ЗИГМУНД ФРЕЙД - ВЫВОДЫ, ИДЕИ, ПРОБЛЕМЫ - ERGEBNISSE, IDEEN, PROBLEME




ЗИГМУНД ФРЕЙД
ВЫВОДЫ, ИДЕИ, ПРОБЛЕМЫ – ERGEBNISSE, IDEEN, PROBLEME (LONDON, JUNI 1938)
G.W., 17, 149-152

Эти небольшие по объему записи Фрейда, которые он делал в 1938 году в промежутке между отъездом из Вены и поселением в своей лондонской резиденции, ставшей суррогатом венского «гнезда психоанализа» (кстати – как часто в нижеприведенных заметках Фрейд соединяет эти два слова «грядущее» и «суррогат»!), впервые были опубликованы в 1941 году (G.W., 17, 149–52) с немного таинственным пояснением:
Под этим заголовком помещено несколько хронологически упорядоченных записей, из которых редакторы выбрали следующие // Unter diesem Titel finden sich einige chronologisch geordnete Aufzeichnungen, aus denen die Herausgeber die folgenden ausgewählt haben.
В комментарии, сопровождающим публикацию этого материала на английском языке (S.E., Vol. 23, S. 299-300), есть еще одна подробность:
Эти краткие и не связанные друг с другом параграфы были напечатаны в конце тома посмертных работ, опубликованного в 1941 году (G.W., 17, 149–52) под заголовком «Ergebnisse, Ideen, Probleme: London, juni 1938». Заголовок принадлежит Фрейду, за исключением даты. Эти заметки вместе с двумя другими, опущенными немецкими редакторами, занимают две стороны одного листа бумаги //These short disconnected paragraphs were printed at the end of the volume of posthumous works published in 1941 (G.W., 17, 149- 52) under the heading 'Ergebnisse, Ideen, Probleme: London, juni 1938'. This heading is Freud's, except for the date of the year. These notes together with two others omitted by the German editors, occupy two sides of a single sheet of paper.

Редакторами 17 тома собрания фрейдовских работ, изданного в 1941 году, были Анна Фрейд (гл.редактор), Э.Бибринг, В.Хоффер, Э.Крис и О.Исаковер. Именно эти психоаналитики, все поголовно – выходцы из Венского психоаналитического общества и Венского института психоанализа, лично знавшие Фрейда и преданные его дочери, перебравшись в Лондон не только составили ядро «аннафрейдовского» лагеря британского психоанализа (открыто враждебного «меланиклайновскому» лагерю, объединившему выходцев из Берлина и Будапешта), но и получили от Анны право выбрать в огромной массе хранимых в семейном архиве ранее не опубликованных фрейдовских работ то, что было бы достойно публикации в последнем, посмертном, 17 томе канонического собрания его сочинений.
В этот том (и мы, несомненно, благодарны им за это) были включены и материалы по реальному вкладу Брейера в рождение психоаналитической психотерапии; и обращение Фрейда к членам масонской ложи Бней-Брит (1926) в связи с его отходом от масонской деятельности, длившейся 30 лет; и странная статья «Психоанализ и телепатия», обобщавшая те эксперименты по «непосредственному соприкосновению бессознательного», которые Фрейд проводил с Ференци и Анной во время их совместных прогулок; и знаменитый «Абрис психоанализа»; и многое другое, включая вот этот листок с записями, который они выбрали из 70 000 по большей части до сей поры не опубликованных листов фрейдовских рукописей и опубликовали. Изъяв, правда, из него два абзаца, опубликовать которые у них рука не поднялась. Что там было? Скорее всего то, из-за чего основной массив фрейдовских рукописей засекречен всерьез и надолго (недавно запрет на его публикацию продлен еще на 50 лет). Причина тут таится прежде всего в клинических записях Фрейда и его заметках, относящихся к природе и миссии клинического психоанализа. Скорее все и тут, в своих «Выводах, идеях и проблемах» он написал что-то «ненужное» его наследникам, сузившим построенный им психоанализ до одного из его приложений – психотерапевтической практики.
Точно же мы можем указать только даты неопубликованных записей, они очевидны, ведь в этих заметках, как всегда у Фрейда, есть своя структурная гармония.

Ниже следует изложение этих отрывочных фрейдовских записей – в оригинальном виде, в английском переводе из «The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud» и в моем их переводе на русский язык.
Я не стал снабжать эти материалы комментариями, которыми он у меня оброс за десятилетия периодического к ним обращения. Подумывал было соотнести здесь по датам эти фрейдовские записи с его заметками в Ежедневнике, который Фрейд вел в последние годы жизни и который был издан в Лондоне под редакцией Майкла Молнара. А также – с его письмами тех дней. Но тоже передумал – слишком сложное в итоге переплетение смыслов в итоге получается для первой публикации «Выводов, идей и проблем» на русском языке.
Но если будет желание – давайте обсудим свои варианты понимания и непонимания этих фрейдовских заметок. А для начала просто их прочитаем…

16.VI. Interessant, dass von frühen Erlebnissen, im Gegensatz zu später, alle verschiedenen Reaktionen sich erhalten, natürlich auch gegensätzliche. Anstatt der Entscheidung, die später der Erfolg wäre. Erklärung: Schwäche der Synthese, Erhaltung des Charakters der Primärvorgänge.
June 16.- It is interesting that in connection with early experiences, as contrasted with ater experiences, all the various reactions to them survive, of course including contradictory ones. Instead of a decision, which would have been the outcome later. Explanation: weakness of the power of synthesis, retention of the characteristic of the primary processes.
16 июня. Интересно, что ранние переживания, в противоположность последующим, естественным образом сохраняют весьма разнообразные реакции, в том числе и противоположные. Вместо их разрешения, которое впоследствии принесет успех. Разъяснение: слабость синтеза, сохранение особенностей первичных процессов.

12.VII. In Ersatz des Penisneides Identifizierung mit Klitoris, schönster Ausdruck der Minderwertigkeit, Quelle aller Hemmungen. Dabei — bei Fall X. — Verleugnung der Entdeckung, dass auch die anderen Frauen keinen Penis haben.
—Haben und Sein beim Kind. Das Kind drückt die Objektbeziehung gern durch die Identifizierung aus: ich bin das Objekt. Das Haben ist die spätere, fällt nach Objektverlust ins Sein zurück. Muster: Brust. Die Brust ist ein Stück von mir, ich bin die Brust. Später nur: ich habe sie, d.h. ich bin sie nicht. . . .
July 12.-As a substitute for penis envy, identification with the clitoris: neatest expression of inferiority, source of all inhibitions.
At the same time [in Case X] disavowal of the discovery that other women too are without a penis.
'Having' and 'being' in children. Children like expressing an object relation by an identification: 'I am the object.' 'Having' is the later of the two; after loss of the object it relapses into 'being'. Example: the breast. 'The breast is a part of me, I am the breast.' Only later: 'I have it'-that is, 'I am not it'
12 июля. В качестве суррогата зависти к пенису идентификация последнего с клитором выступает великолепным проявлением неполноценности и истоком всех блокировок. Одновременно – как в случае X. – имеет место отрицание того открытия, что у других женщин также нет пениса.
- «Иметь» и «быть» у ребенка. Ребенку нравится выражать отношение к объекту через идентификацию: я и есть объект. А вот обладание - это то, что приходит позже; объекту возвращается право существования после того, как был утерян. Например – грудь. Изначально грудь – это часть меня, я и есть грудь. Только позже: я владею грудью, т.е. я – это не она.

12.VII. Beim Neurotiker ist man wie in einer praehistorischen Landschaft, z.B. im Jura. Die grossen Saurier tummeln sich noch herum, und die Schachtelhalme sind palmenhoch (?).
July 12. With neurotics it is as though we were in a prehistoric landscape-for instance, in the Jurassic. The great saurians are still running about; the horsetails grow as high as palms (?).
12 июля. С невротиком - как в доисторическом пейзаже, например, в Юрском периоде. Вокруг резвятся огромные ящеры среди хвощей величиной с пальму (?).

20.VII. Die Annahme von Erbspuren im Es ändert sozusagen unsere Ansichten darüber.
July 20. The hypothesis of there being inherited vestiges in the id alters, so to say, our views about it.
20 июля. Допущение следов наследственности в Нечто меняет, так сказать, наши воззрения на него.

20.VII. Dass das Individuum an seinen inneren Konflikten zugrunde geht, die Art im Kampf mit Aussenwelt, an die sie nicht mehr angepasst ist, verdient Aufnahme im Moses.
July 20. The individual perishes from his internal conflicts, the species perishes in its struggle with the external world to which it is no longer adapted.- This deserves to be included in Moses.
20 июля. То, что индивид погибает из-за своих внутренних конфликтов, а вид – в ходе борьбы с внешним миром, к которому он более не приспособлен, стоит включить в «Моисея».

3.VIII. Schuldbewusstsein entsteht auch aus unbefriedigter Liebe. Wie Hass. Wirklich haben wir aus diesem Stoff alles mögliche herstellen müssen wie die autarken Staaten in ihren ,,Ersatzprodukten".
August 3. A sense of guilt also originates from unsatisfied love. Like hate. In fact we have been obliged to derive every conceivable thing from that material: like economically self-sufficient States with their 'Ersatz [substitute] products'.
3 августа. Чувство вины возникает из-за неутоленной любви так же, как и в случае ненависти. Из этого материала мы и вправду вынуждены производить все, что возможно, подобно «эрзац-продуктам» в экономически изолированных странах.

3.VIII. Letzter Grund aller intellektuellen und Arbeitshemmungen scheint die Hemmung der kindlichen Onanie zu sein. Aber vielleicht geht es tiefer, nicht deren Hemmung durch äussere Einflüsse, sondern deren unbefriedigende Natur an sich. Es fehlt immer etwas zur vollen Entlastung und Befriedigung — en attendant toujours quelque chose qui ne venait point — und dieses fehlende Stück, die Reaktion des Orgasmus, äussert sich in Aequivalenten auf anderen Gebieten, Absen cen, Ausbrüchen von Lachen, Weinen (Xy), und vielleicht anderem. — Die infantile Sexualität hat hier wieder einmal ein Vorbild fixiert.
August 3. The ultimate ground of all intellectual inhibitions and all inhibitions of work seems to be the inhibition of masturbation in childhood. But perhaps it goes deeper; perhaps it is not its inhibition by external influences but its unsatisfying nature in itself. There is always something lacking for complete discharge and satisfaction-en attendant toujours quelquechose qui ne venait point1-and this missing part, the reaction of orgasm, manifests itself in equivalents in other spheres, in absences, outbreaks of laughing, weeping [Xy], and perhaps other ways.-Once again infantile sexuality has fixed a model in this.
3 августа. Конечным основанием всех интеллектуальных запретов, а также – запретов в области видов деятельности, является, скорее всего, запрет детской мастурбации. Но, возможно, все тут гораздо глубже и дело не в сдерживании [желаний] внешними влияниями, а в их самой по себе неудовлетворительной природе. Всегда чего-то не хватает для полной разрядки и удовлетворения - en attendant toujours quelque chose qui ne venait point (мы всегда ждем чего-то, чего еще не было) - и этот недостающий элемент, реакция оргазма, выражается в эквивалентах в других областях: в обмороках, вспышках смеха или плача, а может еще что-то. - Инфантильная сексуальность снова стала здесь образцом.

22, VIII. Räumlichkeit mag die Projektion der Ausdehnung des psychischen Apparats sein. Keine andere Ableitung wahrscheinlich. Anstatt Kants a priori Bedingungen unseres psychischen Apparats. Psyche ist ausgedehnt, weiss nichts davon.
August 22. Space may be the projection of the extension of the psychical apparatus. No other derivation is probable. Instead of Kant's a priori determinants of our psychical apparatus. Psyche is extended; knows nothing about it.
22 августа. Пространственность может быть проекцией расширения психического аппарата. Этот вывод наиболее правдоподобен, в отличие от кантовских априорных предпосылок нашего психического аппарата. Сама психика пространна, но она об этом не знает.

22.VIII. Mystik die dunkle Seibstwahrnehmung des Reiches ausserhalb des Ichs, des Es.
August 22. Mysticism is the obscure self·perception of the realm outside the ego, of the id.
22 августа. Нечто, мистика темного самовосприятия миров, таящихся за пределами Я.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ И ХИРУРГИЯ




Буквально на днях, рассуждая здесь о наших анти-телах и анти-душах, я проговорил давно созревшую у меня мысль о том, что аналогом психоанализа в зоне телесности является хирургия. А точнее даже наоборот: психоанализ является аналогом хирургии, т.е. искусства целенаправленного рассечения (расчленения) живого во имя последующего и уже не нами проводимого целительного сращивая рассеченного.
Именно искусству хирурга уподоблял психоанализ и Фрейд, когда, неоднократно в своих докладах, повторяя классическую фразу «Лечит Бог, а мы лишь перевязываем раны», уточнял, что мы, психоаналитики, эти раны и наносим, анализируя человеческую душу, т.е. разрезая ее по-живому… Порою даже термин «вивисекция», т.е. «живосечение», употреблял по этому поводу. Отсюда, помимо прочего, вытекает его многих шокирующее требование удержания симптома и обеспечение ситуации максимально пролонгированного и максимально тотального, выходящего за пределы самой аналитической ситуации, принудительного страдания пациента в анализе. Ведь «правильно» препарировать «душу живу», решительно рассекая ее по линиям сопротивлений и подготавливая к целительному (заживляющему) синтезу, можно только так – наблюдая динамику симптома, ориентируясь на стоны и крики измучиваемого нами страдальца.
В связи с этим стоит заметить, что споры между Фрейдом и Ференци, приведшие к их итоговому разрыву, были связаны с тем, какую анестезию применять при психоаналитической «хирургии» – местную (как учил Фрейд) или же общую (на чем настаивал Ференци). Измучивать пациента, вводя его в измененное (регрессивно-инфантильное) состояние психики, но оставляя ему способность страдать от душевной боли, либо – изнеживать его, убирая симптомы и вводя в блаженную младенческую регрессию. Ковыряться в его ранах, разрезая и углубляя их, или успокоительно дуть на эти раны, нашептывая ласковые слова. По-отцовски сурово шлепать по болезненным местам нашкодившего Ребенка, или по-матерински нежно убаюкивать хнычущего Младенца. Жестоко фрустрировать и холодно отзеркаливать сконцентрированные в симптомах желания пациента, или же проводить «анализ» в атмосфере эмпатии и принципа удовольствия, практикуя объятия и поцелуи (Фрейд как-то даже съязвил, что терапия по Ференци, где был еще и взаимный анализ, в итоги превратится в вариант обоюдного петтинга, что несомненно прибавит психоанализу популярности, но полностью лишит его если не терапевтического смысла, то его оправления как пути к целительному психосинтезу). И на возмущенные причитания Ференци, наиболее четко проявившиеся в его предсмертном «Клиническом дневнике»: как может подняться рука резать Душу-Младенца, насосавшегося материнского молока, затихшего  и крепко заснувшего у материнской груди? не нужно этого делать, пускай спит и видит утешительные сны, Фрейд отвечал резко и возмущенно: здрассьте пожалуйста – так зачем тогда мы вообще её на этот хирургический стол уложили? без анализа, без хирургического расчленения души, не будет и синтеза, т.е. ее обновления, а без мучений, без длительного наблюдения за симптомом и без стимулирования сопротивленческих конвульсий, мы просто не будем знать – куда втыкать скальпель анализа и как резать живую душу… Короче, если у тебя в руках не острый скальпель, а теплая бутылочка с молоком и надетой на нее соской, то ты не психоаналитик, т.е. не «психохирург», не расчленитель душ. Возможно, ты – психотерапевт, ведь доброе слово и ласка несомненно терапевтичны; но психоанализ и психотерапия есть занятия хотя и похожие по целям, но принципиально различающиеся по средствам их достижения. В своих работах по технике анализа Фрейд неоднократно противопоставляет друг другу «интересы лечения» и «интересы дела», отдавая последним безусловное предпочтение.

Стоит тут вспомнить и отечественных символистов, «певцов Сна и Смерти», создавших на базе собственного самоанализа и практики тестирования его результатов на пространстве художественной культуры оригинальную и во многом созвучную фрейдовскому психоанализу концепцию Бессознательного, а также – катарсическую технику работы с ним, называли эти техники «анатомическим театром Души». Вскрывая тем самым главную методологическую проблему любого вида аналитического подхода к целевой трансформации психического: как можно расчленять (анализировать) живое? При чем не в себе (тут все понятно, хотя и не просто: ковыряться в своих ранах и терзать себя в поисках внутренней опоры для изменения – это если не нормально, то хотя бы оправданно), а в другом, причем в другом, пришедшим к тебе как раз за утешением, а не за мукой. Пришедшем на расслабляющий массаж, а попавшим на хирургический стол. Это не просто проблема, это наше главное затруднение, неразрешенность которого делает психоанализ невозможным. Именно поэтому мы и работаем с переносом, формируя инфантильные зависимости. Именно поэтому самой сложной и самой главной задачей психоаналитической техники является задача удержания пациента в анализе.

Сегодня, в очередной раз и по очередному поводу вспомнив об этой хирургической метафоре, я вспомнил недавний разговор со своим давним другом, детским хирургом, юбилей которого мы весело праздновали недавно на Куршской косе. Я и не собирался так перегружать преамбулу к этому воспоминанию, не собирался так много писать о психоанализе как психохирургии. Но что поделаешь – базовые психоаналитические метафоры нескончаемо продуктивны; стоит их тронуть и такая метафора, подобно буддийскому молитвенному барабану, порождают вокруг себя все расширяющееся и не имеющее предела своему расширению облако смыслов.
Так вот, в этом разговоре мы, уже утомленные торжеством, умиротворенные закатом и вдохновленные волшебной силой алкоголя, внезапно поговорили о Боге. О том, как хирург, восстав против воли таинственной и вроде бы неодолимой силы, приговорившей к смерти младенца, скажем, родившегося без прямой кишки, рукотворно сотворяет то, в чем этому новорожденному отказал Бог, решивший по неизвестным нам причинам пресечь эту линию человеческих жизней. Сотворяет и тем самым меняет как настоящее, так и будущее людей, пуская жизнь по новому руслу. Это был очень серьезный, очень радостный и очень печальный разговор, который я не тут стану пересказывать. Для меня важнее было его послевкусие, о котором я как раз хочу рассказать. Я в ходе той нашей беседы больше слушал своего друга, чем говорил, причем слушал даже не его слова, он вообще немногословен, а его молчание. Слушал и чувствовал, как и во мне поднимается волна тревоги и сомнения, волна, смывающая привычную психоаналитическую гордыню и обнажающую ту темноту, которая таится под нашим психоаналитическим зданием, темноту, в которую мы погружаемся, когда начинаем задавать себе «крайние» вопросы.
Эти вопросы нельзя задавать себе в одиночестве, тут нужен собеседник… Вот я и спрашиваю вас, мои читатели и собеседники, в какой мере и мы, психоаналитики, дергаем Бога за бороду, вторгаясь в Его планы и посягая на Его прерогативы? Не переходим ли мы тут границу дозволенного? Одно дело ведь, повторяя фрейдовский опыт, уловить грань опыта «нуминоза» как непосредственного соприкосновения с божественным в себе и научиться в самоанализе балансировать на этой грани между сном и бодрствованием, обретая только здесь доступные ресурсы. Возможно, что и следующий наш шаг вполне безгрешен: помочь другому подойти к этой грани, не сорвавшись в пропасть телесного  и/или  психического саморазрушения, и зависнуть там, балансируя над этой пропастью и  опираясь на нашу дружескую руку. Но ведь мы идем еще дальше, мы полагаем, что можно поставить себе на службу ту Высшую силу, которая не только создала нас по своему образу и подобию, но и еженощно, отключив наше Я и наше сознание, воссоздает изначальную целостность нашей души и нашей телесности, разорванную дневным опытом, гармонизируя их друг по отношению к другу. Полагаем, что можно профессионально, т.е. за деньги, брать на себя кощунственную и одновременно запредельно ответственную задачу играть роль «божественных подмастерьев», которые искусственным образом расчленяют (т.е. анализируют и фрагментируют) человеческие души с целью повлиять на  результат божественного синтеза. И знаем, хотя и думать в эту сторону опасаемся, что Зигмунд Фрейд, первым ступивший на этот путь и первым провозгласивший эту дьявольскую задачу, завещал нам идти еще дальше: досконально понять и смоделировать эту божественную миссию сновидческого психосинтеза, а потом – отбросить ее в сторону и подменить своими методиками и техниками, взяв под контроль человеческую жизнь от рождения до смерти. Стать служителями в новой Церкви, где поселится новый Бог, но уже не традиционный, а рукотворный и искусственный, сконструированный по образу и подобию наших комплексов и уязвимостей, страхов и тайных желаний. А какие еще может быть Бог, сотворенный, по замыслу Фрейда, на экспериментальной площадке клинической работы с психическими заболеваниями?
Такие вот зловещие и угрюмые мысли, как воры ночью в тихий мрак предместий, залезают мне в голову в предсонные часы и чего-то требуют… После сна, когда я работаю, проснувшись как обычно в 4 утра, они исчезают, вытесненные стройной логической вязью и позитивом красочных метафор. Утром я чувствую, что божественное БСЗ-е изощрено, но не злонамерено, что оно хочет быть понятым. Осталось только понять – зачем… А вот по вечерам я в этом сомневаюсь.
А у вас, друзья и коллеги, такое бывает?

P.S. Раз уж мы заговорили о Боге, то стоит посмотреть и в сторону священников как наших смежников в деле подлинного, а не наукообразного, «душеведения» и подлинного, а не мимикрирующего под медицину, «душевспоможения». Смежники, и прежде всего – христиане, также начинали с анализа сновидений, с катарсической проработки бредовых «видений» (одно Откровение Иоанна чего стоит) и с чудес индивидуальной и групповой психотерапии, описаниями которой наполнены Евангелия. Они также анализировали, расчленяя души и выявляя патогенные желания и аффекты, и так же формировали любовный трансфер для удержания паствы в анализе (об этом говорят прежде всего послания Апостола Павла, самого почитаемого Фрейдом новозаветного персонажа). Но затем их цель была достигнута, была сформирована и закреплена целевая модель души, которую следует изначально формировать (Фрейд называл эту процедуру «психоаналитической прививкой»), а далее – лишь укреплять; и потому священники именно «укрепляют» душу, а не стимулируют ее трансформацию. Период психотерапевтических чудес у них давно уже закончился, сменившись периодом обыденной церковности, т.е. массовой социальной работы. И тогда, как констатировал Фрейд, живший в их душах Бог умер…
Как мы помним, в 1926 году Фрейд настаивал на том, что аналитическая (психохирургическая) работа себя исчерпала, у нас уже есть понимание всей совокупности «желаний БСЗ-го» и техники целевой психокоррекционной работы по максимально точному исполнению этой божественной воли. И потому нам пора сделать свой целью не анализ, а целевой психосинтез, ранее пускаемый «на божественный самотек», так что «психоаналитическое движение» следует переместить с медицинских путей на социокультурные (он даже объявил о новой модели психоанализа как массовой светской Церкви типа Армии Спасения). Случись это тогда, многих ужасов, и прежде всего в активно «психоанализируемых» странах, т.е. в Австрии и в Германии, удалось бы избежать. Но по ряду причин, прежде всего – из-за яростного сопротивления психоаналитиков-врачей, не случилось…
Так что сегодня, имея в виду опыт смежников и желая его повторить столь же успешно (поначалу ведь он был более чем успешен) и с такой же по длительности перспективой целевой работы с «идеальной иллюзией», мы снова ушли в хирургические операционные. Почему мы туда ушли? Потому что прошлые рабочие гипотезы и производные от них психоаналитические мифы («целевые иллюзии») рухнули, естественный синтез дает совсем иные результаты, чем еще пару десятилетий тому назад (а о синтезе фрейдовских времен и говорить не стоит), а стандартные лекала расчленения душ этому новому синтезу не способствуют, а все более и более ему мешают. Зачем мы туда ушли? А затем, чтобы «вымучить» у нового поколения пациентов тайну целительного (или хотя бы – не патогенного) состояния души, которое далее можно будет уже просто воспроизводить, закрепив его в символике культуры. Культуры, которая уже растет вокруг нас и которая в нас врастает, но в которой пока еще нет Бога. Так что надо снова резать
Но это уже совсем другая тема для другого, хотя и не менее серьезного, разговора.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ЗИГМУНД ФРЕЙД И ЛЕВ ШЕСТОВ: ПСИХОАНАЛИЗ КАК ПРИКЛАДНОЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЕ…



Недавно, будучи в гостях на ФБ-странице у коллеги Ирины Золотаревой и обсуждая там идею о «научном статусе» психоанализа, я вспомнил и процитировал соответствующие мысли Сергея Аграчева, который в 1996 году описал психоанализ как утерянное в западной культурной традиции и сохраненное на Востоке практическое (прикладное) философствование. Утерянное, кстати, одновременно с установлением господства христианской культурной доминанты, в которой «прикладная философская мудрость», ранее лежащая в основании и западной цивилизации, сменилась «прикладной верой», т.е. церковностью. А до того, в дохристианскую эпоху, все было иначе: вспомним хотя бы Сократа с его беседами с клиентами, уложенными на кушетки и говорящими все, что им в голову приходит под лозунгом «Познай самого себя!», или – прихрамовые мистерии, где велась похожая, но уже групповая работа. Христианская Церковь, уничтожив конкурентов, вобрала в себя эти практики индивидуальной (исповедь) и групповой (храмовые службы и таинства) психорегуляции, но на пороге XX века явным образом исчерпала изначально разрабатываемый ею ресурс «первородной вины». А точнее, по Фрейду, перестала этот ресурс терапевтически купировать, начав его навязывать в качестве потенциально патогенного фактора, превратившись из целительницы людей (вспомним – сколько описаний великолепных по эффективности психотерапевтических кейсов содержится в Евангелиях) в их мучительницу, которая бередит их раны, но уже их не исцеляет.
Но свято место пусто если и бывает, то ненадолго, ведь его пустота пугающа и чревата тем, что цивилизационное здание, стоящее на пустоте и поддерживаемое лишь верой в традицию как иллюзорную опору, внезапно рухнет в пропасть архаики вместе с населяющими ее людьми. Опыт германского нацизма и итальянского фашизма показали, что такое более чем возможно. И потому Фрейд, призывавший в 1927 году коллег активно «рыть» под зданием европейской постхристианской цивилизации, вычищая труху оттуда, где некогда был фундамент, и не обращая внимание на то, что в этом здании живут люди (они, мол, еще спасибо скажут за такую «фундаментальную реновацию»), в том же году описал идеальную модель психоанализа как новой, но уже светской, Церкви с миссией наподобие «Армии спасения». А психоаналитика-практика описал как социального работника, по сути – как светского («мирского») религиозного активиста.
Напомню, кстати, что подобного рода метафоры он использовал в своей книге – «Die Frage der Laienanalyse» (по английски – «The question of lay analysis»); а «Laie» в немецком языке имеет три значения: неспециалист, профан и … мирянин. В английском же языке «Lay» - это только «мирской», без вариантов, так что супруги Стрейчи, фрейдовские переводчики и анализанды, дают нам тут понять, что о своих коллегах – не врачах Фрейд не мог писать как о непрофессиональных профанах, а там более – вынести такую их оценку в заголовок посвященной им книги… Т.е. в психоанализе как в войске, идущем в крестовый поход (а Фрейд очень любил это сравнение), должен быть как «авангард» в виде религиозно-монашеского ордена, по модели которого они с Ференци, как известно, создали IPA как организацию, ориентированную на подготовку аналитиков-клиницистов и контроль за их практикой, так и «основное войско» – масса «воцерковленных мирян», работающих везде, где вера в БСЗ рождает чудеса трансформации: в социальной работе, в воспитании и образовании, в художественном творчестве, ориентированном на катарсис, в управлении группами и организациями, в масс-медиа, в публичной политике, и пр. Причем, говоря о чудесах, я не преувеличиваю: Фрейд в той же работе о «мирском психоанализе» описал психоанализ как «колдовство», которое лишь в силу своей длительности теряет видимость чуда – т.е. не выглядит чудом, им тем не менее по сути являясь.

Все это нам знакомо и понятно, если мы по «фрейдовской тропе» входим в психоанализ как в особый тип творческого самопознания в измененных состояниях психики, получаем там ресурсы для эффективной работы с другими людьми (прежде всего – для антикризисного управления ими) и используем эти ресурсы в разнообразных социально-гуманитарных практиках (включая сюда, конечно же, и психоаналитическую психотерапию).

Непонятно тут другое. И именно для предъявления вам этой «непонятки» и обсуждения ее причин и ее смысла я и написал все, вами здесь и сейчас читаемое.
Непонятно – почему Фрейд, критикуя христианство и наглядно противопоставив христианскому церковному культу психоаналитические ритуалы служения БСЗ-му, не вернулся (и не вернул нас – своих последователей, прилежно шагающих по его следам) к дохристианским практикам практического (прикладного) философствования: к мудрости досократиков, к метапсихологии Гераклита, к кушетке Сократа, к платоновским трансформационным (и терапевтическим) диалогам, к неоплатоникам, рассуждающим о природе сверхдетерминирующего нас и принципиально непознаваемого нами Абсолюта (БСЗ), и пр. Ведь мы знаем – по его переписке с Вильгельмом Флиссом, что именно философствование было его юношеской страстью, к ресурсам которой он как раз и обратился в 1895 году, окончательно отбросив нейро-физиологические проекты и начав строить психоанализ как исследование, основанное на чисто философских спекуляциях об «истинно реальном психическом». Т.е. о БСЗ-ом, которое принципиально не представлено в нашем обыденном опыте, которое не может стать предметом естественнонаучных исследований, но природу которого можно спекулятивно умопостигать и моделировать.
Не удержусь тут от цитаты из знаменитого фрейдовского письма Флиссу от 01.01.1896 года: «Я вижу, как ты окольным путем медицины стремишься достичь своего идеала, а именно физиологического понимания человеческого существа; тогда как я тайно лелею надежду достичь теми же самыми путями моей первоначальной цели — философии. Ибо это была моя самая ранняя цель, проявившаяся еще тогда, когда я не знал, зачем живу в этом мире…».
В Венском университете Фрейд, до того просто увлекавшийся философией и зачитывавшийся трудами Гете и Фейербаха, участвовавший в кружке гимназистов, которые изучали книги Шопенгауэра и переписывались с Ницше, прошел многолетний и очень качественный философский тренинг у профессоров Гомперца и Брентано, несколько лет посещая не только все их лекции и семинары, но и бывая у них дома на вечерних занятиях с наиболее продвинутыми учениками. Поэтому он так долго колебался: какую степень получать – философскую или медицинскую, что, вкупе с полугодичной военной службой, на протяжении которой он переводил философские труды Милля, продлило его университетское обучение на два дополнительных года. В итоге он все же выбрал стезю естественнонаучных исследований психики, доступных только обладателю диплома врача, но запомнил лекции Теодора Гомперца о том, как античные философы занимались психотерапией как прикладной формой философствования. И позднее перейдя из естествознания в сферу психотерапевтической практики, начал эти методики понемногу реконструировать.
После же 1923 года, как он пишет в Послесловии (1935) с своему «Автопортрету», осмыслив опыт мировой войны и глобальной пандемии, чудом пережив первую онкологическую операцию, лично соприкоснувшись со Смертью и умиранием, Фрейд окончательно вернулся к модели такого прикладного философствования, ориентированного на трансформационные социокультурные практики, отбросив уже ставшие излишними клинические эксперименты и сделав эту модель фундаментальной основой, своего рода – «красной нитью» психоанализа: «Линии развития, ранее сплетавшиеся, начали расходиться, интересы, возникшие в более поздний период, отступили на второй план, а первоначальные увлечения стали снова преобладать… Пройдя долгий окольный путь через естествознание, медицину и психотерапию, я вернулся к тем проблемам культуры, которыми был увлечен в юности, когда мое мышление только еще пробуждалось».

И вот теперь – ВОПРОСЫ В СТУДИЮ…
Почему, став подобно другому «особо приближенному» ученику Брентано – Францу Брентано, автором оригинальной и глубокой модели философствования, Зигмунд Фрейд так стыдился этого и с такой тщательностью это скрывал? Почему даже в процитированном выше тексте 1935 года, явным образом говоря о возвращении к своим юношеским философским увлечениям, он так и произносит публично слова «философия»?
Почему он сделал все возможное и невозможное для того, чтобы убедить принцессу Мари Бонапарт, купившую по случаю за 100 британских фунтов оригиналы фрейдовских писем Флиссу, где он многократно признавался в своей страсти к философии и последовательно описывал усилия по построению собственной модели философствования, немедленно эти письма уничтожить (чего она к счастью не сделала)?
Фрейд часто высказывался по поводу своей философии в письмах и беседах с особо доверенными учениками и анализандами. Вот как звучит, например, его соответствующее признание в мемуарах Хильды Дуллитл («H.D.»): «Психоанализ – это не медицинская панацея. Мои открытия стали основой для весьма серьезной философии. Очень немногие заметили это, и мало кто из них оказался способен ее понять». Так почему же он так и не опубликовал ни одного философского произведения? Хотя, по своему собственному признанию (опять же – в письмах и только в письмах), часто включал в свои работы «философские главы», типа 7-го раздела «Толкования сновидений» и ему подобных «темных» текстов. А семь метапсихологических статей, написанных в 1915-19 годах и посвященных именно философским основаниям психоанализа (включая работу о сознании) он просто уничтожил, так и не решившись их опубликовать…
Почему он, явно будучи философом и по стилю и по содержанию мышления, неоднократно (по моим прикидкам – более двух десятков раз) уничижительно высказывался в своих печатных работах о философии как психотическом симптомокомплексе, а о философах как страдающих им нездоровых людях, регрессивно воспроизводящих культуру архаических магических практик, основанных на фантазме «всемогущества мысли»?
Ну и так далее…

Я часто размышлял над этими вопросами и наедине с собой, и публично, много лет читая лекционный курс по «Философскому психоанализу». На этот раз эти мои размышления и вопрошания по поводу парадоксов фрейдовского философствования были спровоцированы очередным столкновением с подобного рода фрейдовскими «антифилософскими заклинаниями» (типа – «Чур меня, обожаемая мною философия!».
Дело в том, что сейчас я работаю с материалами о Максе Эйтингоне (1881-1943), готовясь к его грядущему юбилею и готовя вам всем подарок на этот юбилей.
Эйтингон был не просто главным спонсором психоанализа (после смерти Антона фон Фройнда), содержавшим за свой счет психоаналитические институты, поликлиники с бесплатным приемом и психоаналитическое издательство, но и близким другом Фрейда, фактически – членом Семьи, конфидентом и единомышленником, единственным членом Тайного Комитета, который был туда принят в 1918 году по личной просьбе Фрейда (передавшим при этом Эйтингону свое личное Кольцо с головой Юпитера и тем самым выделившим его в этом психоаналитическом Политбюро как первого среди равных). Они часто встречались, когда Эйтингон бывал в Вене, прогуливались по Рингу (эти прогулки были «засчитаны» Эйтингону как первый в истории «учебный анализ»), беседовали о тех фрейдовских идеях, которые тот не решался сделать публичными. В берлинском доме Эйтингонов для Фрейда и членов его семьи были выстроены специальные апартаменты (чаще ими, правда, пользовался не сам Фрейд, а его дочь Анна).
Эйтингон был для Фрейда идеальным собеседником; в отличие от Ранка и Ференци, двух других фрейдовских конфидентов и компаньонов по прогулкам, он абсолютно боготворил своего Учителя и принимал, не споря, любые его идеи. А с другой стороны Макс Эйтингон, как и Фрейд, в медицину пришел из философии, проучившись несколько лет на философских факультетах Гейдельберга и Марбурга (в последнем он целый год слушал лекции и проходил семинары у самого Германа Когена, основателя марбургской школы неокантианства), и потому без труда понимал природу и смысл фрейдовского философствования как попытки описания БСЗ-го как внеопытного Абсолюта на пересечении линий неокантианства, прагматизма, постницшеанских концепций «философии жизни» и постбрентановских концепций интенциальности. Больше, пожалуй, во фрейдовском окружении не было никого столь подходящего для обсуждения подобного рода мыслей и гипотез.
В окружении же самого Макса Эйтингона было много философски одаренных людей, чаще всего – как и он сам – выходцев из России, среди которых особо выделялся Лев Шестов (1866-1938), с которым Эйтингон часто встречался: как у себя в Берлине, так и в Париже, где Шестов проживал в эмиграции.
В одном из своих писем начала 20-х годов Шестов пишет: «Часто вижусь с Эйтингоном. Познакомился с его женой, очень милые люди. Дал мне читать статью Фрейда – много интересного и значительного. Я сказал Эйт<ингону>, что жаль, что Фрейд стал врачом – не философом, ибо, если бы у него не было специальных задач, связанных с медициной, его смелость и наблюдательность могли бы привести к очень интересным открытиям. А он мне сказал, что если бы Фрейд знал меня, он пожалел бы, что я – не врач. Но, я думаю, что я ближе к истине. Правда, я читал только те статьи Фрейда, которые к медицине не относятся, ибо в медицине мало мог бы разобраться. И с Эйтинг<оном> мы больше беседуем об самых общих вопросах психоанализа – и Oedipus-Komplexus в наших разговорах уходит на последний план…».

В 1929 году Шестов публикует книгу «На весах Иова. Странствия по душам» и по просьбе Эйтингона посылает экземпляр Фрейду. Эта книга как нельзя лучше подходила для подобного подарка, ведь в ней поднимались самые главные вопросы философствования об Абсолюте (Боге, БСЗ-ом, и пр.): как может человека «препираться» с Богом и стоит ли ему делать это вообще? каковы границы человеческой свободы, если она вообще существует? как освободиться от власти «общеобязательных (априорных) суждений», которые заслоняют от нас Истину? возможно ли вообще получить ответы на такие вопросы?
К тому же в этой книге впервые, насколько я могу судить, подвергнута разбору феноменология Гуссерля, бывшего, как и Фрейд, учеником и последователем Франца Брентано. Т.е. показано направление тех исследований, которые и Фрейда могли бы привести к «очень интересным открытиям», если бы он не погряз в решении «специальных задач, связанных с медициной».

В июне того же 1929 года Шестов пишет Эйтингону с определенным недоумением о фрейдовской реакции на получение книги: «На днях получил два письма: от Гуссерля и от Фрейда. От Гуссерля обстоятельное и очень любопытное: я Вам покажу, когда будете в Париже. А от Фрейда только официальная (не его рукой написанная) открытка, подтверждающая получение книги и выражающая благодарность. Любопытно, станет ли он читать эту книгу…».
Книгу Фрейд прочитал, но вот что он написал Эйтингону о своей реакции на прочитанное: «Я прочитал эту книгу не отрываясь, но так и не смог понять позицию автора… Скорее всего Вы не можете себе даже вообразить, насколько чуждыми кажутся мне все эти философские повороты мысли. Единственное чувство удовлетворения, которое они мне дают, заключается в понимании того, что я не принимаю участия в столь жалкой потере интеллектуальных сил. Философы, без сомнения, считают, что такими исследованиями они способствуют развитию человеческой мысли, но каждый раз за ними скрывается какая-либо психологическая или даже психопатологическая проблема».
Отмечу тут, что подобного рода полемический прием (вообще-то запретный в психоанализе), когда оппонента отбрасывают в сферу психопатологии клеймят диагнозом, Фрейд применял только по отношению к самым опасным своим врагам, которые до того были близкими друзьями (так было с Юнгом, Адлером, Ранком и прочими «падшими ангелами» психоанализа. Как в этот ряд попали философы, причем не персонально, а всем скопом?

У меня есть две взаимосвязанных версии этой фрейдовской странности, этой его постоянной борьбы между тайной философофилией и манифестируемой философофобией.
Прежде всего напомню, что, как мы знаем из переписки Фрейда с его гимназическим приятелем Зильберштейном, изначально в философию будущий основоположник психоанализа входил под влиянием идей Гете и Фейербаха (последнее влияние он пронес через всю жизнь, чуть ли не ежедневно открывая потертый томик «Фауста», чтобы посмотреть – а что Старина думал и писал по тому или иному поводу). Любимая же фрейдовская цитата из «Фауста», которую он сделал своим девизом и которой он завершает свой трактат «Тотем и табу», звучит так: «В начале было Дело». Именно к этой универсальной мудрости приходит доктор Фауст, размышляя о том, как можно понять начальную фразу Евангелия от Иоанна – «В начале было Слово». В этом же направлении мыслил и Фейербах, особенно – в серии трактатов о критике спекулятивной метафизики и задачах «реформе философии» (1939-1842). В работе «Основные положения философии будущего» Фейербах даже сформулировал свой «категорический императив», ставший для Фрейда руководством к действию: «Отсюда вытекает следующий категорический императив: не стремись быть философом вразрез с человеком, будь только мыслящим человеком; рассуждай не как мыслитель, то есть опираясь на вырванную из полноты реального человеческого существа способность, по существу изолированную; рассуждай, как живое, реальное существо, … мысли в бытии, в мире, как его член, а не в пустоте абстракции…; тогда ты можешь рассчитывать на то, что твои мысли составят единство бытия и мышления».
В своих «Тезисах о Фейербахе» Карл Маркс, так же как и Фрейд интеллектуально сформировавшийся на фейербаховской критике спекулятивной метафизики (поэтому так естественны и так продуктивны любые формы фрейдомарксистского синтеза), следующим образом сформулировал главный завет Фейербах: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».
Фрейд всецело разделял этот критический пафос Фейербаха и его ориентацию на «практическое философствование» как основу социокультурных преобразований (в психоанализе – «терапии культурных сообществ»). Правда, в отличие от марксизма, «фрейдизм» как идеология социокультурного реформаторства (активно развиваемая и реализуемая, кстати, в 20-е годы в Советской России) опирается не на политэкономию и идеологию революционной борьбы, а на глубинную психологию (за это особое спасибо Францу Брентано, обосновавшему статус психологии как сферы практического развертывания «практического философствования») и идеологию реформаторского сотрудничества с власть имущими. Но это уже детали, а в целом для Фрейда, как и для Маркса, действие и порожденное именно действием изменение были важнее любых словесных игр, к разряду которых они как раз и причисляли всю тогдашнюю (и классическую, и постметафизическую) философию, а также – всю тогдашнюю спекулятивно-абстрактную, основанную не на практике, а на иллюзиях и фантазиях, идеологию. С рецидивами последней, принимающей все более и более радикальные и деструктивные формы, мы и сегодня сталкиваемся чаще, чем хотелось бы, так что ее традиционная психоаналитическая критика более, чем актуальна.
Отсюда проистекают все фрейдовские критические нападки на институциализированных (профессиональных) философов, которые, по его убеждению, не имея прикладных форм апробации своих гипотез, занимаются лишь «играми разума». Придавая же этим играм научную значимость такие философы как раз и демонстрируют ту самую архаическую веру в магию слов и всемогущество мысли, которую Фрейд классифицировал как психотический симптомокомплекс. Бывало, правда, что он находил философов, абсолютно конгениальных себе по идеям и методологии; таковыми, в частности, для него были Теодор Липпс и Ипполит Тэн (с первым он настолько духовно сроднился, что в письмах часто употреблял формулу «мы с Липпсом», а по модели, предложенной вторым в качестве алгоритма «практического философствования», выстроил свою метапсихологию). В таком случае Фрейд активно заимствовал чужие идеи (особенно это заметно в случае работы Липпса 1896 года «Понятие бессознательного в психологии»), трансформируя их при этом в отсутствующие в оригинале исследовательские программы и реформаторские социокультурные проекты (типа антисионистского проекта «Моисей-египтянин»). Делая это, он много писал о таких заимствованиях в письмах (особенно – Флиссу, Юнгу, Ференци и Эйтингону), но никогда не признавался в этом публично, чтобы не быть заподозренным в том, что он «тоже из этих – из философов».
Открыв присланную ему книгу Льва Шестова, Фрейд несомненно согласился с обоими ее эпиграфами: и из Книги Иова – «Если бы взвешена была горесть моя, и вместе страдание мое на весы положили: то ныне было бы оно песка морей тяжелее», и из сочинения неоплатоника Плотина – «Великая и последняя борьба ждет человеческие души». В этот период – между «Будущим одной иллюзии» и «Неудовлетворенностью культурой» – его терзали такие же апокалиптические предчувствия. Но перейдя от эпиграфов к тексту и прочитав первый абзац, Фрейд обнаружил, что имеет дело с произведением традиционного философа, оторванного от реальности и увлеченно играющего словами и цитатами. В этом абзаце Шестов приводит известную притчу о мудром Фалесе, отце античной философии: «Вспоминается старое, всем известное, но всеми забытое предание. Умная фракиянка, которая видела, как искавший небесных тайн Фалес провалился в колодезь, искренне хохотала над старым чудаком: не может разглядеть, что у него под ногами, и воображает, что разглядит, что на небе…» (в российской литературной традиции эта притча более известна по басне Крылова «Огородник и философ», заканчивавшейся чеканной фразой «А филосо́ф – без огурцов!»).
Шестов естественным для себя образом встает на защиту Фалеса; ну а Фрейд изначально стоит на позиции «умной Фракеянки» и «трудяги Огородника». Он полагает, что тот, кто не смотрит под ноги, кто не умеет ориентироваться в нашем мире, тот ничего не найдет и в иных мирах…  Отсюда его резкость в оценке книги, которую он, тем не менее, прочел не отрываясь, за один присест. Фрейд обожал философствование, даже в таком его – традиционно метафизическом – виде. Но при этом активно отгораживался от него как от опасной болезни, полагая, что творцы философских систем, легко объясняющие все в этом мире, суть лишь хорошо социализированные психотики, выдающие свой более или менее систематизированный бред за истину. Даже там, писал он неоднократно (в частности – в «Очерке истории психоаналитического движения»), где эти странные люди открывали то, что он нашел в результате практической работы (чаще всего «психоаналитические идеи» находили в произведениях Шопенгауэра), это были всего лишь их интуитивные озарения, требующие тщательной проверки и обоснования.
И потому свою последнюю большую книгу, своего рода – завещание, опубликованное уже посмертно и названное им «Абрис психоанализа» («абрис» - это контурная схема, основанная на достоверных координатах нескольких точек, по которой можно прокладывать маршрут в неизведанное при отсутствии карты), он начинает с такой вот четкой и продуманной фразы, обозначающей отношения психоанализа и философии: «То, что стало основной предпосылкой психоанализа [речь тут идет о гипотезе существования «бессознательного психического»], является предметом обсуждения в сфере философского мышления, но правомерность ее подтверждается исключительно его собственными практическими результатами».


Это – первая версия. Вторая, пожалуй, не может быть так полно развернута в публичном пространстве, где не все читатели доброжелательны и снисходительны к первоистокам психоаналитичности. А мне не хочется затевать тут дискуссию, невольно обнажая наготу нашего психоаналитического Праотца.
Но я все же обозначу ее контуры (все тот же «абрис»). Феномен юношеской страсти к философствованию (хорошо знакомый и мне самому, уже в старших классах школы не расстававшемуся с синим томом асмусовской «Античной философии»; увы – соответствующий том Гомперца в советское время нам был недоступен) тоже ведь не случаен и весьма симптоматичен. И те диагнозы, которыми Фрейд так щедро осыпал философов, явным образом производны от его собственного самоанализа. Особенно в той его части, где он вскрывает причины и последствия своего разрыва с Флиссом.
Пожалуй, достаточно для пояснительного «абриса». Все, кто «в курсе», поняли, о чем я тут намекаю, а кто «не в курсе», но интересуется первоистоками психоанализа и психоаналитичности, меняйте курс и догоняйте… Такой знание нужно получать самостоятельно на входе в психоанализ черед идентификацию с Фрейдом. Другого входя сюда просто не существует…

P.S. Не могу не отметить в дополнение к сказанному, что и сама формулировка приведенных выше критических замечаний, родившихся у Фрейда по прочтению книги Шестова, весьма характерна. Он выражает удовлетворение по поводу того факта, что сам он не принимает участия «в столь жалкой потере интеллектуальных сил». Он и вправду рад этому, ведь все могло сложиться иначе и он, со своими юношескими философскими восторгами, не встреться на его пути книги Гете и Фейербаха, а потом – обучение у Брентано, мог бы стать системным метафизиком, каким-нибудь неокантианцем, читающим лекции в университете, играя словами и полагая, что тем самым способствует «развитию человеческой мысли». Тут ему просто повезло, хотя на нейрофизиологические иллюзии он потратил-таки годы жизни и, ознакомившись в 20-е годы с трудами И.П.Павлова, написал, что сожалеет о том, что не прочитал их ранее, поскольку это сэкономило бы ему не менее 5 лет, напрасно потраченных на бесперспективные исследования в лабораториях Брюкке и Мейнарта. Для него – бесперспективные, хотя некоторые исследователи отстаивают именно фрейдовский приоритет в открытии нейрона. Там и помимо нейрона было много чего интересного, но к исследованию природы психического все это никакого отношения не имело…
И потому в своем завещании, в «Абрисе психоанализа», он на первой же странице предупреждает своих последователей и о второй опасности, им грозящей, фактически воспроизводя метафору Сциллы и Харибды. Избежав искусов философии, следует уклониться и от прельщения нейронауками. Вот как звучит продолжение первого абзаца переданного им своим последователям «Абриса»: «О том, что мы называем своей Душой (Psyche), или – психической жизнью (Seelenleben), мы можем четко судить в двух сферах: во-первых, в представлениях о телесном органе и месте действия – мозге (нервной системе); а во-вторых, в представлениях об осознаваемых нами [психических] актах, которые даны нам непосредственно, и которые невозможно подвести под то или иное описание. Все, что расположено между этими сферами, нам неведомо; не существует связи между этими конечными пунктами нашего знания [о психике]. Но если бы эта связь и существовала, то в лучшем случае была бы зафиксирована точная локализация процессов сознания, что не привело бы к пониманию их природы».

P.P.S. Уже написал вроде все, что хотел, отправился в ФБ-ленту, чтобы разместить там ссылку и вывались все это на ваши головы, и вдруг навстречу мне – вот такая цитата из Бибихина, из его «Философии Своего»: ЛЮБОВЬ к бездне – это то расположение, склонность, филия, которая входит в имя «философия».
Пожалуй, эта фраза выражает все, что я тут понаписал… Разве что заглавными буквами я бы вслед за Фрейдом выделил тут не любовь, а БЕЗДНУ…
А вслед за словами российского философа поднялась картинка с цитатой из Бертрана Рассела (такая вот у меня лента, хотя бы раз какой-нибудь котик забрел…): «Science is what you know. Philosophy is what you dont know». Напрашивается дополнение: а психоанализ – это знание о том, что знать невозможно.

P.P.P.S. Этот текст озаглавлен «Фрейд и Шестов», но Шестову я слова тут не дал, если не считать одного его удивленного письма. Чествуя по этому поводу некоторую неловкость, привожу тут последние фразы из «Весов Иова». Да, сам я согласен с Фрейдом в том, что это просто магическая игра словами. Но как красиво автор играет, как великолепны все эти разводы на мыльных пузырях! И даже если колдовство этого Мага не произвело практически ничего, кроме возможности нашего любования этими узорами, разве это не повод для восхищения?
«Моя задача состояла в том, чтобы показать, что власти, на которую претендует разум, у него нет. Психологически возможно то, что логически бессмысленно. Истина приходит в жизнь, не предъявляя никому оправдательных документов. И отдельные живые люди, когда они, пробудившись от чар вековых a priori, обретают желанную свободу, идут за истиной не туда, куда ходил Спиноза узнавать, чему равна сумма углов в треугольнике. Истине не нужно никаких оснований — разве она сама себя не может нести! Последняя истина, то, чего ищет философия, что для живых людей является самым важным, — приходит «вдруг». Она сама не знает принуждения и никого ни к чему не принуждает. — "Тогда только можно поверить, что ты ее увидел, когда внезапно в душе засияет свет". К этому привела Плотина эллинская философия, в течение тысячи лет пытавшаяся покорить человеческий дух разуму и необходимости, и из-за этого он затеял свою великую и последнюю борьбу. Можно, конечно, отвернуться от Плотина, можно отказаться от последней борьбы, продолжать глядеть на мир и жизнь sub specie æternitatis и, чтоб избавиться от своевольных «вдруг», замкнуться в идеальном мире морального существования и никогда не выходить на простор бытия реального. Можно, преклонившись пред необходимостью и принудительной истиной, выдавать этику за онтологию. Но тогда нужно забыть не только о Плотине — нужно забыть о всем, что рассказал нам с таким необычайным подъемом о мудрости и специфическом релятивизме в своих замечательных сочинениях Гуссерль».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТЕНЕВАЯ СТОРОНА ЛЮБВИ… НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «ГАМЛЕТЕ» ЛЬВА ДОДИНА




Наконец-то, спустя пять лет после премьеры, мы с Ириной посмотрели додинского «Гамлета». Если честно, я никогда раньше не видел такого спектакля: внешне очень холодного и технологичного (и это – при гротескном фонтанировании эмоциями, ужимками и прыжками у титульного героя в исполнении Данилы Козловского), исключающего погружение в действие и не дающего даже намека на катарсис, но… Но запускающего в тебе желание этот катарсис получить. И даже не желание, а неодолимое стремление к чему-то страшному и простому, глубокому и одновременно – поверхностно-бытовому, что вроде бы присутствовало на сцене и рядом с нею (а пространство этого действия не ограничено сценой), но так и не было высказано и отыграно в калейдоскопе шекспировских цитат, случайным образом прокрученных, как в молитвенном барабане… Не было высказано и провисло в дальнейшем молчании…
Магия современного театра (в противоположность театру античному и в отличие от театра шекспировского) запускает в нас индивидуальные переживания и персональное послевкусие. И потому все написанное мною ниже предельно субъективно, а будучи к тому же написано для конкретного читателя (я вообще-то театральных рецензий не пишу, просто метафоры удачные подвернулись для финала очередной «беседы по гамбургскому счету» с Сергеем Бабиным), субъективно вдвойне.
И все же, рекомендуя всем друзьям и подписчикам обязательно посетить это зрелище, я настаиваю на универсальности примененного мною алгоритма его пост-переживания, который дает возможность получить то откровение, которое Лев Додин для себя в этот спектакль заложил. Заложил, играя со своими куклами, как Карабас-Барабас. Заложил и дал нам шанс также его обрести, следуя заложенным в его пьесу (а этот «Гамлета» на афише значится как «Сочинение для сцены Льва Додина») намекам и символическим указателям. Нечто подобное сделал и Фрейд в своем «Толковании сновидений». Рассматриваемое с этой точки зрения увиденное мною зрелище можно, кстати говоря, обозначить как «сон Гертруды»; по крайней мере эта фигура, в блестящем исполнении Ксении Раппопорт, была центральной в спектакле – там все было о ней и через нее. Именно она, как нам показали в самом начале представления, виртуозно танцевала вокруг неподвижного и обезличенного Гамлета.
Намеки же этой пьесы просты и очевидны, но поскольку ведут они исключительно в могильную бездну (тут, как и в шекспировском оригинале – без вариантов), замечать их не хочется. В пьесе Додина нет никакого Гамлета, вместо него по сцене скачет некий шут, невпопад произносящий затертые от «культового» употребления фразы и невпопад запускающий вставные и никого отношения к действию не имеющие монологи (актеры в сцене «Мышеловка», к примеру, по его просьбе читают куски из «Короля Лира»). Увиденный мною «Гамлет» - это подвижный экран, на который реальные герои представления – любящие друг друга супруги – Гертруда и Клавдий, влюбленная девушка Офелия и любовно оберегающий ее брат – Лаэрт, транслируют теневую сторону любви, порождаемые ею страхи, ожидания, разочарования, отчаяние, злость и ярость. И свое нежелание жить в ситуации, когда Тень побеждает, а обращенные в душу глаза видят лишь пятна черноты. А более – ничего…
Все они могли бы просто жить, просто любить, просто слышать и понимать друг друга. Но их жизнь и их любовь отравлены фантазмами, производными от внедренных в их душу идеалов, становящихся идолами-убийцами. Идеалов отцовства и материнства, ставящих родителей в зависимость от капризов своевольного ребенка, идеалов супружества, где иллюзия благополучия длится до смертельного взрыва обоюдной ненависти, идеальной влюбленности, превращающей в принца любого похотливого и самовлюбленного мерзавца, идеальной семейной опеки, выход из душных объятий которой граничит со Смертью. Их тревоги и их неспособность просто жить, а не играть идеальные роли, концентрируются в образе Гамлета-Призрака, которого они все видят, с которым общаются, транслируя на него свою аутоагрессию, и шагают в Смерть, доведенные им до самоубийственного умопомрачения. Тем самым убирая со сцены и его самого, поскольку больше никого не остается из тех, кто своими проекциями оживлял этот фантом вины и боли…
Все, занавес (условно говоря, ведь в современном театре занавесов не бывает, тут все нараспашку) … Дальше – сами…

Алгоритм же, мною тут примененный и приведший меня если не к катарсису, то к весьма продуктивному инсайту, таков: а давайте уберем из своей жизни клоны этого фантома, который под именем «Гамлета» заставляет страдать и гибнуть героев додинской пьесы. Уберем, понимая, что у каждого человека, в каждой семье, в каждом культурном сообществе (помните соответствующие фрейдовские обвинения в адрес патогенной культуры) есть такой «Гамлет», т.е. воплощение неосознаваемой вины, требующее деятельного и жертвенного искупления. Его воздействие на нас легко обнаружить: подпавшего под власть «гамлетизмом» человека мучают кошмары, свою жизнь он воспринимает как нечто отвратительное, других людей – как одержимых пороками закомплексованных идиотов, а сообщество, в котором он родился и живет – Мордором («Дания – тюрьма!»), до такой степени насыщенным убийствами и насилием, что требуется его тотальное уничтожение и переустройство («разрушим до основанья, а затем…»).
Но даже если этого «Гамлета» в себе удается заставить замолчать (как именно – это отдельный разговор), если от черноты повернуть глаза и души людей к Свету, то этот эффект, не подкрепленный длительными духовными практиками (тем же самоанализом, к примеру), будет очень краткосрочным. Тень притягивает и затягивает, а практика «гамлетовской» деструкции, выбираемая многими в режиме защиты от «гамлетовского» же саморазрушения, практика упреков и провокаций, превращающих у окружающих любовь в тоску и ярость, множит жертв этого «комплекса Гамлета», лежащего в основании нашей европейской цивилизации. Кстати именно последнее обстоятельство требует от нас особого внимания к этому архетипическому образу и критического обращения со всеми, кто пытается красоваться в образе современного Гамлета – обличителя и провокатора. Даже в условиях России, где мы не живем европейскими архетипами, а лишь играем в них.

Как закрепить эффект любой «антигамлетовской терапии» (и личной, и социальной) нам рассказал все тот же Шекспир. Кем бы он реально ни был (мне больше нравится версия про Френсиса Бэкона), это был не только гений художественного слова, но знаток человеческих душ, по-нашему - психолог. В его пьесе о Гамлете рядом с героями всегда присутствует некий Горацио, философ, университетский друг Гамлета. Он не участвует в вакханалии взаимопересекающихся проекций, постепенно трансформирующейся в коллективный самоубийственный психоз. Он не спорит с Гамлетом, соглашаясь с тем спорным утверждением, что даже в своих снах мудрец не может соприкоснуться с миром «гамлетовского безумия». Горацио наблюдает мучения жертв Гамлета, одержимых самоубийственными влечениями, спровоцированными общение с «любимым» ими фантомом. Он и тут ничего не может поделать, его сила в слове и разуме («Го-рацио»), их слабость – в неспособности мыслить в омуте чувств. Они все гибнут, а ему остается обязательство рассказать об их мучениях и о причине этих мучений. Рассказать, чтобы в очередной «гамлетовской ситуации» люди были предупреждены, а следовательно – защищены от впадения в «гамлетовский психоз». И для того, чтобы выявлять и разоблачать тех, кто с готовностью встает в «гамлетовскую позицию», транслируя «теневую» модель само- и миро-восприятия и толкая окружающих из мира любви в мир саморазрушения и борьбы с реальностью.
Говоря же об этом коротко и афористично, можно в качестве универсальной защиты от рецидивов «гамлетианства» повторить тут слова великого Спинозы – «Не плакать, не смеяться, а понимать!»; еще короче об этом высказался булгаковский Воланд: «НАДЕНЬТЕ ГОЛОВУ!».
Это очень простой рецепт: если видите кого-то, кто, играя в Гамлета, транслирует «теневую» (деструктивную) форму восприятия реальности, подменяя любовь виной, жизнь – борьбой, а радость – отвращением, если вы чувствуете притягательность подобного рода «теневых» фантазмов, то немедленно «надевайте голову» и выходите из этой «тени» на свет…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НАУКА, ИСКУССТВО ИЛИ КОММЕРЦИЯ? ЭТО Я СНОВА О МЕДИЦИНЕ…



Почти год тому назад я, только-только переболев ковидом и закончив свои «Записки выжившего» (это был мой личный рекорд – 47 000 просмотров на финале этой серии публикаций), поздравил своих читателей с благой вестью – ВОЗ приостановил эксперименты с использованием при профилактике и лечении COVID-19 средства от малярии – хлорихина и гидроксихлорохина. Исследования, опубликованные тогда же в журнале «Lancet» показали, что в контрольных группах эти препараты доказанно давали повышение случаев тяжелого течения заболевания и ВОЗ посчитала это достаточным, чтобы не рекомендовать их к применению (тем более, что это применение было экспериментальным, чисто аналоговым по типу – «а чего бы не попробовать, а вдруг поможет»)
Вот эта моя публикация, сопровождавшаяся тогда, как и все, связанное с этой темой, бурным обсуждением - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/10158348436319293:122

Многие страны прислушались к этой рекомендации, но не Россия, где гидроксихлорохин, производство которого было налажено в массовом и во все возрастающем масштабе, остался в протокольных рекомендациях Минздрава по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19). И казалось бы ничто его оттуда не могло выдавить. Разве что наиболее совестливые врачи там, где была налажена система выдачи лекарственных препаратов больным, выписываемым из стационара или лечащимся дома, вручая пачку гидроксихлорохина, шепотом говорили: я обязан это вам дать, но только ни в коем случае не принимайте этот препарат, лучше сразу выбросьте.

Но вот прошел год и случилось чудо! Сегодня Минздрав утвердил новую - 11 версию Временных методических рекомендаций по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19), подготовленную, как написано на сайте ведомства, ведущими российскими экспертами с учетом накопленных научных данных и клинической практики.
И там гидроксихлорохин, в отличие от десяти (!) предшествующих версий, даже не упоминается. И это при том, что «научные данные и данные клинической практики», обосновывающие недопустимость применения этого препарата не по его прямому назначению (т.е. против малярии) были предоставлены ВОЗ еще год тому назад!

Увидев этот цирк, я поначалу вспомнил старую историю, которую хочу вам рассказать.
Уже давно, еще в прошлом веке, отправился я делать операцию по лазерной коррекции зрения. А поскольку мои зарубежные друзья, эту процедуру проходившие в своих странах, меня предварительно запугали – что операция рискованная настолько, что в тех же Штатах ее делают при условии страхования от возможных последствий не менее, чем на 200 000 долларов, я начал расспрашивать о рисках девушку, сидящую на приеме документов. Она с понимаем отнеслась к моим страхам и сказала: вы все (а это была целая группа, записанная на данное время) идите готовьтесь к операции, а Вы, Владимир, пройдите вон в тот кабинет. Я прошел и сидящий там администратор дал мне на подпись бумагу с коротким текстом, звучащим, помнится, примерно вот так: «Я даю согласие на операцию и предупрежден о том, что хирургия – это не наука, а искусство, и поэтому исход оперативного вмешательства не может быть известен заранее». «А если я не подпишу?» - спросил я. «Тогда – ответили мне – забирайте свои деньги обратно (кстати, стоили это тогда немало) и идите на все 4 стороны». Операцию я все же сделал, все в итоге было хорошо и офтальмологи, меня обследуя, радостно заверяют, что мне сильно повезло и от тогдашнего прижигания роговицы почти нет последствий. Но формула эта запомнилась на всю жизнь: МЕДИЦИНА – ЭТО НЕ НАУКА, А ИСКУССТВО…

Может и в этом случае мы имеем дело с рецидивом подобного рода позиции? Мол, мы – «ведущие эксперты Минздрава» – художники в своем деле и мы так видим! Ну нет сейчас лекарства от ковида и даже не предвидится, так пускай тогда годик еще попьют лекарство от малярии, оно не поможет, оно даст кучу побочек, оно при инфицировании вирусом  Sars-cov-2 почти гарантированно утяжелит течение заболевания… Но зато какая красивая картинка получается: единообразная медикаментозная поддержка и лечения, и профилактики. Вот «мощный старик» Трамп – пил этот гидроксихлорохин просто пачками для профилактики и хоть бы хны… К тому же а вдруг кто-то из переболевших потом в Занзибар отправится отдыхать? А там – малярия между прочим весьма распространена. Так он еще и спасибо скажет!


А может все же тут не в искусстве тут дело? А просто закончились, наконец, т.е. полностью распроданы, те запасы гидроксихлорохин, которые были произведены в 2019-20 годах?
Помнится, именно в 2019 году Акционерная финансовая корпорация «Система» купила за 11,8 миллиардов рублей фармацевтические фирмы «Синтез» и «Биоком». А последняя как раз и является в России единственным сертифицированным производителем дженерика противомалярийного препарата «Гидроксихлорохин». После этого данному препарату как-то резко «похорошело» на российском рынке, он тут же был включен в перечень ЖНВЛП. А уж после начала пандемии объемы его производства и реализации (и госзакупки и продажи через аптечную розницу) выросли в разы.
И тут ВОЗ с его дурацкими запретами… Долго, правда, их игнорировать было не солидно, но годик продержались. Думаю, что затраты на покупке ЗАО «Биоком» вернули многократно…

Так что нет тут никакого искусства, разве что – искусство коммерции.

СТИГМАТЫ ПСИХОАНАЛИЗА



СТИГМАТЫ ПСИХОАНАЛИЗА
Нечто вроде поздравления с юбилеем, полного болезненной ностальгии и радостной надежды

В прошлом году после ремонта и радикального изменения концепции снова открылись двери фрейдовского Музея в Вене, а точнее – Дома Фрейда на Берггассе, 19.
И если раньше это было пространство дидактики – периметр был наполнен стендами с фотографиями, страницами книг и рукописей, а о самом Фрейде напоминали лишь кепка с тростью в прихожей, старый чемодан, да диванчик с парой кресел в комнате ожидания (на них мы сегодня еще присядем), то теперь перед нами – пространство воображения.
Книги и фотографии переместились на небольшие передвижные стенды, а пустые светлые стены стали экранами для проекций нашей общей памяти о подлинном и эталонном психоанализе, о его «первогнезде», которое он вынужденно покинул, но по которому всегда тосковал.
Авторы новой концепции фрейдовского Дома правы – здесь хочется не глазеть и не получать информацию, а просто… Ну да – по возможности просто, тут не нужны изыски и сложности – побыть дома, закрыв глаза и превратив эти светлые и неожиданно маленькие каморки в огромную и доныне расширяющуюся Вселенную психоанализа, порожденную именно здесь взрывным синтезом древнеегипетских, иудейских и античных мифов.

Сегодня у Фрейда юбилей и потому, заглянув без приглашения, по праву старого знакомого, в гости к имениннику, я решил сделать ему детский подарок – да и как иначе можно относиться к человеку, который старше тебя более чем на столетие.
Я зашел в пустую комнату, где когда-то зародилось и жило то чудо, которое мы порою уже обыденно называем «аналитическим процессом», увидел то, что изображено на приложенной к этому тексту фотографии*, прокашлялся, встал на табурет и звонко продекламировал, даже пропел Гимн Любви, попадая в тональность гениальной поэтессы и пронзительной, всегда цепляющей меня за живое, певицы:
Теченье дней, шелестенье лет,
Туман, ветер и дождь.
А в доме событье — страшнее нет:
Из стенки вынули гвоздь.
Туман, и ветер, и шум дождя,
Теченье дней, шелестенье лет,
Мне было довольно, что от гвоздя
Остался маленький след.
Когда же и след от гвоздя исчез
Под кистью старого маляра,
Мне было довольно того, что след
Гвоздя был виден вчера…

И вот снова май, и опять в теплом ветре мы ловим то скрипок плачь, то литавров медь…
А что мы с этого будем иметь – понятно, но уже не важно…
Мы ведь смотрим не вперед, а назад, не вдаль, а вглубь… Он нас так научил…
И даже если под кистью старого маляра эти следы от гвоздя и исчезали из виду на много лет, то мы все равно помнили о том, где он был и зачем…
А то, о чем помнят, то и живет…

На самом деле все ведь так и было.
После бегства Фрейда из Дома, где он прожил без малого полвека, в его квартирах №3 и №4, царил ужас – тут собирали евреев для отправки в концлагеря. А потом, после войны, тут поселились обычные венские обыватели: выбросили весь старый хлам, сделали ремонт, оштукатурили старые стены, побелили потемневшие от сигарного дыма потолки, завезли новую мебель…
Но память о Фрейде и о созданном им Храме психоанализа жила и хранила разрушенное, сделав его более реальным, чем все, что пыталось его из реальности выдавить. Как бы не выглядел в реальности кабинет Фрейда, он так и не стал бывшим: мы всегда помнили каждый его предмет и каждый ракурс: вот тут – рабочее кресло Фрейда с подставкой для ног, слева от него – Кушетка, за нею Печь, стеллаж с фигурками, общающимися с пациентом, и дверь в приемную; перед ним – стеллаж с фигурками, с которыми он сам общался в ходе аналитических сессий, под стеллажом – миска для Жофи, далее – дверь в каморку служанки Паулины (позднее в ней он устроил себе убежище, где «сражался» со своим протезом, стараясь уменьшить причиняемые им боли) и еще одна дверь, через которую пациенты выходили, не встречаясь с теми, кто ожидал на входе; наискосок от рабочего кресла, в противоположном углу – еще пара стеллажей с древностями, а между ними – окно и кресло для отдыха; да мало ли чего там еще – по памяти эту комнату, а точнее – это приалтарное сакральное пространство психоанализа, можно описывать часами. Помнили мы и главный Завет, воплощенный в организации этого пространства: выход из него принципиально не совпадает с входом; иначе тупик, иначе ничего не про-исходит…
Прошло время, и эта память расчистила пространство пока еще пустого Храма, который явно уже перестал быть просто Музеем, хранилищем мертвечины. Здесь появилась жизнь и из нее, из этой памяти, возродились ныне вот эти следы от гвоздей, как незримо, но болезненно, кровоточащие стигматы психоанализа, принесенного здесь в жертву …
Далее, возможно, и сами гвозди встанут на свои места, закрепив старинный ковер над сакральной Кушеткой. И наше изгнание завершится – психоанализ вернется домой.
Как бы намекая на такую возможность Анна Фрейд, узнав об открытии этого музея, распорядилась в 1971 году вернуть в Вену обстановку комнаты ожидания, где фрейдовские пациенты ждали приглашения войти в приемную или в кабинет, а первые психоаналитики по средам обменивались идеями за чашкой кофе и сигарами…
А раз у нас уже есть комната для ожидания, то нам явно есть, чего ожидать.
И значит – у нас есть будущее…
И значит когда-нибудь, в режиме эха на наши вопрошания и призывы, в утешение нашей скорби и на радость нашей надежде, мы снова услышим голос Отца – Создателя нашего мира, который, встав и проводив нас к выходу, чтобы мы не перепутали его со входом, произнесет свою обычную фразу: «Я Вас выслушал… До следующей встречи!». А потом, возможно, добавит, вздохнув: «В моем Храме исцеление производится любовью… И зря вы испугались и сбежали из Дома своего Родителя. Моей любви вы боялись зря, не так я страшно люблю…».

*На фотографии – кусок стены, где крепился ковер, к которому примыкала Кушетка. Директор Музея – Моника Песслер – показывает результат реализации своего замысла: вскрыть спрятанные под штукатуркой следы от гвоздей, на которых этот ковер держался.
Чтобы мы могли, подобно Фоме Неверующему, вложить свои персты в эти явленные нам раны психоанализа.
И убедиться в том, что это не фантазия и не сон. Или точнее – не только сон…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ФРЕЙДОВСКИЕ ФОТО ПО ЧЕТВЕРГАМ...



Захотелось сегодня мне в своем «Живом Журнале» и на привязанной к нему фейсбучной страничке основать новую традицию. Что я и делаю, как обычно с готовностью идя навстречу своим желаниям. В конце каждого месяца, по четвергам, и я при случае объясню – почему именно по четвергам, я буду выкладывать «фрейдовскую фотографию месяца», концентрированно выражающую те эмоциональные оттенки «психоаналитичности», которые я в этом месяце вытаскивал на свет, как причудливых глубоководных обитателей, и более или менее подробно описывал.
Фрейд, как это ни странно, оставил после себя многие и многое сотни фотографий. Большая часть из них, хранящаяся в архиве библиотеки Конгресса США, до сих пор засекречена (!), но те несколько сотен из них, что были оставлены Анной в лондонском семейном архиве, ныне отсканированы и выставлены для публичного ознакомления Лондонским музеем семейства Фрейдов (там все же в равной степени живет память и о Зигмунде Фрейде, и об Анне Фрейд). В коллекции Музея есть множество снимков, которые явным образом требуют исследования и дарят своим исследователям крупицы, а порою и немалые куски, неожиданно нового знания о психоанализе. Они настолько информативны, что Майкл Молнар, научный директор этого Музея, даже целую книгу написал – «Looking through Freud’s Photos» (2014, 209 р.), подробно прокомментировав всего лишь десять из них.
В рамках той позиции, которую я постоянно уговариваю вас тут принять и удерживать по отношению к фрейдовскому наследию: идти от грибов к грибнице, от слов – к выражаемым ими мыслеобразам, а от них – к символизируемым ими переживаниям, фрейдовские фотографии даже более ценны, чем фрейдовские тексты, как бы ни странно это звучало. В них как правило запечатлено именно переживание: наивная восторженность, умиротворенное принятие (это, правда, с ним бывало только при общении с собаками), терпеливое презрение, сдерживаемая ярость, заинтересованная надежда, скрытая боль, уязвленная гордыня, насмешка, скрываемая под улыбкой, и истинная полуулыбка как максимально возможное для него выражение радости (а это – только при общении с детьми). И еще много, многое и многое…

Фрейд в этом плане уникален, его нескрываемый нарциссизм публичен, не скрыт под маской. Если уж его тексты находятся на грани публичной эксгибиции, то его самопрезентация явным образом переходит эту грань. Глядя на фотографии Фрейда, и уж тем более – просматривая немногие сохранившиеся кинопленки, его запечатлевшие, мы всегда можем не просто понять его отношение к происходящему и окружающим, но даже реконструировать тот внутренний монолог, которым он это отношение сопровождает.   Эмоции Фрейда не реактивны, а точнее – они реактивы исключительно интрапсихически. Часто применяя по отношению к БСЗ метафору спрута, одержимого влечениями и протягивающего через нас свои щупальца для их удовлетворения, он научился на каждое из подобного рода щупалец, обнаруженных в себе, одевать соответствующую эмоцию, т.е. подключать телесно-ориентированную форму персональной психзащиты. В этом плане он напоминает актера античного театра, надевающего специфическую «личину» для создания эмоционального фона тому, что он говорит и делает.
Размышляя над этой фрейдовской особенностью, над этой странной моделью его самопрезентации – его обыкновением глядеться в мир как в Зеркало и отражаться в этом Зеркале в определенной роли, воплощающей определенный комплекс эмоций, я пришел к выводу, что речь тут идет не о намеренной игре, а о неодолимой психической особенности, несущей в себе отпечатки младенческого травматизма. Именно поэтому Фрейд был так стеснителен в молодости, предпочитая переписку с гимназическими друзьями личному с ними общению; именно поэтому в свой доаналитический период (до 40-летнего возраста) он мог общаться с особо важными для себя людьми (включая сюда и свидания с невестой) и выступать публично только при условии предварительного принятия дозы кокаина; именно поэтому, создавая психоанализ, он спрятался от пациентов за изголовьем кушетки и откровенно пояснял такую диспозицию тем, что ему не нравится, когда люди видят его лицо.
Да и вправду: какая тут может быть стратегия нейтральности и фрустрационного отзеркаливания, если у тебя и психика, и лицо Протея!
Но зато именно такой и только такой человек смог создать психоанализ и в пассивном и в активно запросе на нечто подобное. Т.е. и как комфортную для себя релаксационную процедуру спонтанной эксгибиции, одновременно и публичной, и интимной; и как методику использования своей эмоциональной нестабильности в присутствии другого человека  как инструмента для понимания (интепретации) и целевого вмешательства.

Подробнее об этом мы еще не раз будем иметь поводы поговорить, обсуждая фрейдовские фотографии.
Начинаю же я эту серию со снимка, в максимальной степени выражающего ответ на вопрос: «А как реально выглядит психоаналитик, когда мы его не видим?». Это фото одно из немногих, где Фрейд не демонстрирует свои эмоции, а спонтанно их выражает. Выражает, на минутку отвернувшись от того «Мира Матерей», в котором вырос и прожил всю свою жизнь. Которому преданно служит и из рук которого принял мучения и Смерть…
Выражает, демонстрируя весь спектр базовых аффектов «психоаналитичности»: творящую этот мир ВИНУ и реактивно порождаемые ею СТРАХ, НАДЕЖДУ и ЗЛОБУ…
Вы спросите: а где же тут надежда со страхом? Да вот же они: надежда на то, что от этого Мира Матерей можно просто отвернуться; и страх того, что этот Мир вдруг и вправду исчезнет, если повернуться к нему спиной.
Ведь никакого другого мира у него нет, не было и уже не будет...


Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ОТ СЛОВ – К ДЕЛУ

Жизнь нынче стала богата впечатлениями и возможно, что мне нужно напомнить читателям о том, что предшествовало этой заключительной части моего «герменевтического расследования».
Даже если это не так, я все же возьму небольшой разбег, больно уж серьезную высоту мне нужно сегодня покорить, предварительно нырнув на опять же рекордную глубину.

Начну вот с чего: в 1926 году в небольшой книге, для лучшего понимания смысла которой Фрейд выбрал подзаголовок «Разговоры с Посторонним», он написал, что в психоанализе ничего не происходит, кроме беседы двух людей друг с другом. Так оно и есть, если смотреть на психоанализ извне, с точки зрения того же Постороннего, подглядывающего за происходящим на психоаналитической сессии, как это одно время практиковалось в Московском институте психоанализа, сквозь зеркало Гезелла.
Подобного рода разъяснение исходит из неоднократно озвученного Фрейдом тезиса о том, что человеку, не имевшему психоаналитического опыта, правду о психоанализе рассказывать бессмысленно, для него у нас приготовлено «три короба придумок», предназначенных для отвлечения внимания о той пропасти, на грани которой мы более или менее успешно балансируем. Оно и вправду успокаивает фрейдовского собеседника: «Вид нашего Постороннего не только свидетельствует теперь о явном облегчении и расслаблении, но и ясно показывает определенное презрение». А как же – тут ведь просто болтовня… Так что Фрейду приходится срочно выходить из вынужденного самоуничижения и искать метафоры для пояснения природы той «магии слова», того «колдовства», на которых реально основан психоанализ. Находит он их, как обычно, у Шекспира и у Гёте.

Это знаменитый диалог Гамлета и Полония:
Полоний. Что читаете, милорд?
Гамлет. Слова, слова, слова…
Полоний. А в чем там дело, милорд?
Гамлет. Между кем и кем?.. (Пер. Б.Пастернака)
Вот именно, мне вот тоже интересно – между кем и кем напряжена энергетика «дела», порождающего слова?

Это и издевка Мефистофеля над «всесилием слов», которую, по мнению Фрейда, «вряд ли когда забудет хотя бы один немец»:
Студент
                                                     Да, но словам
                       Ведь соответствуют понятья.
Мефистофель
                       Зачем в них углубляться вам?
                       Совсем ненужное занятье.
                       Бессодержательную речь
                       Всегда легко в слова облечь.
                       Из голых слов, ярясь и споря,
                       Возводят здания теорий… (Пер. Б.Пастернака)
И тут хороший вопрос: а какова альтернатива «бессодержательным речам» и «голым словам»? Во что слова должны быть «одеты», чтобы придать речи содержательность?

Сам же Фрейд, и подспудно, и явно (скажем – в заключительных строках «Тотема и табу») следовал не цинизму Мефистофеля, а мудрому завету доктора Фауста, озвученному им в процессе перевода начальный строк Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»:
Фауст
                 "В начале было Слово". С первых строк
                  Загадка. Так ли понял я намек?
                  Ведь я так высоко не ставлю слова,
                  Чтоб думать, что оно всему основа.
                  "В начале мысль была". Вот перевод.
                  Он ближе этот стих передает.
                  Подумаю, однако, чтобы сразу
                  Не погубить работы первой фразой.
                  Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
                  "Была в начале сила". Вот в чем суть.
                  Но после небольшого колебанья
                   Я отклоняю это толкованье.
                  Я был опять, как вижу, с толку сбит:
                  "В начале было дело", -  стих гласит. (Пер. Б.Пастернака)

Вот, отсюда, как от Печки, мы и начнем сегодня двигаться к завершению нашего «герменевтического расследования». В начале было дело, учат нас Гёте и Фрейд, сначала было некое реальное событие, которое и запускает, как камень, брошенный в воду, реактивные импульсы, волнами от него идущие и порождающие все новые и все более отдаленные от первичного события его последствия, накладывающиеся друг на друга, видоизменяющиеся, в свою очередь воздействующие на реальность и изменяющие ее, несущие в себе отдаленную память о первичном воздействии, но уже ничем его не напоминающие.
Так и вся «вселенная психоанализа» возникла в результате своего рода «Большого взрыва» – опыта соприкосновения с БСЗ (в юнгианстве такое называют «нуминозным опытом») сорокалетнего венского врача. Этот опыт, отразившись в его сновидениях, не стал основой для психотического разрушения психики только благодаря тому, что этот человек, Зигмунд Фрейд, сумел подчинить свою психику и свою жизнь этому опыту, фактически – смог умереть в своем предшествующем состоянии робкого и зависимого неудачника, терзаемого мечтами о компенсаторном величии и заглушающего все возрастающими дозами кокаина свои фобии, навязчивости, невралгические боли психосоматического характера и депрессивные состояния; и смог возродиться в совершенно ином телесном и психическом состоянии, буквально за пару лет превратившись из «маменькиного сынка», из неуверенного в себе молодого человека, нуждающегося в постоянной внешней опеке и наставлении, в мощного Старца, отца психоанализа (это свое родительство он неоднократно сравнивал с рождением Зевсом дочери Афины из собственно головы; понятнее эта метафора становится, если вспомнить, что «психоанализ» по-немецки – женского рода), тотемного вождя избранного им народа.
По горячим следам пережитого он написал свою «духовную автобиографию» – книгу «Толкование сновидений», которую вполне можно было бы снабдить таким вот подзаголовком: «Что со мною произошло, одарив меня «психоаналитичностью» и принудив меня стать психоаналитиком, и как мой опыт может быть относительно безопасно повторен».
Итак, вся «вселенная психоанализа» выросла из деятельного развертывания разового нуминозного импульса, совокупность первоначальных реакций на который – сновидческих и когнитивных – описана в «Толковании сновидений». Все сложное здание этой книги, в свою очередь, базируется, как на краеугольном камне, на «сновидении об инъекции Ирме» как на «главном сне психоанализа», переживание и истолкование которого Фредом породило всю эту книгу, а в итоге – и весь «психоаналитический проект». А в этом сновидении я выделил тот небольшой отрывок из его описания сновидцем, который мы тут с вами и анализируем. Выделил, не опираясь на чье-то авторитетное мнение (в психоанализе, кстати, вообще не бывает авторитетов; как не бывает их, скажем, в снови́дении или же любом ином измененном состоянии психики), а сугубо интуитивно, по принципу: «холодно» - «теплее» - «тепло» - «горячо». Над этим нашим общим первичным сновидением все мы более или менее длительно медитируем, примеряя его на себя и оценивая послевкусие такой примерки. Я тоже этим занимался, время от времени, на протяжении последних трех с половиной десятилетий (вот только сейчас прикинул и поразился, как быстро пролетели эти годы!). И вот только сейчас сумел нащупать на этой горной граде тот небольшой кратер, где горячая лава БСЗ буквально опаляет жаром и где как раз и таится проход в искомое нами «подземное царство» («Обитель Матерей»).
Наша задача теперь – совершить нечто прямо противоположное тому, что в этой же точке совершил Зигмунд Фрейд. Движимый неким неодолимым влечением (а точнее – влекомый некоей неодолимой волей «желания по поводу себя», т.е. желания, где он сам выступал не субъектом, а объектом; позднее он назовет это «первичными позывами психики»), он защитно привязал аффективные переживания, возникающие у него по этому поводу, к образам своего непосредственного окружения (много, кстати, узнав при этом интересного о реальных чувствах, им питаемых к родным, друзьям и коллегам). А затем выстроил вокруг этих травматических переживаний многоуровневую вербальную защиту из интерпретаций, концептов и связывающих их друг с другом объяснительных моделей. Которые далее уже могли быть откорректированы и подогнаны под конкретику решаемых концептуальных или практических задач. Вот, кстати, как сам Фрейд пытается донести природу этой текучей и принципиально незавершимой задачи построения «знания о БСЗ» до своего собеседника-Постороннего: «Если я хочу быть до конца понятым Вами, то тогда я, наверное, должен представить Вам ту часть психологического учения, которая неизвестна или еще недостаточно оценена по заслугам вне аналитического круга... Мы разрабатывали ее очень медленно, подолгу сражаясь за каждую частичку, непрерывно модифицируя нашу теорию в постоянном контакте с реальностью, пока она, в конце концов, не приобрела ту форму, в которой она, по-видимому, вполне подходит для наших целей. Всего лишь несколько лет назад я вынужден был бы излагать это учение другими словами. Естественно, что я не могу ручаться за то, что сегодняшняя форма выражения останется неизменной… Но в том виде, в каком сейчас находится наше учение, оно является именно тем, что мы имеем…».
Тут очень важно оценить главное фрейдовское признание (а «Разговоры с Посторонним» - это одна из самых откровенных его книг о психоанализе): мы, находясь в постоянном контакте с Реальным и наблюдая соприкосновения с Ним у своих подопечных, пропуская через аналитическую процедуру поток «подлинно реального психического», фиксируем этот постоянно обновляющийся опыт все время обновляющимся набором «новых слов», надстраивая их над теми «другими словами», которые уже свое отработали и стали не актуальными.
Сам Фрейд многократно производил по отношению к психоанализу эту процедуру его «изложения новыми словами»; в трех блоках «лекций», в двух блоках метапсихологических работ, и даже в посмертно изданном «Абрисе психоанализа». И это были совсем не «голые слова», не голословные утверждения, хотя основывались они, если честно, всего лишь на текучем и постоянно обновляемом опыте сингулярности, т.е. уникального в своей единичности и принципиально неповторимого опыта. Но в основе этих «новых слов» лежал все тот же его «первичный опыт» рождения психоаналитичности как переживания, с которым все эти слова коррелировали и который они каждый раз по-новому, но в целом единообразно описывали.
Но он ни разу не решился на то, чем мы с вами тут пытаемся заниматься, а именно – на возвращение к истоку психоаналитичности и высвобождение из-под нагромождения слов того первичного переживания, которое эту «машину по производству слов» и привело некогда в движение. И это понятно: для Фрейда такое оборачивание вспять и исследовательское проникновение в зону «по ту сторону психоанализа» было нежелательно: и по причине того, что такой опыт был чреват еще одной и явно ему не нужной радикальной личностной трансформацией (хотя я на его месте рискнул бы – возможно при этом удалось бы купировать репрессивность материнского комплекса, выскользнуть из-под ударов по оральной зоне как наказания за фантазийное матереубийство, которые так мучали его и в итоге свели в могилу); и в связи с тем, что таящиеся там переживания он уже проработал (по крайней мере – к 1925-26 годам, когда он резко изменил свое отношение к Смерти, сумев по достоинству и с достоинством оценить ее дары).
А вот для любого адепта, входящего в мир психоанализа «через Фрейда» (а другого входа тут просто нет и быть не может), такое проникновение в жерло «психоаналитического вулкана» весьма желательно. По крайней мере альтернативой ему является то, что я бы назвал «навязчивым словоблудием», заменяющим собой реальное «дело», реальное «событие» обретения «психоаналитичности». Проблема тут только в том, что в условиях прерывания цепочки «филиации» такое дело становится не только сложным, но и опасным.
Тут ведь нужен спутник – условный «Вергилий», или говоря более живыми метафорами – условный «Сталкер», облеченный опытом того самого переживания, которое предстоит пережить адепту, и опытом той трансформации, которая этим переживанием запускается. Найти такого спутника среди сонма нынешних «тренинговых аналитиков» разного рода психоаналитических и околопсихоаналитических сообществ почти нереально; так что приходится действовать «по старинке» и отправляться в «первичное психоаналитическое погружение» в компании все того же Зигмунда Фрейда. А точнее – с его главной Книгой подмышкой.

Вот мы и вернулись к этой Книге, к ее «главному сновидению» и к тому отрывку из него, который я выбрал для герменевтического экзерсиса:
  «M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».
Получив в прошлой части этой публикации далеко не полный, но достаточный для дальнейшей работы «расклад» тех «слов – железнодорожный стрелок», которыми Фрейд как обычно насытил свой рассказ о сновидческом опыте, вы очевидно воскликнули: как тут все сложно, многовариантно и запутано!
Да, это так, но может ли быть иначе? Ведь никаким иным способом «психоаналитические впечатления» (как описал свой первичный опыт Фрейд в предисловии к «Абрису психоанализа») и не опишешь. Не случайно по итогам своего творчества Фрейд был отмечен профессиональной наградой не как врач и не как ученый, а как писатель. А в творениях художников слова всё всегда сложно, метафорично и многозначно.
Но как раз сама эта сложность и взывает к простоте.
Все у нас тут усложнилось потому, что мы отгородились словарями от реального смысла сказанного, вместо того, чтобы просто услышать сновидца, пойти напрямую (unmittelbar) от фрейдовских слов к фрейдовским переживаниям, сопереживание которым и которых и есть ключ к двери в психоанализ. Мы кружим какими-то окольными путями, «накручиваем эпициклы», как сказали бы древние астрономы, совмещавшие птолемеевский геоцентризм с реальными наблюдаемыми траекториями небесных тел. Все это сложности демонстрируют, что мы отдаляемся от подлинности, от живого опыта, подгоняя его под шаблоны его «понимания». В данном случае – под языковые шаблоны и шаблоны перевода.
Но что же делать? Как нам упростить наш результат, т.е. как максимальным образом приблизиться к изначальному переживанию сновидца, а точнее – к его желанию, породившему это переживание?
Деятельный ответ на эти вопросы напрашивается сам собой: следует отойти от лингвистического соответствия и перейти к соответствию эмоциональному. Образно говоря, нам не нужно по словарям искать соответствия между словами или словосочетаниями, выкрикиваемыми немцем и русским в ситуации падения на их ногу тяжелого чугунного радиатора. Они звучат по-разному, но эмоционально всегда совпадают.
Формула такого перевода проста: тожественность аффекта (эмоционального переживания) ставится во главу угла, а затем облекается в слова с опорой на те возможности, который Фрейд для этого нам предоставил многозначностью и многосмысленностью используемых им слов и словесных конструкций.
Я попробовал это сделать, подключив ресурсы русского языка, соответствующие фрейдовским лингвистическим конструкциям, и используя те нюансы смыслов использованных им слов, которыми в силу их «маргинальности» пренебрегли те, кто переводил этот отрывок ранее.
И вот что у меня получилось:
«М. говорит: Вот уж точно – зараза! Тут уже ничего не поделаешь, но авось все же пронесет… И мы все сразу просекаем – что это за зараза такая и откуда взялся такой гнилой замес…».

Всё – Бинго! Теперь у нас всё «срослось», все смыслы в одной корзинке, ничего не просыпалось. А «корзинка» эта – сгущенное, можно даже сказать запрессованное, в этих двух фразах (и «размазанное» по всему пространству этого сновидения) эмоциональное переживание: смесь беспокойства (обильно приправленного отчаянием), бесшабашной надежды на избавление от напасти и злорадного поиска виновника произошедшего…
Кстати этот виновник – потенциальный «козел опущения» – не заставляет себя долго искать. Уже в следующей фразе мы узнаем, что это именно «доктор Отто», т.е. домашний врач семейства Фрейдов Оскар Рие, виноват в инъекции нестерильным шприцом, занесшим смертельно опасную «заразу» в лоно фрейдовской жены, очередная беременность которой угрожает ей смертью. Ну и доктор Флисс, само собой, тоже виновен (против него свидетельствует реальный прототип «Ирмы» – Эмма Экштейн, которая чуть не погибла от процедуры, проведенной с нею именно Флиссом и основанной на его назальных этиологических фантазиях). В данном же случае его вина все та же – в авторстве очередных завиральных идей, в которые Фрейд поверил как в Святое писание. И как видно зря, по крайней мере в той части нумерологических открытий своего берлинского друга, которые касались календарного метода предохранения от нежелательной беременности.
Итак, из-под груды мертвых слов мы вытащили нечто живое и потому продуктивное: триаду СТРАХА, НАДЕЖДЫ и ЗЛОБЫ.
Вот она – та Троица запредельно взрывных аффектов, которая вывернула наизнанку психику сорокалетнего венского врача с уже солидной практикой, главы большого семейства, человека вполне состоявшегося и в определенной мере даже вполне состоятельного (ведь его злоба, обобщенно выплеснутая во сне на брата Александра и Иосифа Брейера, был связан именно с финансовым унижением – они отказались от погашения им тех денежных сумм, которыми они его ссужали в годы его полунищего прозябания). Вывернула наизнанку, предъявила ему его «психическое исподнее» и указала на главный стрежень, лежащий в основании этой триады и убивающий его своим ядом, порождающий всего симптомы и все его жизненные неудачи.
И это, конечно же, ВИНА… Вина, проработав которую в своем самоанализе и выплеснув результаты этой работы в текст своей Книги, Фрейд преобразился и телесно и ментально.
Что это за вина? Тут разговор долгий, но предварительно замечу, что подробный анализ всего массива материалов, приведенных в «Толковании сновидений» (рассказов о сновидениях, их истолкований и концептуальной проработки последних), показывает, что это вина «материубийцы», проявление базового травматического узла психики Фрейда, его «комплекса Ореста», из которого вырос весь психоанализ как его ментальная и деятельная компенсация.
Не нравится? – спрошу я тут коллег-психоаналитиков. Понимаю, ведь казалось бы – кому такое может понравиться? Но отвечу на возможное ваше возмущение только одним замечанием: такое может не понравиться только человеку, чуждому психоаналитичности, Чужому среди Своих, или, как сам Фрейд таких называл – Постороннему (Unparteischen).
Одержимость страхом, надеждой и злобой, питаемых неосознаваемой виной,  является своего рода «камертоном психоаналитичности», на который люди, чувствующие свою конгениальность этому эмоциональному ядру психоанализа, настраивают на него свои души и становятся психоаналитиками.
Это наш главный «шибболет», наше «прокрустово ложе» первичного притяжения и отбора.

Но что же делать, если звук этого камертона не вызывает душевного резонанса? Но глубины человеческой психики все равно манят и как место работы, и как убежище «по жизни»?
Мой совет: пробовать настроиться под другие камертоны, которыми калибруют и гармонизируют души, превращая из в рабочие инструменты, в других, порою не менее солидных и знаменитых оркестрах.
Скажем, у братьев наших меньших юнгианцев, «оркестр» которых организовал тогда еще начинающий дирижер фрейдовской школы, подававший большие надежды, но обнаруживший в самом начале своей карьеры диссонанс с «психоаналитическим звучанием», есть своя триада аффективной настройки. И там нет, скажем, нашей злобности, сопряженной, если ее подробно анализировать, с манией преследования, с комплексом инаковости и гонимости, а в самом ее основании – с чувством вины, требующим перманентного искупления и/или оборачивания в злобную агрессивность. Злобы там нет, но есть и Страх, и Надежда, и порождающая их Вина… А злобу в юнгианской Троице заменяет Любовь, что на самом деле не столь уж и благостно, как может показаться на первый взгляд.
Но это уже совсем другая история…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ВТОРАЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Для продолжения, а по сути – для начала герменевтического разбора избранного мною небольшого отрывка из «главного сна» фрейдовского «Толкования сновидений», нам придется вспомнить важное место из первой части этого моего «лингвистического расследования».

Для простоты просто процитирую нужные для дальнейшего продвижения абзацы:
«Тексты Фрейда – это перевод языка БСЗ-го на человеческий язык, превращение результирующих переживания мыслеобразов в слова, в рассказ о том, что принципиально невыразимо в речи или в тексте [добавлю здесь пояснение: рассказ о невыразимом всегда содержательно ложен, ибо основан на фантазии, но формально весьма информативен в силу той своей символичности, о которой речь пойдет далее].
И потому каждое (без малейшего преувеличения!) слово или же словосочетание во фрейдовских текстах символично [здесь я имею в виду именно «тексты сновидений»; я уверен в универсальности этого утверждения, но не хочу отвлекаться на ее обоснование], причем символично аж четырежды:
•   через многозначность слов немецкого языка (Фрейд называл это феноменом «железнодорожной стрелки»);
•   через личную фрейдовскую «вербальную символику» (в каком контексте читал, слышал, говорил);
•   через фонетическое звучание этих слов;
•   через привязку слов (чаще – словосочетаний), позаимствованных Фрейдом в режиме скрытого цитирования у своих литературных кумиров, чаще всего – у Гёте, к памятным ему наизусть фрагментам их культовых сочинений.
Если же мы вбираем в себя фрейдовские слова не напрямую, а в переводе, то сюда следует прибавить еще пару пунктов:


  • особенности психической организации и аналитического опыта переводчика;

  • смысловой и фонетической символизм, привносимый в контекст фрейдовских текстов иным языком их выражения».


Легко заметить, что помимо второго и пятого из этих уровней символического истолкования смыслов фрейдовских текстов (а этот второй уровень – и только его – Фрейд подробным образом раскрывает перед нами в своих интерпретациях, ну а пятый – это предмет отдельного исследования, специфичного в каждой культурно-языковой зоне психоаналитической активности) все остальные его уровни универсальны, интерсубъективны и потому – могут быть инструментально использованы вне контекста самого «первоисточника».
И потому этот многогранный и многоуровневый ребус, составленный для нас Фрейдом, решение которого (как ответ на загадку Сфинкс) является условием прохода в пространство психоанализа, в принципе вполне может быть разгадан. А точнее – мы вполне можем заняться его разгадыванием. Ведь здесь продуктивен не результат, коих может быть бесчисленное множество – и все «правильные», а сам процесс…

Вот как сам Фрейд в «Толковании сновидений» описывает подобного рода работу (в переводе А.Боковикова):
«Мысли и содержание сновидений предстают перед нами как два изображения одного и того же содержания на двух разных языках, или, лучше сказать, содержание сновидения представляется нам переносом мыслей сновидения в другой способ выражения, знаки и законы соединения которого мы сможем понять, сравнив оригинал с переводом. Мысли сновидения становятся нам сразу понятны, как только мы их узнаем. Содержание сновидения представлено, так сказать, языком образов, отдельные знаки которого должны быть перенесены в язык мыслей сновидения. Мы, очевидно, впали бы в заблуждение, если бы захотели читать эти знаки по их образному значению, а не по взаимосвязи знаков. Представим себе, что передо мною ребус: дом, на крыше которого лодка, потом отдельные буквы, затем бегущий человек, возле головы которого нарисован апостроф, и т. п. Я мог бы тут впасть в критику, объявив бессмысленной и эту композицию, и ее отдельные элементы. Лодку не ставят на крышу дома, а человек без головы не может бегать; кроме того, человек на картинке выше дома, а если вся она должна изображать ландшафт, то при чем тут буквы, которых не бывает в природе. Правильное понимание ребуса получается, очевидно, только тогда, когда я не предъявляю подобных претензий к целому и к его отдельным частям, а попытаюсь заменить каждый образ слогом или словом, находящимся в каком-либо взаимоотношении с изображенным предметом. Слова, получаемые при этом, уже не бессмысленны, — в результате получается прекраснейшее и глубокомысленное поэтическое изречение. Таким же ребусом является и сновидение, и наши предшественники в области толкования сновидений впадали в ошибку, рассматривая этот ребус как рисовальную композицию. В качестве таковой он казался им бессмысленным и ничего не стоящим».

Вы тут можете воскликнуть – а причем тут сновидения и, соответственно, к чему нам эта фрейдовская цитата о сновидении как ребусе? Мы ведь имеем только текст, рассказ о сновидческом опыте, а точнее – о его осознаваемом «послевкусии», который и читаем, работая с нарративом как с исключительно словесной конструкцией. А сам этот опыт для нас недоступен; как принципиально, будучи трансцендентным процессом, запредельным сознанию и потому невыразимым в языке, так и оперативно, в силу того, что сам сновидец давно мертв и мы не можем использовать для расшифровки «сновидческого послания» его регрессивные реакции и продуцируемые ими инсайты.
Что ж, тут вы и правы, и не правы…
Для нашего герменевтического расследования эта цитата очень важна, ведь тут Фрейд демонстрирует нам процедуру, можно даже сказать – шифровальный алгоритм, посредством которой он перерабатывал сновидение в текст, в «глубокомысленное изречение», и тем самым утаивал от нас (или – прятал для нас, тут уж все от нас зависит) нечто столь важное, что столкновение с этим «Нечто» кардинально изменило его как внешне, так и «внутренне», вытолкнуло его на орбиту нового знания, новой профессии и новой судьбы, излечило от многочисленных психотических атак и разнообразных психосоматических приступов, которые он «лечил» все нарастающими дозами кокаина (все это мы знаем по его письмам Флиссу 1894-95 годов), избавило от привычки к наркотику и даже спасло его от смерти.
Про последнее расскажу подробнее, об этом не все как правило знают. Одержимый нумерологией и обладавший феноменальным суггестивным даром единственный на период написания «Толкования сновидений» (а пожалуй, что и вообще единственный) фрейдовский друг Вильгельм Флисс убедил Фрейда в том, что тот умрет в день своего юбилея – 6 мая 1906 года. Так бы и случилось, если бы БСЗ не спасло его, буквально выдавив Флисса из жизненного мира первого психоаналитика, нагрузив образ берлинского друга неодолимым и по большей части неосознаваемым негативизмом. Спасло буквально на пороге трагедии – Фрейд сумел разорвать отношения с Флиссом и, что важнее, разорвать глубочайшую с нему интимно-эмоциональную привязанность буквально на пороге трагедии, летом 1904 года. И это все было очень серьезно. Достаточно вспомнить судьбу Карла Абрахама – одного из самых талантливых психоаналитиков первой волны, ближайшего фрейдовского ученика, главы германского психоаналитического сообщества и члена Секретного комитета (своего рода психоаналитического Политбюро). Он обратился к Флиссу просто как к врачу-отоларингологу, а в итоге получил такое же «мортальное предсказание». Флисс убедил Абрахама в том, что тот умрет на Рождество 1925 года. Так и случилось, в этот день – 25 декабря 1925 года – он действительно умер от аутоиммунной реакции на легочную инфекции (как нам сегодня это знакомо), а ведь ему и 50 лет еще не было.

Итак мы можем констатировать, что в основании материала, который Фрейд предоставляет нам как свои «сновидения», лежит очень важный, можно даже сказать – сверхценный, опыт, сопричастность которому для каждого из нас создает те же возможности, которые посредством его переживания приобрел сам Фрейд, став не просто «основоположником психоанализа» (на самом деле, повторюсь, это бессмысленное словосочетание, ведь психоанализ невозможно «основоположить», его можно пройти, трансформационно пережить, а во фрейдовском варианте конкистадора-первопроходца – в него можно неожиданно провалиться, буквально как в пропасть, как в подземелье собственной Души), а его первым «продуктом»  – постаналитическим человеком, носителем психоаналитичности как Раны и как Дара.
Он разгадал загаданные ему ребусы и, зная ответы, написал хитрую книгу-загадку, разгадывание которой и становится условием прохода в психоанализ и как в опыт особым образом организованного самоотношения, интереса к своей Душе и заботы о ней, и как в профессию. Первые сто экземпляров этой книги продавались несколько лет, но практически каждый ее читатель, разгадав ее смысл и использовав ее по реальному ее назначению, приходил к Фрейду чтобы рассказать о своем новом опыте; новом и страшном без разговора о нем с другим человеком, его пережившем. И это были совершенно разные люди:  несколько врачей, пара юристов, музыкант и даже учащийся ремесленного училища. Их собрания по средам во фрейдовской приемной, их разговоры за кофе и сигарами о пережитом опыте и полученных в нем откровениях, как раз и породили психоанализ как «знание о БСЗ», т.е. нечто явно невозможное, но уже вполне реальное. И породили психоаналитиков как психических клонов Фрейда, как людей, психика которых (подобно музыкальному инструменту на звук камертона)  в своей бессознательной части была настроена на его сновидения, а в своей сознательной части – на авторитет его суждений (они на Средах так и общались: сначала все по кругу высказывали свои предположения по обсуждаемому вопросу, а потом Фрейд озвучивал правильное суждение, на которое ом следовало ментально перенастроиться).
Исключением из этого процесса рождения первых психоаналитиков через опыт сопереживания фрейдовских снов был только К.Г.Юнг, который самостоятельно, без фрейдовского камертона, соприкоснулся с БСЗ в опыте снови́дения. Именно поэтому при первой встрече они 14 часов взахлеб рассказывали друг другу свои сновидения; и именно поэтому они в итоге расстались. И не потому, что двум медведям тесно в одной берлоге, а потому что, реализуя проект переноса в область знания и практики модель сновидческой активности психики и ее сновидческой же трансформации, ты как во сне общаешься лишь с собой, со своими психическими клонами. Если это не так, если в организуемый тобою сон наяву вторгается «чужеродный сновидец», то иллюзия рушится, а Зеркало Тролля разбивается на осколки. Так что Юнгу и вправду лучше было уйти в свой сон. Как ушел в свой сон, кстати говоря, и самый первый анализанд Фрейда – Вильгельм Штекель; и даже собственную книгу «Толкование сновидений» написал. Но это уже совсем другая история…     

Понимая это, Фрейд и придумал «филиацию» (в переводе – «усыновление») как процедуру преемственности «психоаналитического клонирования». Психоаналитиком можно было стать (т.е. быть принятым в то или иное психоаналитическое сообщество) только имея подтверждение от самого Фрейда или от его непосредственных учеников («первичных клонов» как эталонов «психоаналитичности»; самые эталонные из них стали членами Секретного Комитета). А подтверждение это рождалось в общении, причем не обязательно на кушетке: с некоторыми из самых близких своих учеников – Ранком и с Ференци – Фрейд, скажем, гулял по рингу, некоторых, как Теодора Райка к примеру, «усыновлял», принимая в свой сон, после единичного разговора о прочитанных книгах. Так рождался тренинговый психоанализ; но в процессе его последующей формализации цепочка «филиации» – увы! – прервалась (последним ее рецидивом был анализ у Теодора Райка и Пауля Федерна, пройденный Анхелем Гармой, в свою очередь породившим латиноамериканский психоанализ). И потому теперь нам приходится входить в психоанализ по изначальной модели: не общаясь, продолжая цепочку целевого клонирования с живым носителем фрейдовского сновидческого опыта, а самостоятельно работать с его книгой-загадкой, каждый раз заново пробуждая в себе психоаналитичность. Причем именно «пробуждая» как комплексное реактивное «послевкусие» сопричастности его опыту сновидческого соприкосновения с БСЗ.
Филиация же ныне просто невозможна, ведь фрейдовским подобного рода путь в психоанализ является только в процессе его освоения, реализуемого всегда под одним и тем же лозунгом «Назад к Фрейду!». Передача же освоенного, проводимая по линии «тренинга» и фиксируемая в виде «школы», неизбежно отдаляет этот первичный опыт от его фрейдовского оригинала. В этом плане очень точны слова Жака Лакана, на склоне своих лет распустившего свою «школу», на последнем в его жизни венесуэльском семинаре: «Я вижу, как вы становитесь лаканистами, но сам я жил и умру фрейдистом!».

Поэтому, имея теперь единственный путь в психоанализ – через Книгу, через освоение в режиме сопереживания и со-снови́дения фрейдовского «Толкования сновидений», мы нуждаемся в достоверно герменевтической процедуре, образчик применения которой я вам здесь как раз и демонстрирую.
Проблема тут только в том, что нам, читателям «Толкования сновидений», явленный автору «ребус» (т.е. зафиксированный в мыслеобразах результат переживаниям им серии «больших снов») надо не разгадывать, двигаясь от показанных нам образов к выражающим их словам и составленным из них «глубокомысленным изречениям», которыми автор до предела перенасыщенности наполнил седьмую главу своей книги, а напротив – идти от фрейдовских слов (т.е. его рассказа о сновидческом опыте в том виде, в каком он стал доступен его памяти) в «обратном направлении», т.е. к образам его сновидений и тем желаниям, которые порождали эти образы и наполняли их сновидческое восприятие эмоциями. Причем речь тут, как в любом «большом сне», идет не о желаниях самого Фрейда, а о желаниях этого уже упомянутого мною выше «Нечто» (так, кстати, часто и переводят фрейдовское «Оно») по поводу Фрейда.
Таким образом задача психоаналитической герменевтики по отношению к фрейдовскому «Толкованию сновидений» - реконструировать изначальный вид его сновидческого опыта, его «авторский замысел» как сосредоточение того, что Фрейд несколько странно называл «мыслями БСЗ-го». Причем автором этого «замысла», повторяю, был отнюдь не сам Зигмунд Фрейд, который в данном случае выступал в роли медиума, получившего и передавшего далее своего рода «скрижали с посланием от БСЗ» (повторив культурную миссию Моисея, ставшего героем нескольких фрейдовских исследований). Что он и делает, делясь заодно с нами своими подходами к его, этого послания, истолкованию. Понимая это, я и поместил выше слово «сновидение» в кавычки там, где писал о фрейдовских «сновидениях». Ведь в «Толковании сновидений» нет никаких сновидений – ни фрейдовских, ни чьих-либо еще. Нет, потому что и быть не может. А есть только слова, слова, слова…
А нам нужно, расчленяя (анализируя) себя и общаясь с собой посредством этой мистической книги (а в ней и вправду заключено множество мистического, т.е. намекающего на тайны, доступные посвященным и на магические возможности, даруемые тем, кто в эти тайны проникнет), эти слова расшифровать, подвергнув их герменевтическому анализу, и по итогам этой дешифровки реконструировать спрятанное там сокровище, которое сам Фрейд чаще всего метафорически обозначал как «Ключ от обители Матерей», заимствуя эту метафору, как обычно, из «Фауста» Гёте.
Это сокровище там, в этой сновидческой серии, было спрятано и от самого сновидца, т.е. Зигмунда Фрейда. Но он, используя все четыре компонента символического анализа сновидческих новелл, разгадал этот ребус и расшифровал спрятанное в нем послание. Расшифровал явно правильно, судя по тому чудесному преображению, которое с ним произошло, и по тем практически волшебным возможностям, которыми он начал практически пользоваться (не случайно же он как-то назвал психоанализ «колдовством, длительный характер которого не позволяет ему выглядеть чудом»). Нашел, расшифровал и снова перепрятал (именно поэтому, кстати, так продуктивно бродить по страницам «Толкования сновидений», используя метафоры из «Острова сокровищ», что мы и делали в прошлом году с участниками тренинга «На кушетке у фрейдовских текстов», двигаясь к перепрятанному Сокровищу по указателям из скелетов виртуальных Мертвецов).
Но при этом Фрейд оставил и нам шанс найти это Сокровище и, пережив лично тот же опыт соприкосновения с БСЗ, который был пережит им, подобно ему обрести психоаналитичность как совокупность травматических последствий переживания этого опыта и как посттравматическую защиту от него в режиме навязчивого к нему возвращения.
Тут важно то, что я выделил жирным шрифтов в прошлом абзаце: нам нужно этот фрейдовский опыт не понять, а именно пережить… А для этого нам его слова следует трансформировать в переживания.

Давайте теперь вернемся к тем словам, которые я предложил для нашего «герменевтического исследования»:
«M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».

В сторону канонического английского перевода и переводов на русский, бытующих в разного рода отечественных изданиях «Толкования сновидений», мы, как я уже писал, даже оглядываться не станем. Там нет никакой «подоплеки», не говоря уже об «изнанке».
А вот в немецком оригинале, как и везде во фрейдовских текстах, немало тех самых «слов», в которых мы нуждаемся для того, чтобы выразить желания того «Великого немого», с которым мы соприкасаемся во сне и в психоанализе.
Причем все эти необычные и многослойные по смыслу слова («слова – железнодорожные стрелки» по любимой фрейдовской метафоре) в данном отрывке – почти исключительно глаголы и отглагольные лингвистические конструкции. Что неудивительно для немецкого языка, где в ударном окончании любой фразы всегда ставится глагол.

Давайте вкратце по ним пройдемся:
- macht nichts; тут идиома «не иметь значения»/«ничего не значить» накладывается на буквальный смысл «ничего не делать»; тут же фигурирует и «macht» как «сила», «мощь» и «власть», в данном случае отрицаемые, переводимые в статус бессилия и немочи; где-то радом – за «кадром» –  звучит и «nichts zu macht», т.е. «ничего не поделаешь»;
- hinzukommen; тут говорится о чем-то, что не просто «будет», как в русском переводе, и не просто «последует во времени» («supervene», как в английском переводе), а о том, что «добавляется» или «присоединяется», причем в пассивном режиме; точный же перевод тут как раз не требует никаких дополнительных усложнений и «наворотов»: «Быть добавленным».
- ausscheiden; тут вроде все просто, ведь «ausscheidung» – это стандартный медицинский термин (поэтому он и звучит из уст «доктора М.» на данном сновидческом консилиуме), обозначающий любое выделение; но перед нами глагол и все опять усложняется, ведь он выражает целый спектр (развилку) процессуальных смыслов – от «выбывания», «исключения», «отсеивания» и даже «выхода на пенсию» до «отпадания», «оставления» и «отделения».
- rührt,(«rühren») – «мешать», «помешивать»,  «трогать», «затрагивать»,  «затронуть», «разжалобить»; Ruhr, кстати, по-немецки опять же«дизентерия», а Rührig – это нечто подвижное и живое.
Добавим сюда Infektion как «заразу», Gift как «отраву» и unmittelbar как «сразу», «напрямую», «без посредников», и у нас получится ответ на загаданную здесь Фрейдом загадку.

Четкую калибровку этому ответу может придать использование всех четырех инструментов из описанного мною выше арсенала символического исследования фрейдовских текстов, не выходящего за пределы поля немецкого языка. Но для меня, не являющегося его носителем, третий и четвертый инструменты (т.е. учет всего спектра связей используемых Фрейдом слов и словосочетаний по их звучанию (разве что явно звучит «двойка» в слове «сомнение» – Zweifel, а также – всего набора немецкоязычных литературных метафор, к ним ассоциативно привязанных) явным образом недоступны. Но зато мне доступен русский язык во всей его полноте, многосмысленности, многозвучности и культуральной ассоциативности.
Так что у меня получился очень яркий и весьма мощный по эффекту его переживания (и прежде всего – его отрицания) вариант «реального перевода» этого отрывка на русский язык. Который позволил выделить из него как базовое переживание, толкнувшее Фрейда в пропасть психоанализа, так и три порожденные им аффекта, совокупность которых реактивно породила и психоаналитическую теорию и психоаналитическую практику.
Ну а пятый пункт («особенности психической организации и аналитического опыта переводчика») я, таким переводчиком в данном случае и являясь, проработаю, пожалуй, не публично. Я не Фрейд, у меня нет амбиций его уровня и потому мне не нужно тут устраивать сеансы психоаналитической эксгибиции для создания личностной модели для собственного психического клонирования. У меня тут иной призыв: не становитесь мной, а делайте как я, используя фрейдовское наследие в полном объеме заложенных в нем ресурсов и с максимально высоким КПД.

Попробуйте это сделать и вы удивитесь, как это продуктивно для нашей личной психоаналитичности и нашей практики.
А я, чтобы не мешать вам, свой вариант решения этой задачи выложу в следующий раз, в последнем выпуске «Воскресных психоаналитических чтений» весеннего сезона, поскольку весь май планирую посвятить живому общению с группой в проекте «На кушетке у фрейдовских текстов», которое требует от меня полного погружения и не позволяет отвлекаться ни на что иное.

Кстати, я не жду здесь ваших вариантов «реального перевода» и даже комментариев по сути этой задачи. Тут мы явно выходим за рамки публичности в зону «продуктивного молчания». Но если кто захочет написать мне что-то в личном порядке – я буду не то чтобы сильно рад, но явно – доволен.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ФРЕЙД, ФЛИСС И ГЕТЕ… ОТРЫВКИ ИЗ ЕЩЕ ПАРЫ ФРЕЙДОВСКИХ ПИСЕМ



Подготавливая для вас второй и надеюсь – заключительный материал по психоаналитической герменевтике, я кое-что добавил в «чистовик» первой его части, возможно в перспективе предназначенный для печати, в том числе - отрывок из фрейдовского письма к Вильгельму Флиссу, где будущий основоположник психоанализа описывает упомянутую мною привычку к ночным исследовательским бдениям, которые как раз и приведут его (можно даже сказать - принудительно доставят) к порогу психоанализа.
Хотел было и вам, читающим мои опусы в черновом варианте, «с пылу – с жару», отправить этот маленький отрывок из их переписки. А потом подумал, а отправлю-ка я вам эту цитату в контексте своего перевода того письма, в котором она содержится. Это письмо очень интересно, даже забавно, как и все фрейдовские письма к Флиссу, наполненные как юмором и яркими метафорами, так и глубокими мыслями и рассказами об открытиях, а порою и о разочарованиях. Короче – почитайте, раз уж Мари Бонапарт и Джеффри Массон сделали нам всем такой подарок (одна – отказавшись уничтожить эти письма, а он – переведя их на английский и опубликовав; на языке оригинала, кстати, они так до сих пор и не опубликованы).
А тот отрывок, о котором я писал выше, я выделил курсивом…

25 мая 1895 года, Вена
Дорогой Вильгельм,
Ваше письмо доставило мне большое удовольствие и заставило меня снова пожалеть о том, что я переживаю как огромный изъян в моей жизни – о том, что я не могу общаться с Вами никаким иным способом. Прежде всего, позвольте мне объяснить, почему я не переписывался с Вашей «заветной Идой»* после нашей прошлой встречи. Вы не совсем правильно догадались о причинах. Если бы со мной было что-то не так, я бы уже криком кричал. Я чувствую себя в целом неплохо…
В последнее время у меня просто нечеловеческий объем работы, и после десяти-одиннадцати часов работы с неврозами я зачастую физически не способен взять ручку, чтобы немного написать вам; хотя на самом деле у меня очень много есть такого, о чем стоило бы Вам рассказать. Такой человек, как я, не может жить без «конька», без всепоглощающей страсти, без, по словам Шиллера, «персонального тирана». Я его себе нашел и в служении ему не знаю границ. Это – психология, которая всегда была для меня далекой манящей целью и которая теперь, с тех пор как я занялся проблемами неврозов, обрисовывается передо мною в непосредственной близости. Меня изнуряют сейчас два проекта: изучить, какую форму принимает теория психического функционирования, если вводить в исследование количественные параметры, своего рода «экономику нервных сил»; а во-вторых – как в таких исследованиях избавиться от психопатологии с усилением внимания к психологии нормы. Удовлетворительное общее представление о нейропсихотических нарушениях невозможно, на самом деле, составить, если нельзя связать его с четкими предположениями о природе нормальных психических процессов.
В последние недели я каждую свободную минуту посвящаю такой работе; с одиннадцати вечера до двух часов ночи общаюсь со своими фантазиями, истолкованиями и догадками, и останавливаюсь только тогда, когда либо наталкиваюсь на явный абсурд, либо – уже падая от изнеможения; так что у меня не осталось никакого интереса к моим повседневным медицинским занятиям. Пройдет, правда, еще немало времени, прежде чем Вы сможете спросить меня о результатах. Мое чтение сейчас движется в том же направлении. Очень продвинула меня книга W.Jerusalem’а «Die Urteilsfunktion» [Функция суждения]; в ней я обнаружил обоснование двух своих основных идей: что суждение образуется в процессе переноса [психического]в моторную сферу и что внутреннее восприятие не может претендовать на статус «очевидности».
Я получаю огромное удовольствие от работы с неврозами в своей практике. Практически все подтверждается ежедневно, добавляются новые вещи, а уверенность в том, что суть дела у меня в руках, приносит мне явную пользу. У меня есть целый ряд самых необычных наблюдений, о которых я мог бы Вам рассказать, но это невозможно сделать в письме, и в эти спешные дни мои записи слишком фрагментарны, чтобы что-то значить для Вас. Я надеюсь привезти с собой в Берлин достаточно материала, чтобы развлечь Вас и удержать Ваш интерес на все время, пока я буду вашим пациентом…
Брейер ныне неузнаваем. Нельзя не полюбить его снова без всяких оговорок. Он принял всю Вашу назальную [теорию] и обеспечивает Вам высокую репутацию в Вене, точно так же, как он полностью обратился к моей теории сексуальности. Он действительно совсем не тот парень, к которому мы привыкли.
В понедельник мы переедем в Химмель.**
У Эммы Э.*** наконец-то все хорошо, и мне удалось еще раз облегчить ее слабость при ходьбе, которая также снова наступила.
С наилучшими пожеланиями вам и вашей дорогой жене и просьбой не рассматривать последние три недели как прецедент».

*Ида – это жена Флисса, о беременности которой стало известно как раз во время написания Фрейдом этого письма. Чуть позже и сам Фрейд узнает о беременности своей жены Марты, известие о которой породит у него сложную гамму переживаний, сгустившихся в форме знаменитого сновидения «об инъекции Ирме». Сын Флисса Роберт, в будущем – известный американский психоаналитик, и дочь Фрейда Анна родятся в декабре 1895 года.
** Himmel – это улица (в переводе – Небесная) на окраинах Вены, где была расположена та самая вилла Bellevue, которую Фрейд снимал для своей семьи на летний период и именно в которой он и увидел вышеназванный сон. Сейчас на холме, где ранее стояла эта вилла, сгоревшая в ходе Второй мировой войны, стоит памятный знак, на котором написано, что именно здесь в июле 1895 года Фрейду открылась тайна сновидений.
***Эмма Экштейн – пациентка Фрейда и подруга его жены; вошла в раннюю психоаналитическую историю эпизодом, когда Флисс, сделавший ей операцию по прижиганию полости носа (это была его методика лечения невротических больных, своему другу и пациенту Фрейду он сделал шесть таких операций), забыл там марлевый тампон, что привело к нагноению и опасному для жизни кровотечению при хирургическом извлечении тампона. Этот случай стал пусковым механизмом для начала выздоровления Фрейда от «зачарованности» Флиссом, игравшим одно время роль его «как бы психоаналитика, когда психоанализа еще не было» Ряд исследователей полагают, что именно Эмма стала «прототипом» Ирмы в знаменитом фрейдовском сновидении.

В продолжение тем, затрунутых в этом письме, стоит заметить, что в своих «количественных» подходах к психике, обобщенно сформулированных им в так и не опубликованном «Проекте научной психологии», Фрейд разочаровался очень быстро.
Не прошло и трех месяцев, как 16 августа, все из той же виллы Bellevue он пишет Флиссу:
«Мой опыт работы в области психологии оказался очень странным. Вскоре после того, как я поднял тут шум в своем сообщении, призывающим к поздравлениям, и после того, как я вроде бы поднялся на одну из первых вершин, я обнаружил, что столкнулся с новыми трудностями, но без достаточного дыхания для нового восхождения. Так что, быстро собравшись с духом, я отбросил все это в сторону и убеждаю себя, что меня это больше нисколько не интересует. Мне очень неловко думать, что придется Вам об этом подробно рассказывать. Если бы я видел вас хотя бы раз в месяц, мне бы не пришлось тратить на это время в сентябре. Что ж, пусть будет так, я об этом расскажу при нашей встрече, раз уж Вы на этом настаиваете…
Мой «отряд»* здесь на отдыхе вполне преуспевает… Жена, в силу обстоятельств, несколько неподвижна, но в целом весела. Недавно мой сын Оливер удачно продемонстрировал свою способность концентрироваться на будущем. Восторженная тетя спросила его: «Оли, кем ты хочешь стать?» Он ответил: «Тетя, в феврале мне будет пять лет». В некоторых отношениях дети бывают по-своему весьма забавны.
Психология – это действительно тяжелый крест. Игра в шары или охота за грибами в любом случае - гораздо более здоровое времяпрепровождение. Все, что я пытался сделать, так это объяснить [механизм психической] защиты, но при этом обнаружил, что пытаюсь прояснить нечто, таящееся в самой сути природы, в ее ядре!** Мне пришлось пробивать дорогу через проблемы качества, сновидений, памяти, короче говоря, через всю психологию. Теперь я не хочу больше ничего об этом слышать.
Суп стынет на столе, иначе я бы мои сетования продолжались вечно...».

*Во время летних вакаций, переселяясь с семьей в загородные отели или снимая дома в окрестностях Вены или в австрийских Альпах, Фрейд организовывал с детьми своего рода «военизированные игры», возглавляя их «боевой отряд» в походах за грибами и ягодами. Мы с вами тоже в определенной мере являемся участниками такого похода; в предисловии к «Тотему и табу» Фрейд описывает себя, перешедшего в область психоаналитического исследования культуры, как маленького мальчика, обнаружившего в лесу поляну, полную грибов и ягод, и призывающего всех читателей как членов своего «боевого отряда» помочь ему их собрать.
**Странно, что никто из комментаторов этой переписки на заметил, что тут Фрейд весьма прозрачно намекает своему другу на эссе Гёте «Природа», восторженное перечитывание которого привело юного Фрейда на медицинский факультет, где он надеялся обрести возможность стать исследователем тайн Природы. Об этом он поведал в своей «Автобиографии» (1925).
Кстати, в этой гётевской Природе можно легко обнаружить схожесть с фрейдовским Бессознательным, как внеопытным Абсолютом, творящим нас по своему подобию и тотально нас контролирующим: «Она вечно меняется, и нет ей ни на мгновение покоя... Она тверда, шаги ее измерены, уклонения редки, законы непреложны. Она беспрерывно думала и мыслит постоянно, но не как человек, а как Природа. У ней свой собственный, всеобъемлющий смысл, но никто его не подметил. Все люди в ней и она во всех… Ненасытимо стремясь передаться, осуществиться, она производит все новые и новые существа, способные к наслаждению… Из ничтожества выплескивает она свои создания и не говорит им, откуда они пришли и куда идут. Они должны идти: дорогу знает она…».

В заключение замечу, что этот свой облик – юноши, завороженного идеями Гёте – Фрейд вставил в текст «Толкования сновидений» в качестве одного из «дорожных знаков» для тех, кто хочет и способен пройти эту книгу-путеводитель действительно по его стопам. В сновидении, разбор которого включен им в раздел об абсудных и интеллектуальных сновидениях, показано как «Гёте напал на 18-летнего молодого человека», причем «эти нападки содержатся в известной статье Гёте «Природа»; «и по всему видно, что Гёте – сумасшедший». Но далее идет очень важный для нас комментарий, адресованный Фрейдом не только себе как читателю Гёте, но и нам, как читателям его книги: «Мысль, которая является определяющей в материале сновидения, оказывается противоречием тому, что к Гёте следует относиться так, словно он сумасшедший. Наоборот, — говорит сновидение, — если ты не понимаешь книгу, то слабоумный ты, а не автор»…
В этом же разборе Фрейд с высочайшим уровнем самоиронии вспоминает (под видом рассказа пациентки о ее брате) свою юношескую одержимость идеями Гёте, пишет о молодом 18-летнем юноше, «который впал в буйное помешательство с криком: «Природа, природа!». Врачи полагали, что эти восклицания объясняются чтением прекрасной статьи Гёте и указывают на переутомление больного от своих натурфилософских занятий. Я же счел более предпочтительным подумать о сексуальном значении, в котором даже малообразованные среди нас люди говорят о «природе»…».
В этом месте «Толкования сновидений» есть еще много интересных фрейдовских рассуждений и о Гёте, и о Флиссе, и об абсурдном непонимании читателями великих текстов и значимых открытий.
Но это уже совсем другая история, к нашему с вами сегодняшнему разговору отношения не имеющая.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены