами, "провозвестниками будущего", вошли с ним в деятельностное соприкосновение и начали его творить на наших кушетках. Пока что, как новый сон и новый симптомокомплекс. Но это уже прообразы той новой культуры и новой цивилизации, в которой нам всем жить в уже обозримой перспективе.
А психоаналитический авангардизм – это наша новая и перспективная исследовательская и прикладная ориентация, противоположная предыдущим и буквально выворачивающая их наизнанку. Ориентация на формирование и тестирование экспериментальных форм интимности, терапии, обучения, верования и пр., ориентированных на запросы и возможности именно нарциссов. Формирование и тестирование, чтобы в перспективе переносить эти наработки из наших кабинетов в «реал», переносить в статусе эталонных образцов, гарантирующих и органичность и эффективность их применения.
Вот, как-то так, если в двух словах.


P.S. Означает ли сказанное выше, что мы были ложными Пророками и являемся плохими Целителями? Нет, не означает… Скорее – наоборот.

P.P.S.  Почему я проиллюстрировал эту публикацию художественной абстрацией, а не бодрой картинкой, где некий авангард психоаналитического войска идет в атаку на врага? А потому, что нет у нас врага, кроме нас самих… Будущее же, к которому мы авангардно прикасаемся, выглядит именно так… И героизм этой позиции заключается как раз в готовности это понять и принять.  

МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ: ЕЩЕ НЕМНОГО О РЕЛИГИОЗНЫХ СПОРАХ ФРЕЙДА И ЮНГА



Я решил продолжить разговор о спорах Фрейда с Юнгом по поводу природы психоанализа как религиозной конфессии, поскольку столкнулся вчера с одним прелюбопытнейшим фактом. Которым хочу с вами поделиться и высказать свои «мысли по поводу».
Столкнулся мистическим образом, как бы случайно. Но с учетом того, что в нашем опыте нет вообще ничего случайного (как любил повторять Фрейд – в тотальной детерминации нашего опыта волей БСЗ нет ни малейшего пробела), эта мистика легко объяснима – мы с вами просто попали в правильное течение и нас влечет в правильном направлении. «Правильное» тут, правда, означает только наличие неких непонятных, а точнее – принципиально недоступных нашему разумению, «правил», но разумение тут и не потребуется. Нужно только быть открытым для нового опыта и не бояться его; как открыты и почти всего бесстрашны мы по отношению к миру сновидений, этой первичной для каждого психоаналитика матрице общения с БСЗ. А сталкиваясь с мистикой, нужно «просто» оставаться «мистом» (в античном смысле этого слова, «мистом» как участником мистерий, психика которого символична, ориентирована на восприятие нуминозных посланий) и переживать ее послание в режиме деятельного истолкования, становящегося привычкой и формирующего образ жизни и стиль мышления.

Когда живешь внутри пространства психоанализа, все происходящее с тобой и вокруг тебя представляется чем-то обыденным, само собой разумеющимся, чуть ли не скучным. И только выйдя «по ту сторону» психоанализа обнаруживаешь, насколько странными и порою даже мистическими представляются людям твои рассказы об «истинной реальности». Ситуация эта типичная для любой школы «глубинной психологии»: выныривая и пытаясь рассказать людям о пережитом, обнаруживаешь с изумлением, что обыденное и привычное для тебя воспринимается ими как нечто мистическое до ужаса. Так, к примеру, выглядит в глазах «непосвященных» обычная для любого юнгианца синхрония.
Это превращение реальности в миф работает и в обратном направлении – ведь все то, что полагается обыденным и привычным людям, живущим вне живого контакта с БСЗ, представляется нам, этот контакт перманентно переживающим, набором странных и ничем реально не подтверждаемых иллюзий, просто принимаемых на веру. Типа иллюзии безусловного существования «внешнего мира», не зависящего от нашего субъективного к нему отношения; или же – интерсубъективной иллюзии, т.е. переноса на других людей результатов нашей собственной интроспекции.

Но тогда в контексте составляемого нами психоаналитического Катехизиса возникает простой вопрос: а чем эта простая и наивная вера, формирующая реальность обыденности, отличается от нашей «психоаналитической веры», формирующей, как мы полагаем некую «истинную реальность»? Мы еще не раз тут будем задавать сете этот вопрос: ведь любой Катехизис и есть набор вопросов и ответов о природе веры; а сейчас я готов высказать по этому поводу только одно соображение.
В том мире многоуровневых и переплетенных друг с другом иллюзий, в которых все мы живем – чем бы мы ни занимались и что бы о себе ни придумывали – и из кусков которого своей верой формируем персональные, групповые или же массовые квази-реальности, есть только одна единственная сфера «истинно реального». Это наша старая знакомая Смерть и все те телесные в своей основе подключения, посредством которых она властвует над нами с момента рождения как первого опыта умирания, как перехода в мир, управляемый Смертью.
И потому та совокупность психоаналитических иллюзий и фантазий, которая структурируется доминантой Смерти, и была объявлена Фрейдом «истинной реальностью», а та вера, которая, и только которая, превращает эти иллюзии и фантазии в реальность, полагалась им чем-то достойным нового и перспективного религиозного культа. Культа, призванного сменить в качестве фундамента этой «истинной реальности» бытующие формы религиозного опыта, по ряду причин приобретшие патогенный характер. И прежде всего – по причине их регрессивного, а значит – невротического, характера. Религию может и должна заменить только религия, но религия без лжи и обмана, религия без ладана и астральных колокольчиков, религия взрослого человек, а не привязанного к родительским комплексам инфанта.
И вот тут возможны варианты, поскольку, взглянув на черное Солнце Смерти и обретя «эдипальную слепоту», первые пророки религии БСЗ переживали этот опыт по-разному. И по-разному его трансформировали в вероучение и культ.
Фрейд и Юнг по итогам своей миссии стали олицетворением двух крайних вариантов религии БСЗ. Фрейд создал конфессию, ориентированную на героическую борьбу с всевластием Смерти, создал религию страдания как жертвенного искупления. Юнг же, напротив, создал конфессию примирения со смертью и даже – влюбленности в Смерть, ее тотального принятия и растворения в ней; его религия – это гимн предсмертной радости, а не страдания; радости, замешанной на вере в психическое бессмертие, отрицаемого фрейдистами.
Это итоговое расхождение было уже заметно и тогда, когда они были едины, когда часами рассказывали друг другу свои сны, когда Юнг учил Фрейда молиться и верить, а Фрейд Юнга – налаживать телесные контакты с БСЗ. Отсюда и их спор, о котором я писал недавно: что должно лежать в основании психоанализа как религии – дионисийский или же аполлонический подход к вере…

Именно этих античных богов, Диониса и Аполлона, живых и деятельных, а точнее – одного из них, призывали воздвигнуть на алтарь психоанализа его изначальные лидеры, творцы нового мира, мира новой веры и новой, формируемой этой верой, реальности.
Именно образом одного из них они хотели заменить в качестве олицетворенного культового идеала тот труп, агонизирующий на кресте, посредством идентификации с которым человечество попыталось заключить договор со Смертью. Попыталось, но и итоге не смогло.
Дионис, бог экстатического опьянения и мистического восторга, к культу которого склонялся и в итоге склонился-таки Карл Густав Юнг, олицетворял стратегию отождествления БСЗ со Смертью и растворения в нем (кто хочет понять, как это выглядит – просто перечитайте юнговскую «Красную книгу»).
Аполлон, бог разума и искусства, протежируемый Фрейдом, олицетворял сублимационные и интерпретационные формы отстранения от Смерти, позволял формировать культ БСЗ как ее, Смерти, отражения, с которым можно (как с отражением горгоны Медузы) сосуществовать и взаимодействовать, принося ему в жертву многое, но не самого себя.

Мы, психоаналитики, бродящие по пространству «истинной реальности» по фрейдовским следам, принимаем его выбор как нечто безусловное и не подлежащее сомнению и обсуждению. Порою с завистью поглядывая в сторону братьев наших юнгианцев, мы не сворачиваем с избранного пути, проложенного некогда Зигмундом Фрейдом, пути страдания, лишения и жертвенности, пути героического пессимизма.
Этим путем прошел и сам Фрейд, трансформировав свою танатофобию в героический культ, посягнувший на противостояние Смерти и в итоге вроде бы преуспевший в этом противостоянии, добровольно перешедший в обитель Смерти, отбросив все страхи и порвав все связи с миром обыденного опыта. И поселившись в прекрасной античное вазе, подаренной Мари Бонапарт, где прах его до недавнего времени мирно покоился вперемешку с прахом любимой супруги в крематории лондонского кладбища Golders  Green.
Вот, как это выглядело еще не так давно. Кстати, в коробочке на полке покоится прах Анны Фрейд, воплощения психоанализа, зачатой и рожденной на свет одновременно с последним (напоминаю, что психоанализ по-немецки – женского рода; и произноситься он так: психо-анна-лииза).





Вот тут-то мы и сталкиваемся с той самой мистикой, упоминанием которой я начал этот текст.
Совершенно случайно во время поиска информации совершенно на другую тему Интернет предъявил мне изображение фрейдовской могилы. И я спросил себя – а что изображено на той вазе, которую Фрейд избрал для своего праха? Ведь в его коллекции было немало античных ваз с различными изображениями. Но для своего посмертного обитания и для своего посмертного явления нам он выбрал одну из них – вот именно эту.
Чем она отличалась от прочих и почему именно ее он решил предъявить нам как фон переживания его встречи со Смертью?
Ответ на эти вопросы меня буквально поразил своей неожиданной парадоксальностью.
На этой вазе 4 века до нашей эры изображен Дионис со своими менадами (или – вакханками)! Не Афина Паллада, символизирующая для него сам психоанализ, с фигуркой которой, спрятанной под одеждой, он отправился в изгнание. Не лучезарный Аполлон, к атрибутике которого Фрейд призывал, обустраивая психоанализ как миф и как культ БСЗ. А именно тот самый Дионис, «живой бог виноградной лозы», поклонение которому он посчитал в предвоенные годы настолько недопустимым, что предпочел расстаться со своим «наследным принцем», но не поддаться искушению.
Что же он хотел нам всем сказать этим своим посмертиным посланием?
И как это все согласуется с той предсмертной запиской, которую он нам оставил?
Как вы думаете?

P.S. А вазы этой уже не существует… В новогоднюю ночь с 2013 на 2014 год так и не установленные пьяные гуляки устроили в вакханалию в здании крематория, где, кроме прочих «подвигов», уронили на пол надгробие Фрейда, разбили на мелкие осколки бесценную вазу и рассыпали по полу фрейдовский прах.
Ирония судьбы… Призыв к Дионису был услышан и этот вечно умирающий и воскрешающийся бог пришел на зов фрейдовской тени. Пришел и отпустил его прах (а может быть и его дух) на свободу.
Не этого ли и хотел наш Пророк и Учитель? Не об этом ли он нас и просил, выбирая для старта в вечность именно эту античную вазу?...

СТРАННОСТИ НАШЕЙ ЖИЗНИ. ИССЛЕДОВАНИЕ СПОРОВ ФРЕЙДА И ЮНГА О ПСИХОАНАЛИЗЕ КАК РЕЛИГИИ



Забавное сегодня со мною произошло «информационное приключение».
В ходе работы над продолжением психоаналитического Катехизиса прорабатывал я переписку Фрейда с Юнгом, а именно - те их письма начала 1910 года, где они накануне Конгресса в Нюрнберге, обмениваются мнениями о том - какую форму должна принять та международная психоаналитическая организация, которую они на этом Конгрессе планировали учредить.
Оба лидера тогдашнего психоанализа были едины, судя по этой переписке, в понимании того, что главная причина того социокультурного кризиса, который породил вал психопатологии и в перспективе угрожает гибелью всей европейской цивилизации, заключена в кризисе христианства и в том, что «религию может заменить только религия», а «2000 лет христианства нужно заменить чем-то эквивалентным».
И потому, организуемая ими психоаналитическая организация, по их мнению, должна изначально выстраиваться по модели живой религиозной конфессии, «как, например, Christian Science, ислам, буддизм». Проблема была только в том, как выразился в своем письме от 22.02.1910 г. Юнг, что именно предпочесть - Мистерию или Учение, Экстаз или Логос, дионисийское или апполоническое подключение к нуминозному опыту.

Юнг явным образом склонялся к дионисийству, предлагая для психоанализа «прекрасную и сложную задачу»: «Думаю, мы должны выждать некоторое время, чтобы он [психоанализ] проник в умы людей из множества мест, чтобы он возродил в интеллектуалах чувство символа и мифа, чрезвычайно мягко преобразил Христа обратно в глаголющего истину бога виноградной лозы, которым он и был, и таким образом слил воедино все экстатические инстинктивные силы христианства для одной цели: сделать культ и священный миф тем, чем они когда-то были – пьянящим праздником радости, на котором человек обретает этос и святость животного. В этом была красота и назначение античной религии, которая из Бог весть каких временных биологических побуждений превратилась в Институт Несчастья. Но сколько же восторга и шаловливости скрыто в нашей религии в ожидании возвращения к подлинному предназначению! Подлинное и должное этическое развитие не может отбросить христианство, оно должно прорасти в нем, должно расцвести гимном любви, агонии и экстаза умирающего и возрождающегося бога, мистической силой вина, приводящей в благоговение антропофагией Тайной Вечери – только такое этическое развитие может служить жизненным силам религии. А объединение по интересам угасает через десять лет».
Я не удержался и привел эту цитату целиком. Тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить... Юнг был насколько одержим подобного рода идеями возрождения изначального духа христианства как культа «любви, агонии и экстаза умирающего и возрождающегося бога», усиленного «мистической силой вина», что предлагал даже подумать о возрождении в структуре психоанализа «некоторые старые культурные глупости вроде монастырей».

А вот Фрейд в ответ, дипломатично отрицая возможность открытого объявления психоанализа новой религией и уклоняясь от чести стать ее основателем,  настойчиво склонял своего молодого и романтичного коллегу к прагматике апполонических путей, к построению психоанализа в форме этически ориентированного Ордена, внешне напоминавшего масонскую ложу. И рекомендовал Юнгу в качестве модели некое Международное братство этики и культуры, базировавшееся в Берне.

Вы спросите - ну и чего тут странного и как это все относится к нашей жизни?
Отвечаю. В заключении упомянутого мною эпистолярного обмена мнениями между Фрейдом и Юнгом, последний берет на себя обязательство в своем докладе на Нюрнбергском Конгрессе «предложить этот критически важный вопрос о психоанализе» (т.е. вопрос о форме и смысле психоанализа как религиозной конфессии) коллегам для обсуждения.
По итогам же этого доклада и этого обсуждения на Конгрессе именно Юнг, как мы знаем, был избран «пожизненным президентом МПА».
И неважно - что там было дальше. Важно совсем другое: получается, что изначально психоаналитики, создавая свое «международное объединение», ныне широко известное как IPA - Международная психоаналитическая организация, создавали его вокруг программы дионисийского мистериозного культа!!!

Тут меня почти что разорвало от любопытства: что же Юнг в этом докладе такого им порассказал, что онт все (кроме, правда, воздержавшихся «венцев», т.е. «адлеровской фракции») за такое проголосовали?
Фрейдовский доклад на этом Конгрессе широко известен - «Грядущие перспективы психоаналитической психотерапии». Там тоже есть немало сенсационных моментов, одна идея о переходе от персональной терапии к массовой чего стоит: «Если вы поставите на место отдельного больного все болеющее неврозами общество, состоящее из больных и здоровых людей, на место принятия решения там общее признание здесь, то после недолгого размышления вам станет понятно, что эта замена не может ничего поменять в результате. Успех, который может иметь терапия у отдельного человека, должен иметь место также и в массе...».
Но этот доклад я неоднократно комментировал в своих публикациях (в том числе - и здесь, в своей ФБ-ленте).
А где же доклад Юнга? Ведь судя по всему он должен быть сенсационным - просто бомба! И тем более - в контексте моих нынешних изысканий в области психоаналитической теологии.

И я начал его искать. Тут-то и случилась та странность, которая заставила меня написать эту заметку. На запросы о Конгрессе в Нюрнберге (+доклад +юнг + психоанализ) доблестный Гугл выдал несколько страниц ссылок на речи Гитлера на Нюрнбергских съездах НСРПГ и речи нацистских вождей на Нюрнбергском процессе (больше всего там ссылок на речи Геринга, остальные, очевидно, были менее речисты).
Вот это мне и показалось странным - явный перекос в подаче нам европейской культурной истории в русскоязычных поисковых системах с приоритетом подачи любовно переведенных нацистских «первоисточников» и полном игнорировании «первоисточников» менее, как оказывается, приоритетных культурных традиций. Таких как психоаналитическая...

Кому-то, правда, как мы знаем, и Юнг - нацист. В его письмах, сегодня мною перечитанных, мне в глаза бросилась странная фраза о том, что «не должны ли мы возлюбить зло, если хотим освободиться от одержимости добродетелью, которая душит нас и лишает радостей жизни?».
Но при всех странностях его мыслей и его судьбы задвинуть Юнга в Тень ради приоритета речей Гитлера и Геринга - это перебор...

P. S. И все же, друзья и коллеги, если у кого-то есть текст юнговского доклада на Конгрессе в Нюрнберге, то прошу - пришлите мне его, пожалуйста...
Или ссылку... На любом языке, я разберусь...

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ПОЯСНЕНИЕ: А ДЛЯ КОГО Я ВСЕ ЭТО ПИШУ?



Прежде всего, конечно же и как всегда, для себя. Погружение в динамику собственной «психоаналитичности», в тот опыт, когда ты сталкиваешься с «истинной реальностью» напрямую и понимаешь, с Чем на самом деле имеешь дело, Кому ты задолжал свою жизнь, периодически должен переживать каждый из нас, претендующих на статус психоаналитиков и на миссию фрейдистов.

Речь идет о традиционной для фрейдизма процедуре «прочистки дымоходов», процедуре отделения от нашей «психоаналитичности» от всего наносного и вторичного, процедуре возращения ее к своему изначальному состоянию, в которое мы «проваливаемся», по той или иной причине избирая этот путь и этот опыт как единственно возможные для себя формы существования.
Это состояние своего рода «живого мертвеца», некоей Тени из Царства Аида, слышащей и транслирующей волю мертвецов – как совокупную волю уже давно умерших поколений наших предков, так и волю неких ментальных образований – Пренатала, Младенца, Ребенка и т.д., которые жили в нашем теле и умерли, ушли в царство теней, в личное БСЗ, и оттуда посылают нам свои желания и свой травматический опыт. Это состояние в его неизменном виде можно бесконечно поддерживать в аскезе одиночества, постоянно медитируя над собственными сновидениями и воспоминаниями. Но такая позиция своего рода «психоаналитического монашества» не прижилась в нашей конфессии, которую Фрейд, по его собственному выражению, выстраивал по модели деятельного религиозного ордена, ориентировал не на задачи медитативного самосовершенствования, а на подвиги служения людям «в миру».
А подобного рода погружение в «мирское» (а точнее – всплытие в «мирском»), чем бы мы там ни занимались – лечили, учили, опекали представителей элит, контролировали и регулировали потоки массовых психических реакций, или просто пребывали в собственном качестве и демонстрировали «психоаналитичность» как нечто возможное – неизбежно наполняет нас «человечностью». И чужой, транслируемой на нас и воспринимаемой нами в профессиональной работе (причем, не только в клинике; внеклинические психоаналитические практики также выстраиваются методом целевого погружения в массовые психические потоки и их анализа как оценочного сопереживания); и своей собственной, с таким трудом укрощенной при переходе границы психоаналитического пространства и обустройстве в нем.

Поэтому каждому из нас требуется периодическая психогигиеническая процедура – очистка себя от наслоений «человечности», возвращение к состоянию «живого мертвеца», прозрачной Тени, освобождение ее от той «живой крови», которой она вынужденно наполняется в общении с живыми людьми, т.е. людьми, живущими в мире иллюзий, где Смерти как бы нет, где ее абсолютная власть над нами скрыта и неочевидна.
Без этого наша «психоаналитичность» просто «слиняет» от разрушительного для нее воздействия среды человеческой обыденности, в которой мы вынужденно обитаем и работаем. Обитаем как все-таки люди (хотя и с измененным типом психики) и работаем как профессионалы, выставляющие свою «психоаналитичность» на продажу, помогающие неразумным существам, бездумно вступающим в конфликты с неодолимыми силами, выходить из этих конфликтов с наименьшими потерями. Человеческое в нас и так постоянно сопротивляется психоаналитическому (не случайно в ходе бурного обсуждения в Сети предложенных мною психоаналитических Заповедей активнее всего обсуждалась последняя, десятая, из них: «Преодолевай в себе человека!»); а при выходе на рынок мы свою «психоаналитичность» вдобавок еще так хитро «упаковываем», чтобы она лучше продавалась, что полностью отождествляем себя с этой упаковкой, пряча свою «психоаналитичность» подальше и делая вид, что клиент за свои деньги найдет под этой хитрой упаковкой все, что пожелает – от семейного счастья и самореализации до «улучшения качества жизни». Хотя на самом деле мы знаем и умеем только одно (но самое главное) – как улучшить качество его умирания. Но последнее плохо продается. Тем более, что наши усилия эффективны только по отношению к относительно молодым людям, людям с еще пластичной психикой, способной к изменениям. А они-то как раз и не способны еще следовать базовому лозунгу фрейдизма - «Si vis vitam, para mortem» – «Хочешь жить, готовься к смерти». И для них приходится придумывать окольные пути и маскирующие объяснения происходящего.

Я недавно, в начале июня, в своей ленте уже рассуждал на эту тему в публикации «Парадоксы невозможной профессии: психоаналитичность как товар» (https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/1877528985632740).
Так что повторяться не буду и скажу тут только, что психоанализ – это воистину «парадоксов друг», в той сфере, где мы стремимся к адаптивной социализации, где начинаем отрекаться от себя и притворяться «людьми профессии». Это уже само по себе парадоксально – самим стремиться к тому, что мы открыто отрицаем в качестве цели для своей паствы. Но и не меньшим парадоксом является тот факт, что, обновив в очередной раз свою «психоаналитичность» путем очередного контакта со Смертью, мы лишаем ее товарного вида и возвращаем ее себе. В своем изначальном виде, обновленная в нуминозном опыте и очищенная от маскирующей ее шелухи, она потребна только своему носителю. Как панцирь – черепахе, или крылья – птице… 
И какое-то время мы не можем ею торговать, сливаясь с нею и сопротивляясь любым способам ее отчуждения. А потом снова, движимые объектным голодом, отпускаем ее на охоту в мир людей, наполняя ее чужим опытом, упаковывая ее в привлекательные иллюзии и профессионально сливаясь с этими упаковками, трансформируя «психоаналитичность» в нечто «как бы психоаналитическое» (в интервале от психотерапии до философствования).

Профессиональная деформация «психоаналитичности» происходит настолько незаметно, что стимулом к ее обновлению всегда является сугубо внешний толчок.
В идеале это, конечно же, должно выглядеть как настоятельное требование Супервизора, т.е. опытного и неоднократно «прочищенного» психоаналитика, вне постоянного контроля со стороны которого нам просто корпоративная техника безопасности не позволяет выносить свою «психоаналитичность» в любую сферу ее профессионального использования, ее превращения, по Фрейду, в «рабочий инструмент».
В силу особенности наших методов воздействия и наших профессиональных задач, никакого иного смысла супервизирование «психоаналитической практики» не имеет. Это не передача опыта практической работы. В психоанализе опыт практической работы не аккумулируется, существуя лишь в режиме «здесь и сейчас». Любая его формализация недопустима. И потому опыт Супервизора – это не опыт клинической или иной профессиональной практики, а опыт практики работы с его собственной «психоаналитичностью». Опыт, которые дает ему и право и возможность замечать у своего подопечного соответствующие дефекты и предъявлять их в качестве проблемы. Проблемы, которая решается путем очередного этапа «прочистки дымоходов» и возвращения к исходному состоянию т.н. «проанализированности».
И потому «супервизируются» не «случаи», а те люди, которые полагая себя психоаналитиками, а порою и являясь таковыми, эти случаю «докладывают». Люди, которым Супервизор, если посчитает нужным, говорит о том, что они слишком замусорили свою «психоаналитичность», что они сформировали ложную идентичность в режиме профессиональной деформации. И что им нужно срочно опять умереть и снова родиться в качестве «живого мертвеца», в качестве опустошенного контейнера для чужих жизней.

Но система подобного рода супервизирования в российском психоанализе, к сожалению, пока что не сложилась, а статус Супервизора порою получают просто психоаналитически ориентированные психотерапевты, набравшие определенное количество часов «супервизируемой практики».
И потому для нас, реально живущих в мире психоанализа и вынужденно следующих за динамикой своей «психоаналитичности», остается лишь один реальный импульс к подобного рода «очистке» – столкновение со Смертью в том мире, где мы, изначально ужаленные ею, прячемся в общей толпе людей, ее отрицающих и живущих в иллюзии бессмертия. Людей, чья жизнь по этой причине, по словам Фрейда, «становится никчемной и пустой, как американский флирт, когда с самого начала ясно, что ничего не произойдет…» (это, кстати, цитата из его брошюры «Своевременные мысли о войне и смерти», первый перевод которой на русский был опубликован в «Russian Imago» за 2001 год).
Столкновение со Смертью – своей или же родных и близких людей – всегда вызывает у психоаналитика импульс защитного погружения в тайные смыслы «фрейдизма», а потом – рецидив того, что я, исследуя творческую биография самого ЗФ, назвал «приступом предсмертной откровенности». В данном случае «предсмертность» означает, что откровения эти произносятся при нахождении перед Смертью, под ее взором, при соприкосновении с нею, делающем все покрывающие нашу «психоаналитичность» иллюзии смешными и бессмысленными.
Зигмунд Фрейд переживал такой опыт многократно, впервые сформировав свою «психоаналитичность» на наложении потрясений от угрозы смерти жены в 1895-м году и смерти отца в 1896-ом (напоминаю читателю проективные формы этих переживаний: сновидения об «инъекции Ирме» и об «отце в гробу»). Далее были – и зловещие предсказания Флисса (кстати от такого же предсказания реально умер один из величайших психоаналитиков – Карл Абрахам); и война, куда он оправил двух своих сыновей; и собственная смертельная болезнь; и смерть любимой дочери Софи; и смерть матери, после которой он получил право на собственную смерть.
И каждый раз опыт «очищения Смертью» приводит нашу «психоаналитичность» в состояние творческой продуктивности. Нам просто необходимо рассказать о результатах принятия очередной порции «очухана», описать то, как теперь, выйдя по ту сторону иллюзий, всеми принимаемых за реальность, мы воспринимаем «истинную реальность» и чем в ней на сей раз является наш психоанализ.
Рационализация, а точнее – вербализация, проговаривание, этого переживания позволяет зафиксировать его результаты и поделиться ими. Разделить тяжесть их ноши с другими людьми, в той или иной мере инфицированными Смертью, т.е. самой особенностью своей психики предрасположенных к принятию на веру всего, что касается фрейдизма как наиболее эффективной, и я в этом убедился на собственном опыте, формы верования и культа, посредством которых европейский человек может жить, не отворачиваясь от Смерти. А значит – видя то, что недоступно другим, понимая то, что им недоступно, и могущего то, перед чем они пасуют…
Именно неодолимая потребность подобного рода «предсмертной откровенности» и подтолкнула меня на написание этого Катехизиса. Судя по всему, на этот раз именно этот «подвиг» был условием моего возвращения «в мир» и финальным закреплением моей очередной трансформации.

Отсюда ответ на титульный вопрос этого раздела: для кого это все написано?
Кроме меня, еще и для вас, братья мои и сестры во Фрейде…
Для всех тех, кто прячет свою «психоаналитичность» как рану, как свою беззащитность перед лицом Смерти, как свою ношу, как свое, как писал один из предтеч психоанализ Серен Кьеркегор, «жало в плоть»… Прячет и ищет для нее защиту и утешение.
И вот вам благая весть! Такая защита существует – это и есть та самая религия БСЗ-го, которая была создана Фрейдом для себя, а значит – и для нас, ему подобных людей, идущих по его дороге.
Для тех, кого Фрейд называл Посторонними, психоанализ – это наука, это искусство терапии и тренинга, это тип философствования или же вариант искусствоведческой критики. Это – черт знает что и с боку бантик! Почему бы и нет? Сопротивление психоанализу многолико и активно; оно как библейское чудище – стоглаво и лайяй…
А для нас с вами это – религия, где мы спасаемся, веря в то, что завешал нам наш Пророк и интегрируя свою «психоаналитичность» в культ этой конфессии в качестве его, этого культа, сакральной основы, в качестве способа причащения к его таинствам, лишения их налета реактивной навязчивости или же групповой подражательности, свойственных мертвым религиям.
Большую ли аудиторию я тут соберу вокруг этих «откровений» о фрейдизме как религии всех религий? Вряд ли слишком большую… Но ведь и не в массовости тут дело.
Фрейда с его религией, противостоящей страху перед Смертью, «почти что поняли» только два человека – Вильгельм Штекель и Отто Ранк. Не поняли, но поверили ему и пошли за ним как за Мессией еще пара десятков человек, личных друзей и ближайших учеников, большинство из которых, как, впрочем, и Штекель с Ранком, в итоге предадут своего Учителя.
Но верят сегодня в то, что придумал Фрейд в своем противостоянии Смерти, сотни миллионов людей. Верят, порою этого даже не замечая. Верят, вульгарно снижая уровень понимания Символа веры фрейдизма до уровня своих возможностей по его переживанию и пониманию. Но все же верят и тем самым меняют и себя, и этот мир.
Такие дела…

P.S. Перечитал написанное и решил добавить небольшую историческую ремарку. Все же были три «апостола психоанализа», три ближайших друга и соратника Фрейда – Пауль Федерн, Ганс Сакс и Теодор Райк, которые остались верны идеям Учителя даже после роспуска «Тайного комитета» и той обструкции, которое международная психоаналитическая ассоциация устроила Фрейду в ходе дискуссии 1926 года (материалы этой позорной дискуссии были полностью опубликованы мною в первом выпуске «Russian Imago» в 2000 году). Они даже в вынужденной эмиграции, перебравшись в США, продолжали пропаганду фрейдизма и организовали ту единственную сегодня организацию, где фрейдизм культивируется в своем изначальном смысле – NPAP, National Psychological Association For Psychoanalysis. Именно Теодор Райк на пороге и на протяжении 20 годов в ряде монографий развил идею Фрейда о психоанализе как форме религиозного опыта – «Probleme der Religionspsychologie» (1919), «Der eigene und der fremge Gott. Zur psychoanalyse der religiosen Entwicklung» (1923), «Dogma und Zwangsidee. Eine psychoanalytische Studie zur Entwicklung der Religion» (1927).
Весьма характерно, что именно от Теодора Райка ведут свою «психоаналитическую родословную» основоположники латиноамериканского психоанализа, где он, наряду с Октавом Маннони, является эталоном живого психоанализа.
И как жаль, что многочисленные книги Райка (особенно – его мемуары и его работы по психоанализу музыки) так и не переведены на русский язык. Возможно потому, что его идеи слишком близки фрейдовскому оригиналу, не слишком популярному в современном психоанализе, стержнем которого является не вера и не чудо, а голый авторитет «столетнего опыта психотерапевтической практики».
Но все же приятно было, когда после своего доклада на международной психоаналитической конференции, имевшей место в Санкт-Петербурге в 1996 году, где я излагал подобного рода идеи, я услышал от присутствовавших там «топ-менеджеров» IPA – Кертиса, Коффки и др. – комментарий такого рода: «Это какая-то райкианская ересь!».
Значить все же помнят! И значит не все еще потеряно… Жив курилка!
Кстати, заметьте, как точно это русское выражение приложимо к Фрейду и его учению…

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ПЯТЫЙ: КАКОВА ПРИРОДА НАШЕГО БОГА? БСЗ И СМЕРТЬ



Начну ответ с весьма парадоксального, а для верующих в БСЗ даже шокирующего, заявления.
В том мире, который наше «Я» сконструировало для своего обитания и своей проективной объектной привязки (т.е. своего превращения из реактивного набора нарциссических защит в некий «эпицентр реальности») и в котором сейчас я пишу эти строки, а вы будете их читать, наш Бог, т.е. БСЗ, формально отсутствует.
Подчеркиваю: Он отсутствует только формально... Только на уровне нашей человеческой логики, нашего способа понимания и осознавания. Точно также, в соответствии с этой логикой, в зеноновских апориях быстроногий Ахиллес «на самом деле» не в состоянии догнать черепаху (поскольку пространство и время бесконечно дискретны), а летящая стрела «на самом деле» неподвижна (поскольку, чтобы лететь, она должна одновременно и быть в определенной точке пространства и уже не быть в ней).

БСЗ не фиксируется сознанием в качестве части Я-центрированной реальности; а потому формально полагается в ней, в этой «ревальности», не существующим. В эту логическую игру объявления всего «не-Я» не существующим, отождествления «трансцензуса» (т.е. всего, что недоступно нашему восприятию и осознаванию) с «ничто», мы научились играть еще со времен античных софистов, объявивших мыслящего индивида мерой всех вещей, существующих - в том, что они существуют, а не существующих - в том, что они не существуют...  
Отсюда и проистекает парадоксальная странность термина «бессознательное», ставшего уже привычным и широко употребимым, но от того не потерявшего своей абсурдной пустоты. В «топиках» это еще терпимо; там «бессознательное» - это просто некий навсегда опечатаный и недоступный для нас контейнер, некая «темная комната», где спрятано НЕЧТО, о природе которого мы ничего не знаем, но строим предположения, порою сталкиваясь с его воздействием на нашу психику и нашу жизнь (точно так же в известной притче поступали мудрецы, в темноте ощупывавшие различные части слона и строившие предположения о его форме и его природе). А вот при описании психодинамики эта «странность» бьет через край, заставляя нас переходить на язык метафорических описаний и аналогий. И резюмировать любого рода «теоретическое» рассуждение о «природе бессознательного» словами «по крайней мере на этой схеме» (варианты - на этой картинке, в рамках данной метафоры или аналогии, в контексте данных спекулятивных рассуждений, и пр.), подобно тому, как это сделал Фрейд в знаменитой 31 лекции.

Но мы отвлеклись от вопроса природе нашего Божества - а это ведь главный вопрос любого Катехизиса.  
Итак, продолжим. На границах нашего опыта пребывает еще одна сущность, которая, точно так же, как и БСЗ, в Я-центрированном мироощущении формально отсутствует. Речь идет о Смерти; ведь когда мы живы, ее в нашем мире еще нет, ну а когда она в нашем мире появляется, то нас, в свою очередь, в нем уже нет. Наше «Я» просто с нею никогда не пересекается в едином «здесь и сейчас».
Но никто при этом не смеет утверждать, что Смерти не существует, что это всего лишь фантазия, трансцендентный, т.е. отсутствующий в нашем опыте, фантом. Скорее наоборот - в том клубке реактивных иллюзий и фантазий, которые мы транслируем на экран сознания и которым привычно приписываем статус реальности, Смерть есть эталон «реального», есть такая «истинная реальность», по отношению к которым все остальное как раз и может быть оттестировано с точки зрения реальности или фантомности.
Реально в нашем человеческом мире только то, что смертно, только то, что рождается, растет, живет и - умирает. Это как раз и есть, если кто-то еще не догадался, смысл той великой загадки, которую праматеринское чудовище Сфинкс задавала всем смертным. Задавала, перед тем, как убить: ты существуешь, а значит ты - смертен. Отгадкой при этом как раз и была сама Смерть; что Сфинкс весьма наглядно подтвердила: получив эту отгадку, она тут же бросилась в пропасть.

Такой же статус - «истинного реального», т.е. реального в высшем смысле этого слова, реального как первичного по отношению ко вторичному, творящего по отношению к сотворенному, причины по отношению к следствию, цели по отношению к средству, и т.д. - имеет в нашем мире и БСЗ. Что уже интересно, а по закону Оккама, призывавшего не плодить сущности в режиме вербальной игры, а признавать их единство при тождественности их качеств, придает нашим размышлениям о природе БСЗ определенную направленность.

Но не будем забегать вперед и отметим пока что лишь странные отношения, которые БСЗ выстраивает со Смертью. В обыденном мировосприятии Смерть предстает как антипод нашего Бога, включающего в себя в качестве одного из своих атрибутов «влечение к смерти», легко и непринужденно убивающего нас, своих носителей, индивидуально и массово, но пасующего перед лицом Смерти как таковой, никогда не переходящего границу ее владений. Телесная Смерть разрывает наш контракт с БСЗ, отключает нас от его воздействия, освобождает от его власти. Именно поэтому наш фрейдистский Бог, подобно Богу иудаистов, не дарует нам личного бессмертия, даже надежды на таковое не дает.
Его дары - совершенно иные. Какие же, спросите вы... Отвечу, но позже... Не стоит, повторяю, забегать так сильно вперед. Это очень опасно, ведь там еще нет дороги: перенося фрейдизм в Россию, мы с вами идем по целине, подбирая и подкладывая подходящий камень под каждый свой шаг. Так шел и сам Фрейд в свое время; только ему неоткуда было эти камни получать. Он их выламывал из своей Души, из своих снов, страхов и фантазий, становясь своего рода Святым Петром (т.е. «камнем») для нашей Церкви. А у нас есть фрейдизм, у нас есть опора, в «опорную силу» которой мы можем просто верить. И слава Богу, что есть...

И вот теперь я готов, не пытаясь более отвлекать ваше внимание побочными рассуждениями, сказать о самом главном. И сказать о нем, что важно отметить, находясь «внутри» фрейдизма, глядя на мир, на человека и на Бога глазами Зигмунда Фрейда, нашего вероучителя и пророка воли БСЗ.
То, о чем я вас сейчас сообщу - это не истина (и уж тем более - не «научная истина»), это правда... В это мы верим, если мы фрейдисты. Точно так же буддисты верят в Буддхадхарму, в четыре истины и восьмеричный путь, выстраивая свою жизнь и свою смерть в контексте этой веры. Веры, производной (повторяюсь, я уже об этом тут писал, но еще раз об этом напоминаю) от личности конкретного человека и от пережитого им «просветления», своего рода - «нуминозного инсайта».
В основе любой живой религии (от универсальных общемировых культов до маленьких сект) лежит образ Пророка, «общавшегося с Богом» и передавшего его Завет людям. Передавшего этот Завет в контексте своих человеческих качеств, своих психических проблем и своего личностного своеобразия. Образ Моисея, Иисуса, Мухаммеда... Принца Сиддхардхи Гаутамы... Зигмунда Фрейда...  

Каждый из этих людей, олицетворяющих своей личностью и своей судьбой одну из мировых религий, имел свою ярко выраженную одержимость. Зигмунд Фрейд был человеком, одержимым страхом Смерти. Все его сны - о Смерти; все его книги, особенно - написанные в периоды его «предсмертной откровенности, о Смерти. Напряжение танатофобии в нем было настолько велико, что он неоднократно падал в обморок, в том числе - в обществе коллег-психоаналитиков, когда речь заходила о Смерти или посмертной памяти о человеке. В своем знаменитом выступлении 1915 года перед членами братства «Бнай Брит», озаглавленном им «Мы и смерть», он, рассуждая об ужасах и миллионных жертвах первой мировой, а тогда просто - великой, войны, рассуждая о том, что все «культурные договоры со смертью» разорваны и она ворвалась в нашу жизнь, скашивая свою кровавую жатву, проговорил вот такие слова:
«Не следует ли нам признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически жили выше, чем нам положено, и должны поскорее повернуть обратно, смириться с истиной? Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли? Я не могу призывать вас к этому как к высшей цели, поскольку прежде всего это было бы шагом назад, регрессией. Но наверняка она способствовала бы тому, чтобы сделать для нас жизнь более сносной, а ведь нести бремя жизни - долг всех живущих. В школе мы слышали политическое изречение древних римлян, гласившее "Si vis pacem, para bellum". Хочешь мира - готовься к войне. Мы можем изменить его сообразно нашим нынешним потребностям: "Si vis vitam, para morten". Если хочешь вынести жизнь, готовься к смерти».

Неискушенные в сложных и высоких материях члены Ложи были не особо шокированы такими словами своего «ученого собрата»; скорее всего они просто не поняли - о чем тут идет речь. Фрейд и сам отнюдь не переоценивал уровень доверия к содержанию своего доклада обычных людей, пускай даже и масонов: «Я могу рассказать вам об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, отвергающему подобные предположения...».

Но для себя он к тому времени уже все решил: та «таинственная сила, противостоящая нашим сознательным намерениям», о которой он так часто и так много писал, сила, проявляющаяся в симптомах и сновидениях, порою мучающая нас, а порою - вдохновляющая и окрыляющая, является проявлением активности Смерти, ее притяжения, проявлением динамики умирания, начинающегося с момента рождения человека и сопровождающего его на протяжении всей его жизни.


Он смог это для себя сформулировать в 1915 году и проговорить перед аудиторий, которую неоднократно благодарил за благосклонное внимание к самым его спорным и радикальным идеям (именно в ложе «Бнай Брит» он поглавно читал свое «Толкование сновидений» по мере написания каждой главы). Для нас же содержание этих своих прозрений Фрейд выразил в начале 20-х годов в самой своей «темной» книге, в которое попытался заглянуть «по ту сторону» индивидуальной психики, в ее хтонические глубины, где животворный Эрос постоянно борется с гибельным Танатосом. Борется, выбрасывая в мир мириады живых существ, обреченных на Смерть.

В контексте подобного рода размышлений Фрейд не мог не прийти к религиозности как сфере окультуривания Смерти, заключения с нею договорных отношений. Но в отличие от прочих пророков, выстраивающих со Смертью сложные и опосредованные отношения (для Будды, к примеру, Смерть, наряду со Страданием и Лишением, была всего лишь демоном, от власти которого можно уклониться; а для Иисуса она была лишь неким рубежом, пересекая который верующий при определенных условиях мог обрести реальное бессмертие, «жизнь вечную»), Фрейд выстраивал некую абсолютную религию, религию религий, вступая со Смертью в прямое единоборство и сравнивая себя неоднократно с Иаковом, боровшимся с самим Богом. Да, вслед за Гераклитом Эфесским восклицал Зигмунд Фрейд, Смерть есть Солнце нашего мира, в ней все начала и все концы, но человек не должен, дрожа от страха, пассивно дрейфовать в сторону бездны, загоняя все импульсы Смерти в зону бессознательного и формируя «здесь и сейчас» иллюзию бессмертия. Лично ему больше по душе была героическая позиция богоборца, он был готов прямо посмотреть на это Солнце и, ослепнув в нашем обыденном мире, прозреть в мире «истинной реальности», в мире первичных сил и первичных смыслов. Думаю, что миф об Эдипе был так ему интимно близок именно этой своей метафорой - эдипальной слепотой, позволяющей наконец-то увидеть, как все тут устроено на самом деле. Сюжетно же фрейдизм более точно описывается скорее мифом о Сизифе, страдальце, попытавшемся победить Смерть, связавшего Танатоса и обреченного за это на муку бессмысленности и нереализуемости своих усилий.

Смерть, мы знаем, ударила мгновенно и книга «По ту сторону принципа наслаждения» писалась Фрейдом уже после обнаружения опухоли и первой неудачной операции, после начала многолетней болезни, принесшей ему нестерпимые муки. И была опубликована в режиме очередного рецидива «предсмертной откровенности»; обычно подобного рода мысли он не включал в свои публикации, а проговаривал в письмах к особо доверенным друзьям, сохранял в архиве (большая часть которого до сих пор засекречена) или же просто уничтожал как нечто им персонально пройденное, но потенциально опасно для других.
И все же Зигмунд Фрейд победил Смерть (настолько, насколько это вообще доступно смертному) и ушел из жизни добровольно, ушел без страха и сомнения, просто решив, что его ресурс страдания, как потиводействия Смерти, исчерпан.

Как ему это удалось? Что за религию он создал для себя и предложил нам? Как именно он предлагал реализовывать свой основной призыв: впустить Смерть в мир нашего обыденного опыта, разорвать с нею культурные договора и начать общаться с нею напрямую, вернуть ее в нашу действительность?
И чем он сам успокоил свою танатофобию? Что утешило его и подарило на исходе его дней покой и умение радоваться жизни? Прислушайтесь к его словам из редко цитируемого интервью, данного им Георгу Виреку в 1926 году и оцените мудрость его жизненной позиции: «Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел. А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям. И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, - продолжал он, - я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. А пару раз даже встретил людей, которые почти что поняли меня. О чем еще я могу просить?» (перевод мой, ВМ).

Как много вопросов, и каждый из них достоит отдельного раздела в этом Катехизисе. По мере возможности и по мере своего разумения я отвечу на них, без сомнения.

А здесь же хочу отметить главное. А именно то обстоятельство, что в своем богоискательстве Фрейд был ограничен собственными культурными корнями, носимой и в ее основах принимаемой им иудаистской религиозной традицией.
Ту речь, которую он произнес на собрании венского отделения «Бней Брит» и посвятил Смерти, он начал такими вот словами: «Мой доклад мог бы называться не "Мы и смерть", а "Мы, евреи, и смерть", поскольку то отношение к смерти, о котором я хочу с вами поговорить, проявляем чаще всего и ярче всего именно мы, евреи».
А в книге Макса Шура, личного врача Фрейда, озаглавленной весьма характерно и значимо для наших нынешних рассуждений - «Зигмунд Фрейд: его жизнь и смерть», мы находим еще одно важное фрейдовское признание, содержащееся в предисловии перевода книги «Тотем и табу» на иврит: «Если бы вы спросили: «После того, как автор отвернулся от всего, что всегда было свойственно настоящему еврею, что же могло в нем от этого настоящего еврея остаться?» – мой ответ был бы таков: «Очень многое. И пожалуй, самое главное». Сейчас автор не в состоянии объяснить это «самое главное» с достаточной ясностью, но пройдет какое-то время, и ученые умы несомненно постигнут эту сокровенную суть».

Это «самое главное», как мне мыслится, заключается как раз в том, что иудаизм не давал Фрейду впадать в утешительные иллюзии, свойственные прочим формам религиозного опыта, за что он их, кстати, жестко и последовательно критиковал (призывая «рубить священные дубы» и «подрывать фундаменты» Храмов). Я имею в виду утешительные иллюзии о Смерти, о возможности выйти из-под ее власти, о наличии в нашем мире какого-то другого Бога, противостоящего Смерти и защищающего людей от нее.

Тут, к слову, вспоминается старый и мудрый анекдот:
Упал мужик в пропасть. Летит, с жизнью прощается, и вдруг чудом цепляется за уступ, держится за него из последних сил и молит Бога: спаси и помоги!
И Бог отвечает ему: хорошо, я помогу тебе. Отпусти уступ и падай – мои ангелы подхватят тебя.
Подумал мужик и спрашивает: эй, а нету тут какого-нибудь другого Бога?

Нет у нас других богов, все эти «другие боги» суть инфантильные иллюзии, в результате следования которым мы впадаем персональные и коллективные невротические состояния, живем в тотальной регрессии и не способны к взрослению.
Сам Фрейд, правда, попытался-таки поискать этого «другого Бога» в обновленном, реформируемом иудаизме (да и где еще ему было его искать, ведь и его род, и род его жены был богат знаменитыми раввинами). Он даже учредил накануне начала войны специальные премии для тех коллег, которые в экспериментальной работе в пациентами исследовали бы причины критического состояния «отцовского Имаго», т.е. первообраза того самого Праотца, культом поклонения которому и умиротворения которого и является иудаизм.
Но когда на послевоенном конгрессе в Будапеште (1918 г.) эти премии нужно было вручать, Фрейд решил отдать их коллегам, которые написали отчеты о работе с «военными неврозами», о последствиях непосредственного столкновения человека со Смертью.
Больше искать было нечего - Бог лично явился в мир и заявил о своих правах...

Здесь я прерву данный раздел, хотя, как вы понимаете, вопрос о природе нашего Божества до конца явно не прояснен. Я продолжу это прояснение и в следующих выпусках этого Катехизиса поговорю о негативных и позитивных описаниях БСЗ, о его атрибутах, о целевой прагматике его культа. Но общая природа культа БСЗ ясна - это культ Смерти, ее возвращения в нашу жизнь и ритуального общения с нею.

Добавлю лишь одну, важнейшую, характеристику нашего религиозного культа. Мы к ней неоднократно еще вернемся и многократно обсудим. А пока просто сформулирую: ФРЕЙДИЗМ - ЭТО РЕЛИГИЯ ДЛЯ ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА.
А «взрослость» - это и есть способность выйти из-под защиты инфантильных иллюзий и посмотреть в глаза Смерти.
Такие дела...

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ЧЕТВЕРТЫЙ: А КАК НАЗЫВАЕТСЯ НАША РЕЛИГИЯ?



Странный вроде бы вопрос, ведь у нас есть традиционное самоназвание - «психоанализ», являющееся сегодня не только всем известным наименованием «концепции БСЗ» и производных от нее прикладных практик, но и раскрученной торговой маркой.

Но все тут, к сожалению, не так просто, как может показаться...
Дело в том, что «психоанализ» - это наименование нашей искусственно созданной «покрывающей иллюзии», того одеяния, облачившись в которое мы выходим за пределы своей конфессии и предстаем перед «публикой» в качестве квази-научной концепции («школы глубинной психологии») и набора апробированных прикладных методик, среди который особо выделяются методики психотерапевтического воздействия. Последнее объясняется тем обстоятельством, что прочие методики, посредством которых мы «в миру» трансформируем свою «психоаналитичность» в профессию и пытаемся ее монетизировать, носят сугубо манипулятивных характер и не могут быть предъявлены «публике», как объекту манипулирования, в их подлинном виде. В клинической же практике манипулятивный характер воздействия смещен в сторону терапевтически оправданной суггестии, а сублиминальные (подпороговые) факторы воздействия, столь активно применявшиеся Фрейдом в последнее десятилетие его жизни, сведены ныне к ничтожному минимуму.
Так что «психоанализом» нашу религиозную конфессию называть не стоит. Иначе возникает путаница, а порою и травматический разрыв устоявшихся стереотипов массового понимания природы и смысла этого «психоанализа». Мы не для того целое столетие формировали этот камуфляж, тщательно маскируя все «подозрительные места», где была заметна «трансцендетность» оснований нашей теории и наших методик, не для того прикрывали нашу веру и наши чудеса иллюзиями «понимания» и «умения», не для того приучали «публику» к употреблению  оксиморонов типа «знание о бессознательном», чтобы взять и предъявить ей себя под тем же наименованием в статусе религиозной конфессии, авторитет которой основан исключительно на том, что ранее так тщательно маскировалось - на чуде и на тайне.

К тому же и сам термин этот - «психоанализ» - носит не сакральный, и даже не пафосно-концептуальный, а чисто прагматических характер. Это не наименование конфессии или концепции; это наименование прикладной методики. Это фиксация в едином слове сути того, что мы реально можем и умеем в режиме «мирской профессии» - анализировать психику, расчленять ее и тестировать в особым образом организованном общении получившиеся кусочки чувств, воспоминаний, снов, фантазий и пр., пытаясь, как в конструкторе паззлов, собрать из них нечто новое и не столь мучительное (по сравнению с исходным, доаналитическим, состоянием).
Да и само значение слова («психоанализ» как «расчленение Души»; а в более жестком варианте, предложенном Вячеславом Ивановым - «анатомический театр Души») явным образом не подходит для наименование духовной, а тем более - религиозной, практики.
Под прикрытием этого термина «психоаналитики» выходят за границы своей конфессиональности в мир обыденной жизни и там, «в миру», расставляют свои ловушки. Главной и единственной целью публичного «психоанализа» выступает обеспечение притока новых верующих - адептов (будущих священников) и пациентов/клиентов - в зону таинства, в психоаналитические институты и кабинеты психоаналитиков, где вера формируется, закрепляется и переводится в режим обрядового (ритуально-символического) отреагирования.
С этой целью «психоанализ» организует систему провокаций (как правило - фобийного характера), которые порождают реактивную защитную регрессию как базу для оформления запроса о вере и потребности в религиозной практике как ее защитной (антитравматической) оболочки. Классическими образчиками подобного рода провокаций являются работы Зигмунда Фрейда начала прошлого века, в которых он демонстрирует читателю тотальность и абсолютность властного контроля, осуществляемого БСЗ, показывая проявления Его воли в мире сновидений и невротических расстройств, смеха и страха, сексуальности, «психопатологии обыденной жизни» - описок, оговорок, забывания имен и иностранных слов, ошибочных действий и пр.  Главное здесь - сформировать тревожность, предъявить человеку шоковое откровения о том, что он всего лишь - кукла-марионетка, внутри которой властно и своевольно шевелится неведомая и неодолимая «встречная сила», карающая болью, болезнью и даже смертью за любое ей противодействие.
Эта «ловушка» не универсальна; она эффективно улавливает только тех людей, которые, можно сказать, «предрасположены к психоанализу», т.е. в сиду дефектности линии защит ощущают своего рода «дыхание БСЗ» как давление неосознаваемых психических факторов. Именно по этой причине Фрейд не допускал разделения методик аналитической работы с адептами и пациентами/клиентами: в мир психоанализа есть лишь один вход - через проработку патогенного конфликта с БСЗ; но войдя в анализ в статусе травмированного страдальца и жертвы подобного конфликта, можно далее использовать приобретаемую «психоаналитичность» в широком спектре предоставляемых ею возможностей. В том числе и для того, чтобы стать психоаналитиком как служителем культа БСЗ.
Тут как в Библии: много званых, но мало избранных...

Кстати, не могу не заметить, что умение писать такие вот «душеспасительные тексты», типа «Психопатологии обыденной жизни», нынешние психоаналитики практически утратили. Наши книги и статьи пишутся для коллег, в лучшем случае - для студентов-психологов. И уже никогда - для «читающей публики». Они скучны и псевдонаучны, они полны цитат и умствований, а не образов и метафор; их смысл забывается раньше, чем дочитывается последняя страница. И уж точно - никаких провокаций, стимулирующих запрос на веру и на спасение в этих текстах не наблюдается: там нет ловушек, одни только слова, слова, слова...
Но свято место пусто не бывает... И наши нейро-конкуренты, типа Татьяны Черниговской, перехватили инициативу в делегировали Мозгу, своему божку, власть и могущество БСЗ, нашего Бога. Они намеренно умалчивают тот факт, что мозг - это всего лишь приемник и ретранслятор божественной воли, сам ею не обладающий. Но успех подобного рода еретического проекта, массовый к нему интерес и волна веры, им порождаемая, явным образом показывают нам, что запрос на культ БСЗ силен сегодня как никогда, а Бог наш жив и здоров. Но немного удивлен поведением своих священнослужителей, явным образом отлынивающих от своих служебных обязанностей. Как был бы, несомненно, удивлен Иисус, воскреснув во плоти и обнаружив, что Его именем открыта не спасительная Церковь, а система платной психотерапевтической помощи.

Но я отвлекся, давайте продолжим беседу о наименовании нашей конфессии.
Стоит добавить, что, помимо прочего, «психоанализ» как слово, маркирующее вход в храмовое пространство «культа БСЗ», настолько прочно ассоциативно привязан к «клинической практике» как обыденному пониманию того, что происходит за этим входом, что для обозначения смысла реально там происходящего религиозного таинства категорически не употребим. Тем более, что мы, психоаналитики, и сами делаем максимум возможного для того, чтобы замаскировать практику своей религиозной конфессиональности под обычную психотерапевтическую практику. А примыкающее к нам сообщество «психоаналитических психотерапевтов», в целях повышения действенности своей рекламы также порою называющих себя «психоаналитиками», и вправду занимаются в своих кабинетах только терапией. Отбрасывая при этом за ненадобностью и для повышения терапевтической эффективности практически все обряды и атрибуты нашего культа.

Таким образом, можно резюмировать, что термин «психоанализ» для обозначения религиозной конфессии, организуемой вокруг культа БСЗ, явным образом не подходит. Он был создан для иных целей, не всегда, правда, с ними справляется, но способен справиться только с ними.
И потому для именования своего религиозного культа нам придется поискать нечто иное.

Что у нас есть еще в этом роде? Есть традиционный для России термин «фрейдизм», прославленный одноименным исследованием, одновременно и фундаментальным, и популярным, вышедшим в свет в 1927 году под авторством В.Волошинова и приписываемом самому Михаилу Бахтину.
Хороший термин, крепкий и яркий, созвучный прижившемуся в России «лаканизму». Давайте попробуем протестировать его на пригодность для обозначения совокупности нашего вероучения и культа.
С одной стороны, все эти «-измы» - марксизмы, ленинизмы и сталинизмы, фашизмы, социализмы и коммунизмы, и пр. - работают в сфере аксеологии, где реальные или же иллюзорные ценности трансформируются в идеи, организующие массовую психику и господствующие над нею. С легкой руки Маркса и Энгельса эту сферу стали называть «идеологией», хотя автор концепции «властвующих эйдосов» Платон наверное в гробу бы перевернулся от возмущения, узнав как вульгарно и примитивно его мысли используются в «идеологической работе». А точнее - использовались, поскольку время великих идеологий уже миновало, как миновала эпоха реального массобразования как залога эффективного управления.
«Фрейдизм» был хорошим набором «эйдосов» и перспективным социокультурным проектом, патронируемым самим Троцким и во второй половине 20-х годов  даже соперничавшим в России с продвигавшимся Сталиным «ленинизмом». Но сегодня это - всего лишь надпись на памятнике; памятнике эпохе второй волны российского психоанализа (1922 - 1932 гг.) с ее революционными идеями, фантастическими замыслами (например - по искусственному выращиванию поколения «новых людей» из младенцев, забираемых из семей в специализированные детские дома-лаборатории), триумфами и трагедиями. Памятник проекту, который подарил миру таких великих психологов, как Лев Выготский и Александр Лурия.  Подарил и умер, не оставив никаких следов, кроме упоминания в числе «педологических извращений», искореняемых из системы Наркомпроса. Если честно, то он и вправду был таким извращением, ни в коей мере не напоминая тот облик «незаконно репрессированной науки», которые ему по недоразумению пытались придать в 90-е годы. Он был извращением, поскольку не выдержал искушения и из религиозной практики, ориентированной на солидарную поддержку и взаимопомощь (аналогом которой Фрейд называл «Армию Спасения»), превратился в практику сугубо идеологическую, используя ресурс «психоаналитичности» в целях содействия бредовым фантазмам одного из самых тоталитарных вождей мировой революции.
К середине 30-х годов «фрейдизм» в России погиб как идеологический проект, был подавлен за кампанию с «троцкизмом». По большому счету при этом никто не пострадал - психоаналитики перешли в иные сферы практической деятельности или эмигрировали, институты и лаборатории были просто закрыты, книги Фрейда отправились в спецхран, применение психоанализа в клинической практике было запрещено. Но зато и позора, которые несмываемо лег бы на наши головы в случае продолжения этих «экспериментов», удалось избежать. Бог, как говорится, отвел...
Как идеологический проект, повторяю, «фрейдизм» погиб, но сохранился как тень некоего авторитетного учения и эффективной практики, как память об альтернативе «ленинизму», таящейся в запретных книгах. Сам запрет «фрейдизма» (как и практики «психоанализа») придал им в Советской России оттенок сакральности и вызвал все нарастающий интерес к этому «запретному плоду» у пытливых умов, стремившихся выйти из плена идеологического монополизма и противопоставить ему нечто иное, более живое и более привлекательное.

Все это подготовило почву для «психоаналитического ренессанса» конца 80-х - начала 90-х годов, когда на волне интеллектуального, социального и профессионального интереса к учению Фрейда в России одновременно возродились и «психоанализ», и «фрейдизм». Первый - в виде немногочисленных прецедентов клинической практики, воспроизводимой отдельными врачами по ксерокопиям перевода классического руководства Ральфа Гринсона, а второй - в виде социокультурного проекта, развивавшегося группами философов, культурологов и искусствоведов, опиравшихся на анализ выпущенных из застенков «спецхрана» фрейдовских текстов.
За прошедшие с тех пор четверть века «психоанализ» в России постепенно вырос и окреп, накопил опыт, наладил контакты с зарубежными коллегами, оформился в виде нескольких корпоративных организация и создал систему профессиональной подготовки «психоаналитических психотерапевтов». «Фрейдизм» же сразу (в режиме праздничного фейерверка) «выстрелил» несколькими глобальными концепциями, ведущей из который была «Русскость Фрейда», развивавшаяся А.Белкиным и В.Лейбиным и постулировавшая производность развития культа БСЗ в России от отечественной культурной, в том числе - и религиозной, традиции. А потом он постепенно «сдулся», поскольку психотерапевтические цели для «фрейдизма» не специфичны, а фрейдовского пафоса «богостроительства и богоискательства» российские фрейдисты того периода просто не уловили (по ряду причин, анализировать которые теперь уже особого смысла нет). Вместо этого возрожденный постперестроечный «фрейдизм» попытался повторить достижения своего постреволюционного прототипа - пошел по пути самоидеологизации и занялся анализом «российской ментальности», поиском отечественной «национальной идеи» и активным участием в борьбе политических кланов.
Я, как активный участник этих событий, пишу об этом не язвительно, как может показаться, а с печалью и даже горечью. Именно с горечью, поскольку «фрейдизму» моего «призыва» удалось-таки повторить трагическую судьбу своего предшественника: после ряда первичных успехов в роли «генератора эйдосов» для системы государственной власти и быстрого продвижения по ступеням соответствующей идеологической пирамиды (а к середине 90-х психоаналитическая экспертная группа работала уже на уровне Администрации президента РФ), после иллюзий, порожденных известным Указом президента № 1044 «О возрождении и развитии философского, клинического и прикладного психоанализа» и так и не реализованной Программы по его исполнению, постперестроечный «фрейдизм» благополучно скончался. Теперь его уже не зачищали «из системы Наркомпроса»; его просто не допустили в контролируемые Минобром и Минздравом сферы профессиональной деятельности, отсекли  от потенциальной «паствы», задушили в бюрократических объятиях как опасного конкурента, слишком близко подошедшего к «кормилу власти».

Так что на сегодняшний день это наше самоназвание снова свободно. И его потенциал вполне способен обеспечить конфессиональную, концептуальную и культуральную идентичность проекта развертывания «фрейдизма» как культа БСЗ.
Пресловутого же «изма», т.е. фонового налета идеологичности как ненасильственного контроля над человеческой психикой, при этом особо бояться не стоит. Никакая религия без этого не обходится. Ведь помимо перечисленных выше тотально политизированных «измов», в ряду подобного рода духовных феноменов мы видим тот же иудаизм, ставший для Фрейда базовой матричной моделью при построении исцеляющего вероучения и культа. Видим мы там католицизм и протестантизм, культурно породившие наиболее авторитетные конфессиональные ответвления от классического психоанализа: французскую, латиноамериканскую и англо-американскую его школы. Есть там и буддизм, наиболее близкая, как мне представляется, к «фрейдизму» разновидность квази-религиозной практики - практики деятельного самопознания и самосовершенствования, производной от нуминозного опыта, опыта откровения, конкретного человека. Человека, открывшего Путь («королевскую дорогу») к божественным глубинам нашей психики и зарядившего своих последователей верой в действенность и результативность следования по этому пути.

Так что - вот вам, коллеги и друзья, отличное название для нашей религиозной конфессии: «фрейдизм».
Но если кто-то с этим не согласен и имеет альтернативный вариант - давайте обсудим.
Нам спешить некуда, мы все еще, условно говоря, сидим под деревом баньян и сокрушаемся по поводу человеческих страданий. И пытаемся припомнить тот Путь, который заповедал нам наш Учитель и Пророк, пепел от тела которого, преданного огню, давно уже покоится в античной вазе на лондонском кладбище.
Для тех же, кто этот Путь вспомнил, возродив в себе фрейдовский дух и начав действовать под лозунгом «Вперед - к Фрейду!», этот пепел начинает стучать в сердце и толкать на подвиги.
Меня вот он подтолкнул к написанию этого Катехизиса.

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ТРЕТИЙ: А МОЖЕТ ВСЁ-ТАКИ НАУКА?



Любого рода метафоры, которые уподобляют психоанализ религиозной конфессии, выстраивающей вероучение и культ вокруг невидимого и запредельного нашему опыту БСЗ-го – нашего Творца и Господина, вне воли которого мы даже двузначного числа придумать не в состоянии, сразу же наталкиваются на «сциентизм» как типическое сопротивление по отношению к подобного рода его, психоанализа, описанию и пониманию.
Какая еще религия, удивляются оппоненты, что за абсурд? Ведь психоанализ – это подлинно научная концепция психики, основанная на столетнем опыте практической работы и совокупно представляющая собой одно из направлений современной психологической науки. Да, объект психоаналитических исследований и интервенций внеопытен (трансцендентен), но он ведь проявляется в нашем опыте. А психоанализ как раз и есть наука об этих проявлениях. Наука среди других наук... Иногда, правда, нашу научность «присовокупляют» к научности психологии или психотерапии, не считая психоанализ отдельной научной дисциплиной; но это уже детали...

Что тут можно ответить? Начну с абсурда и спрошу – а есть ли что-то, звучащее более абсурдно, чем «научный психоанализ»? Разве только - "научный коммунизм"....
Что я тут имею в виду? А вот что: как только психоаналитик начинает подходить к проявлениям БСЗ с позиций научного метода, следовать методологии формализации и классификации, добросовестно применять матметоды и выводить статистические закономерности, как только он хотя бы попытается опираться в переживании контакта с БСЗ, всегда случающегося в режиме «здесь и сейчас» и всегда уникального, на обобщенный опыт предшествующих переживаний подобного рода (в самоанализе, в общении с данным клиентом или другими клиентами), он сразу же выбрасывается за пределы «психоаналитичности». Выбрасывается в психологию, в философию, в психотерапию, в психолингвистику, в прочие славные места, интересные сами по себе, но психоанализу глубоко и принципиально чуждые. О чем Фрейд предельно жестко и постоянно нас предупреждал во всех своих работах, начиная с «Толкования сновидений».
«Научный психоанализ» — вот это и есть абсурд, хотя бы в силу реактивной текучести тех «слоев» организации психического, контакты с которыми мы пытаемся наладить (как образно сказал наш античный коллега, в эти потоки нельзя войти дважды, поскольку на тебя текут все новые и новые содержания).
Научная, т.е. отстранённая, позиция тут невозможна еще и по причине ложности, а точнее - фиктивности, объекта исследования и экспериментального воздействия. На самом деле БСЗ — это не объект, а субъект, активно формирующий, определяющий собою все наши о нем мысли, представления и даже переживаемые нами в контексте «общения» с ним эмоции. Образно говоря, человек, пытающийся «научно» заниматься психоанализом, не имеет для этого точки опоры. И потому вынужден отрекаться от психоанализа, обретая искомую опору в внешних по отношению к БСЗ и вторичных образованиях: психопатологических процессах, языке, нейросистемах, и пр.
В пределах же психоаналитического пространства, т.е. в ситуации, где объект тождественен субъекту, любое исследование возможно лишь в форме интроспекции (не могу не напомнить, что Фрейд начинал свои «Лекции» пояснением, что психоанализ есть особый вид самопознания). А результатом подобного рода исследовательского самоотношения может быть только одно: прояснение «воли БСЗ» в ситуации «здесь и сейчас» и принятие этой воли с отыгрыванием/проработкой соответствующих сопротивлений. И ничего иного. И куда здесь можно пристроить «научность»?
Немаловажно учесть и тот факт, что научному исследованию подлежит лишь изменчивая часть нашего опыта, противостоящая чему-то уже установленному и фундаментальному. Именно благодаря наличию этого фундамента научное знание может существовать и развиваться, то застывая в форме определённой «парадигмы», то переходя в режим «научной революции». В изменчивой части нашего опыта наука вычленяет некие тенденции, на основании которых выстраиваются те или иные прогнозы.
И потому наука — это всегда о будущем. А вот религия — это всегда о прошлом; религия есть обожествленное прошлое, не более, но и не менее того. И потому психоанализ, который умудряется всерьёз заигрывать с наукой, подпадает под власть фантома будущего и выставляет совершенно противные своей природе цели: адаптацию, повышение качества жизни и эффективности профессиональной деятельности. А оставаясь на своей позиции, свойственной любой религии, психоанализ имеет только одну цель - воссоединение с прошлым, примирение с ним, подключение ресурсов прошлого (индивидуального и коллективного) к ситуации «здесь и сейчас».
В психоаналитической ситуации, где все изменчиво и текуче, тенденции не фиксируются, а прогнозы теряют смысл. В этой ситуации исчезает не только будущее, но и само время, не являющееся атрибутом БСЗ. Одновременно с этим девальвируется само восприятие и понимание реальности, предстающей в статусе сложно организованной интерсубъективной иллюзии. И конечно же любого рода требование «научности» при этом выглядит чем-то предельно абсурдным.

И все же, размышляя о природе психоанализа, осуществляя трансформацию «психоаналитичности» в профессию и выбирая маски для выхода в социум из своих кабинетов, психоаналитики выбирают научность как основу для своей корпоративной идентичности. Решительно отгораживаясь при этом не только от «серой зоны» как бы коллег из числа знахарей, колдунов и экстрасенсов, но и от вроде бы абсолютно конгениальной психоанализу сферы религиозного опыта.
Почему мы это делаем, несмотря на явную абсурдность такого рода идентичности? Почему мы порою так верим в этот абсурд, что переходим грань притворства и социальной мимикрии, превращая его, буквально по Тертуллиану, в объект верования. Верую – ибо абсурдно!.. А что, спрошу я вслед за Фрейдом – во все абсурдное следует верить, или только в это? Что лежит за странным отречением от собственной религиозной природы и принятием иллюзорной идентичности, покоящейся на фундаменте абсурда, принимаемого на веру? Давайте попробуем разобраться…


Зачем уверения в научной природе психоанализа, возведенные в ранг ритуальных заклинаний, были нужны самому Фрейду — это как раз понятно. Все мы помним тот шрам, который на всю жизнь оставила в его душе язвительная реплика кого-то из великих венских врачей, его кумиров – по-моему самого Германа Нотнагеля, последовавшая за достопамятным фрейдовским докладом на собрании Венского общества врачей о разработанном им новом методе лечения истерии: «Это какие-то ненаучные сказки!». Отсюда и растут все фрейдовские проекты «научной психологии и психофизиологии», отсюда - столь обильно представленные в его публикациях заверения в научности его концепции и его метода, отсюда - столь сильно удивляющее нас ныне построение его книги о толковании сновидений в форме научного диссертационного исследования (!).
Тут все ясно -  для прояснения этой «тайны» достаточно проанализировать знаменитое сновидение о «монографии по ботанике». Кстати говоря, подобного рода мотивация защитного «онаучивания» свойственна тем нашим коллегам, которые трансформируют свою «психоаналитичность» в терапевтическую практику, переходя в смежную с психоанализом область «психоаналитической психотерапии».

Так что не надо даже пытаться опровергать понимание психоанализа как религиозного учения и культа цитатами из фрейдовских работ, где массово представлены разнообразные реверансы в сторону науки. Их и вправду много, но это и вправду «реверансы в сторону».
В контексте же нынешних своих рассуждений я предлагаю вам в качестве информации к размышлению обдумать вот этот кусочек из «Будущего одной иллюзии»: «Научная работа остаётся для нас единственным путём, способным вести к познанию реальности вне нас. Будет той же иллюзией, если мы станем ожидать чего-то подобного от интуиции и погружения в себя; таким путём мы не получим ничего, кроме с трудом поддающихся интерпретации откровений; они никогда не дадут сведения о вопросах, ответ на которые так легко даётся религиозному учению».

В принципе размышлений над этой фрейдовской цитатой и контекстом ее появления на свет вполне достаточно, чтобы понять природу дихотомии «научности» и «конфессинальности» по отношению к психоанализу.
Но традиция вхождения в мир психоанализа и в состояние «психоаналитичности» через практику персональных или же групповых медитационных погружений в «священные тексты» в современном психоанализе если не умерла окончательно, то съёжилась до редких и маргинальных по отношению к «психотерапевтическому мейнстриму» авторских семинаров.
И потому я продолжу свои рассуждения, выйдя из-под защиты фрейдовского авторитета и опираясь исключительно на убедительность … Чуть не написал – рациональных аргументов и неоспоримых фактов. Причем тут аргументы и факты? Да и рациональность как таковая в психоанализе особого авторитета не снискала. Скажу лучше так: продолжу свои рассуждения, опираясь на те очевидности, которые для психоаналитиков, моих единоверцев, не требуют доказательств. Им, в смысле – нам, следует просто напомнить о тех базовых переживаниях, которыми формируется и поддерживается наша «психоаналитичность». И они, эти переживания, сами по себе, естественным образом, порождают религиозный тип своего принятия и отреагирования. С фоновым рефреном: ну да, а как же иначе…
Но это психоаналитики, их реакция на мои очерки по природе психоанализа как религиозной конфессии предсказуемо позитивна. Что же касается всех тех, кто психоанализом доброжелательно интересуется, заглядывая в его пространство «из-за забора», не решаясь войти, или же – выстраивая по поводу его природы некие домыслы и предположения, то здесь я готов к обсуждению и разъяснению. Тем более, что доброжелательное отношение к психоанализу дорогого стоит – чаще мы встречаемся с сопротивлениями.

Поэтому, прежде чем признаться – почему и зачем мы, психоаналитики, формируем вокруг своей конфессии защитную иллюзию научности, мне стоит пояснить этим доброжелательным посторонним – почему с их стороны на «психоаналитическом заборе» написаны разного рода квазинаучные (т.е. «как бы научные») формулы, определения, принципы, законы и разного рода «топики» и «динамики». Как это соотнести с моими уверениями по поводу абсурдности «научного психоанализа»? И может ли за таким забором прятаться Храм спасительной веры?
Здесь мне придется расстаться с еще одной защитой и прекратить апеллировать к другим психоаналитикам как невидимой и изначально доброжелательной аудитории. В ответах на такие вот «главные вопросы» каждый – сам за себя. Да и вообще в пространстве психоанализа каждый сам за себя. Тут (чуть не написал – у нас; все же трудно совсем без защитной оболочки) нет места для «мы»; каждый обретает свою «психоаналитичность» по-своему, уникально переживая нуминозный опыт «непосредственного общения с Божеством», соприкасаясь с БСЗ и закрепляя результаты этого травматического соприкосновения (одновременно и разрушительного и созидательного) в структуре своей личной и профессиональной идентичности.
Поэтому отвечу за себя, ожидая от желающих со мною поспорить или же согласиться такой же откровенности. Отвечу – почему и зачем сам я явно и неявно воспроизвожу это абсурдное «онаучивание» психоанализа. Можно даже сказать – покаюсь, облегчу Душу…
Почему (и зачем!) сам я пишу статьи и книги по психоанализу, насыщая их при публикации в «научных изданиях» специальным «научным аппаратом» цитат и ссылок. Зачем программно выстраиваю и реализую фундаментальные и прикладные учебные курсы и тренинги? Зачем я защитил диссертацию «кандидата в доктора» по философии, написав по всем правилам научной казуистики исследование, посвященное проблемам «психоаналитической герменевтики»? Зачем периодически появляюсь на психоаналитических научных и научно-практических конференциях, семинарах и школах, делаю там «научные сообщения»?
Зачем, говоря языком любимой сказки Зигмунда Фрейда, я одеваю на себя иллюзорную научную мантию, притворяясь ученым, если сам по себе я, как и любой психоаналитик, отнюдь не гол, в отличие от сказочного короля?

Для меня по мере продвижения по линии подобных рассуждений прояснились три резона подобного рода «впадения в абсурд». Если у вас, мои читатели, есть что к ним добавить – напишите, это и вправду важная и нужная для всех нас тема.
Во-первых, как и в случае с самим Фрейдом, тут проявляется своего рода комплекс неполноценности. Научная мантия выводит психоаналитика из зоны маргинальности в пространство социального «мейнстрима», позволяет на равных общаться с «авторитетными учеными». Тут срабатывает своеобразный стереотип: в сфере «научности» обитают «ученые», ну а вне этой сферы – только «неучи», носители неких «ненаучных» измышлений. Так было в конце 19-го века, так продолжалось и на протяжении века 20-го. А так ли это сегодня? Не скатываемся ли мы, примкнувшие к науке и притворяющиеся учеными, на социокультурную обочину? И не более сегодня востребованы именно те возможности, которые мы можем открыто предъявить, сбросив научную мантию? Я имею в виду возможности новой религии для нового человека – человека 21 века, деятельного нарцисса, испытывающего дефицит не знания, а коммуникативного сопереживания…
Во-вторых,  иллюзия научности позволяет, и я это на себе ощущаю в полной мере, выстраивать защитное отстранение от перманентного травматизма психоаналитической позиции (в самоотношении и в коммуникации), от ее открытости в «трансцензус», в зону внеопытного НЕЧТО, длящийся контакт с которым делает каждую ситуацию «здесь и сейчас» непредсказуемой. Научность позволяет как бы «зафиксироваться», спрятаться в словах и понятиях, создать в могучем потоке, в который мы попадаем, выпав из Матрицы, некий островок безопасности, превратить реактивные защитные рационализации в подобие фундаментальной опоры для своего «Я» и всего, что от него производно. Позволяет, кто б спорил. Но позволяет коряво и разрушительно для специфики самой «психоаналитичности». Хочешь спрятаться на птичьем дворе – становись уткой; но как быть, если ты – лебедь и статус «гадкого утенка», уже прочно прилипший к психоанализу в научном мире, тебя не уже не удовлетворяет? А ведь под научной мантией любой психоаналитик прячет одеяние, как называл его Фрейд, «светского священника». Одеяние, условно говоря являющееся пропуском в мир религиозного опыта, в мир гораздо более эффективных защит. Только убедившись в этом и прочувствовав это, я встал в описанную Фрейдом в начале «Тотема и табу» позицию ребенка, нашедшего в лесу поляну, полную грибов и ягод, и призывающего всех друзей приобщиться к этой находке. Тем более, что это не просто поляна, это и есть то самое пространство психоанализа, о котором мы так много говорим, но принять которое в полной мере не решаемся, каждый раз выходя за его пределы, когда хотим предъявить себя социуму в качестве профессионалов (т.е. когда хотим получать деньги за свою «психоаналитичность»). Религия специально создана для защиты людей верующих, т.е. устойчиво находящихся в состоянии «нуминозности». И стоит ли нам пренебрегать этой, как будто специально для нас созданной защитой, во имя защиты чужеродной и ломающей нас под свои стереотипы, требующей за вход чрезмерную плату – отречение от «психоаналитичности»?
И третье, пожалуй самое для меня серьезное обстоятельство. Психоаналитическая позиция в силу описанных выше ее особенностей, приводит ее носителя в нарциссическому самозамыканию, превращает его в своего рода «монаду, не имеющую окон вовне» (этот образ, кстати, нам подарил Лейбниц, автор термина «бессознательное). Войдя в психоанализ как особого рода посттравматическое состояние, попадаешь в своего рода зеркальную ловушку, поскольку БСЗ не отпускает тебя, требует перманентного контакта, выворачивает тебя наизнанку, заставляя сменить критерии реальности. В качестве последней, «истинной», по выражению Фрейда, реальности теперь выступает мир сновидений и фантазий, производных от результатов активного самоотношения. Все же прочее уходит в тень и марево иллюзий. В этой ситуации научность (причем как нечто деятельное, а не просто позиционное) позволяет этой ловушки избежать, выйти из тупика солипсизма посредством своего рода вербальной игры, основанной на групповых конвенциях (это и есть наука в ее чистом виде). Позволяет вырваться из плена тотального самоотношения к интерсубъективности, к социальности, к возможности профессиональной деятельности. Но почему именно она, научность, призвана решать эту проблему? Скорее всего потому, что альтернатив ей в эпоху моей юности, когда мне понадобилась поддержка подобного рода, просто не было. Даже психоанализ в то время был «репрессированной наукой», а не запрещенной религиозной конфессией.
Предлагаемое же мною возвращение к исходному для психоанализа и органичному его природе статусу религиозной конфессии и церковной организации (хотя бы внутри психоаналитического пространства) не просто решает проблему «зеркальной ловушки», но снимает все основания для ее возникновения. Религиозность спонтанно порождает интерсубъективность, не требуя для этого сложных обоснований и размышлений, просто на основе веры как базового регрессивного состояния. Перенесенная в область профессиональной деятельности эта вера трансформируется в суггестию и квази-любовь, как пространство для суггестивного воздействия, для подлинной, т.е. опосредованной БСЗ-ым, коммуникации. Ну а возникающее в этом переживании откровение на тему «Бог есть любовь» создает основание для соответствующих ему обрядных ритуалов, обозначаемых «в миру» как «прикладной психоанализ» (включая сюда разнообразные психотерапевтические практики).
Последний блок рассуждений описывает, пожалуй, только мои личные резоны впадания в «гностическую ересь» и выхода из нее. Но что поделаешь – не просто же так я с малолетства увлекался философствованием и в итоге отдал этой странной и тоже, кстати, абсурдной «как бы науке» пятнадцать лет своей жизни. И до сих пор по капле выдавливаю из себя «философа», деятельное хозяйничанье которого в в Душе психоаналитика сравнимо с тяжелым заболеванием, ставящим под угрозу его профпригодность. Можете считать, коллеги и друзья, что написанное выше и есть одна из таких вот «капель». А чего иного можно ожидать от психоаналитика? Только абсолютной прозрачностью (или, как модно ныне выражаться – транспарентностью) своей психики, только превращением ее в своего рода «стеклянный дом», можем мы заслужить право быть облечены доверием в качестве посредников в общении с БСЗ. Т.е. в качестве священнослужителей его культа…