ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ… ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «БЕСКОНЧНЫЙ ТУПИК С СЕКРЕТОМ» (1908-1924 гг.) - ПРОДОЛЖЕНИЕ



Что ж, друзья и подписчики, мы с вами немного задержались на «первом этаже» психоаналитических концепций и техник. Пора нам, вслед за Фрейдом, начать переселение на «второй этаж» психоаналитического здания, где, как мы увидим, ему пришлось фактически начинать с самого начала организовывать свою практику, привязывая ее (внимание – спойлер!) уже не к комнате ожидания и проходной веранде, а к тупику своего рабочего кабинета, наполненного символическими артефактами и становящегося теперь не просто частью психоаналитического пространства (дверь из приемной в кабинет будет теперь  постоянно открыта и человек, лежащий на кушетке, да и сам аналитик, визуально в этом кабинете будут постоянно присутствовать), но и важнейшим компонентом психоаналитической процедуры.

Итак, давайте начнем понемногу собираться и готовиться к подъему на второй этаж, подчиняясь логике «психоаналитического движения» как восходящего тренда… В самом начале 1908 года вот по этой лестнице Зигмунд Фрейд перемещает психоанализ на «новое место», нагружая Лестницу новой для нее ролью символа «психоаналитического восхождения».



Причем на новое место Фрейд перемещает психоанализ не только в рамках «переезда на второй этаж», т.е. отказа от модели «проходной комнаты», но и смещая центр «психоаналитического таинства» с кресла за изголовьем Кушетки на Кресло у рабочего стола, превращенного в универсальный алтарь древнеегипетских, древнегреческих и восточных богов.



В центре же этого алтаря, как мы видим, была помещена главная святыня его коллекции (столь важная для него, что он не захотел с ней, и только с ней, расстаться даже на короткое время при бегстве из Вены в Париж и Лондон) – фигурка Афины-Минервы, ставшей для него символом психоанализа.



А точнее, как мы недавно обсуждали, это был для него символический образ не «психоанализа», а «психоаналитики» («die Psychoanalyse») как божественной Девы-Воительницы, покровительницы войны, мудрости и ремесла (странное, не правда ли, сочетание?!), выношенной своим отцом Зевсом-Юпитером и рожденной непосредственно из его головы. Кстати, одаряя членов Тайного комитета лишь им самим избираемого высшего органа власти в психоаналитическом сообществе, специально заказанными им золотыми кольцами с изображениями богов на античных геммах из полудрагоценных камней, себе он заказал кольцо с изображением именно Зевса-Юпитера, увенчиваемого лавровым венком богиней победы Никой в присутствии все той же Минервы.



Замечу, что Анна Фрейд, унаследовавшая это кольцо, сделала после смерти отца из этой геммы булавку и носила ее на лацкане как знак высшей власти, когда участвовала в корпоративных мероприятиях. У нее, правда, было и свое кольцо, врученное ей отцом во время посвящения ее в члены Тайного комитета после изгнания оттуда Отто Ранка, но это – отцовское – было явно «круче».

Фигурка Афина-Минервы была столь ценна для Фрейда, что на фотографиях его знаменитого стола, снятых тогда, когда его там не было, она также отсутствует.



Складывается такое впечатление, что они вообще не расставались, что он не только во время бегства из Вены, но все время носил фигурку Афины с собой, общаясь с нею постоянно, а не только тогда, когда работал за своим столом. И если присмотреться к этой миниатюрной (10-сантиметровой) фигурке еще пристальнее, поместив ее в фаустианский контекст, царивший во фрейдовском кабинете, то можно сказать, что эта фигурка как раз и была тем самым «ключом от Обители Матерей», о котором Фрейд так часто упоминал, который он, как и Фауст, обрел и с помощью которого научился, как и Фауст, чудесным образом переноситься «по ту сторону» не только обыденного человеческого опыта, но и того патриархального мифа, ресурсами которого он этот опыт пытался очистить от страданий.
Эта фигурка, кстати, выражает смысл психоанализа («психоаналитики») еще и своим происхождением. Перед нами поздняя бронзовая римская копия греческого оригинала 5 века до нашей эры, т.е. времен Гераклита, Софокла и Сократа, времен высокой классики, вершины античной культуры работы с БСЗ как синтеза мистериозного и театрального катарсиса, сопряженного с индивидуальной работой с клиентами на кушетке (т.е. с «сократическими методиками» психокоррекции).
Так и наш с вами «психо-анализ» на первый взгляд являющийся греко-римским синтезом -  ψυχή (Душа) + аnalysis (рассечение, расчленение), на самом деле является такой же «римской копией греческого оригинала». Поскольку в Древней Греции слово ἀνάλυσις (растворение, разложение) было производно от ἀνά (вверх, обратно) + λύσις (развязывание, разрешение, освобождение). Почувствуйте, как говориться, разницу: в греческом оригинале – освобождение Души через развязывание пут, тянущих ее вниз, и ее возвращение наверх (тут сразу вспоминается и платоновское сравнение Души с птенцом, выпавшим из гнезда, и его сравнение Души с Колесницей, запряженной двумя конями, один из которых тянет ее вниз, в второй - вверх). А в латинской «реплике» этого смыслового и метафорического богатства – просто «расчленение Души», пару раз публично даже названное Фрейдом «вивисекцией», т.е. хирургической операцией без наркоза, проводимой с целью посмотреть – как «оно» там реально устроено и как «оно» дергается от боли при таком «расчленении по живому».

Заняв центральное место на психоаналитическом алтаре (рабочем столе Фрейда) и спрятавшись там за китайским особым экраном, традиционно считавшимся границей между мирами обыденности и сакральности, Афина-Воительница – в боевом коринфском шлеме и в панцире с головой Медузы, с подразумеваемым копьем – встает во главе целого воинства богов.
По ее правую руку (в которой она, кстати, держит патеру, ритуальную чашу для жертвенных возлияний богам) расположились прочие божества греческого Олимпа: Зевс, Афродита, Гермес; по левую, с зажатым в ней невидимым копьем, стоят египетские боги во всем разнообразии своего пантеона: богиня войны Нейт, богиня любви и плодородия Баст с кошачьей головой, Великая Праматерь Исида с младенцем Гором, Творец мира Птах,  ростовая фигура и голова Осириса, царя загробного мира, солнечный бог Амон-Ра в великолепном шлеме, бог мудрости Тот в образе обезьяны, взвешивающей души умерших; среди этих богов расположились и фигуры великих и богоравных фараонов. А позади этих «полков правой и левой руки», воинства Афины-Минервы, своего рода отрядов Эроса и Танатоса, в роли своего рода «боевого резерва» расположились восточные божества – от статуэтки бога Вишну на правом фланге, через череду китайских бодхисаттв до древнеиранских бронзовых демонов.
Важно отметить, что покидая свой рабочий стол и забирая Афину-Минерву с собой, Фрейд, как мы видим на фото, ставил на ее место фигурку Зевса-Юпитера, своего личного тотемного бога.

Эта замена очень многое проясняет… Афина-Миневра, как воплощение «психоаналитики», не возглавляет божественное воинство, тщательно отобранное Фрейдом для организуемого им военного похода в область неведомого и запредельного (именно в 1896 году, когда умер отец Фрейда и родился психоанализ, «родитель психоанализа» начал собирать свою коллекцию древностей).
Афина лишь реализует волю своего Родителя, одновременно и верховного Божества этого пантеона и главного (пожалуй что и единственного) жреца – Иерофанта – этой мистерии. И в этой роли Фрейд видел только себя самого, до последнего сопротивляясь любым покушениям на свои прерогативы как Творца и Властителя психоаналитического мира (и психоаналитического мифа). Чем, если не этим его самообожествлением, мы можем объяснить (и оправдать) его фразы типа: в психоанализе есть только один критерий истинности – мое собственное сдержанное благоволение к моим собственным мыслям?..
Из года в год, при малейшей финансовой возможности, отрывая деньги от семьи, а порою буквально вымогая отобранные им предварительно в антикварной лавке Роберта Лустига на Виблингер штрассе «подарки» у своих пациентов, Фрейд превращал свой рабочий кабинет на первом этаже в сокровищницу, полную магических артефактов, которым он возвращал их былую силу. Возвращал, выкупая их из плена пыльных сундуков антиквара и перемещая в атмосферу ритуального им поклонения, где они получали возможность снова реализовать свой магический потенциал. Каждую субботу, по вечерам, перед ночной игрой с друзьями в тарок, Фрейд перебирал и протирал все эти фигурки, общаясь с ними и давая им возможность персонального общения с собой.
Но это был его личный храм, храм его психоанализа («психоаналитики»), где он был и аналитиком, и анализандом (возможно, что и пациентом – мы ведь помним, как резко он изменился в период с 1896 по 1900 год, избавившись от многочисленных психосоматических симптомов, фобий, поведенческих навязчивостей и характерологических дефектов). А также – где он был и верховным Божеством, и Иерофантом, организатором таинства, и единственным поначалу прихожанином этой, как он ее позднее назвал, «светской Церкви». Этот период он впоследствии неоднократно вспоминал как «время блаженного одиночества», когда по ночам, поужинав с семьей и поиграв в карты с Минной, он отправлялся в свой кабинет для общения с богами и для проникновения с их помощью в тайны запредельного («потустороннего»), осторожно названного им «беззознательным».
Выглядело это ночное таинство как-то вот так, с учетом того, что Фрейд тогда еще был помоложе; на картине же изображен Фрейд уже иного периода – психоанализ тут обитает уже на «втором этаже». Автор этой картины – венский художник Макс Поллак, а нарисовал он ее в 1914 году.



Давайте теперь вернемся к поэтажной СХЕМЕ помещений «первого этажа», планировка которых была отыграна в первой модели психоаналитической процедуры и явным образом к 1907-08 годам Фрейда уже не устраивала. И попробуем понять – почему она его перестала устраивать и зачем его потянуло на столь радикальные перемены.


Про наполнение архитектурной планировки психоанализа «первого этажа» мы сегодня знаем немного (фотографий этих помещений не сохранилось, кроме одной, к которой мы сегодня обязательно обратимся), но мы совершенно точно знаем то, что касается расположения Кушетки, а также маршрутов и диспозиций анализанда и аналитика (см. СХЕМУ)



Причем в этой первой «рамочной модели» психоанализа их пока еще следовало бы называть терапевтом и пациентом, здесь Фрейд только лечит, причем лечит активно, даже напористо, отрицая гипноз, но применяя целый ряд суггестивных телесно-вербальных техник, производных от методики терапии невротических расстройств посредством суггестивно наведенного катарсиса, перенятой им от Иосифа Брейера и названной психоанализом. Только на «втором» этаже он начал постепенно различать и субординировать «цели терапии» и «цели анализа», а в третьей «рамочной модели» (когда как раз и будет пробита в до того цельной стене «таинственная маленькая дверца») «цели анализа» станут доминировать тотально: в 1926 году, как мы помним, Фрейд провозгласил окончание периода клинических экспериментов и переход от терапии к социокультурным практикам.
Как мы видим на СХЕМЕ, пациент совершает круговой переход (против часовой стрелки, что весьма символично) через анфиладу смежных комнат и веранду, «притормаживая» на Кушетке и получая там заряд провокативных интерпретаций, а порою даже и оценочных наставлений. Как это выглядело, мы прекрасно знаем, поскольку Фрейд, не жалея своего имиджевого статуса и всегда публикуя только неудавшиеся клинические случаи (по принципу – «вот как не надо заниматься психоанализом»), описал свою технику того периода в работе «Фрагмент анализа истерии», где были описаны события, приведшие к прерыванию в 1900 году терапии его пациенткой «Дорой» (Идой Бауэр), которую все более и более раздражали его патриархальные наставления и тенденциозные интерпретации.
Давным давно, еще в прошлом веке, когда я несколько лет подряд читал слушателям питерского института психоанализа большой лекционный курс по разбору ранних фрейдовских клинических случаев, я даже перевел «случай Доры» на русский язык, настолько этот кейс меня потряс своей яркой антипсихоаналитичностью (достаточно напомнить, что, говоря о психоаналитической технике, Фрейд тут ссылается на «Исследования истерии»). Но сейчас появились профессиональные переводы и я не удержусь от цитирования кусочка из предисловия к этому фрейдовскому тексту в переводе Сергея Панкова. Тем более, что тут Фрейд снова используем свою любимую археологическую метафору:
«Поскольку в этом случае анализ не был доведен до конца, мне не оставалось ничего иного, как последовать примеру тех ученых, которым посчастливилось извлечь из-под земли бесценные, хоть и изувеченные временем памятники древности. Я постарался воссоздать недостающие фрагменты по лучшим образчикам анализа других случаев из моей практики, но, как и подобает добросовестному археологу, ни разу не преминул указать, где заканчивается оригинал и начинается моя реконструкция».
Интересно признание, не правда ли? С одной стороны, предельно откровенное – ведь анализ всегда не завершен, и потому, метафора аналитического материала как археологической находки, «изувеченной временем» и требующей от аналитика ее «реконструкции», т.е. авторского прояснения, производного от его собственного опыта, очень точна и универсальна. А с другой стороны, такое «прояснение» (Фрейд, кстати, так и обозначал в то время природу работы аналитика – «прояснение симптомов»), активно проводимое не только по отношению к читателям описания «клинического случая», но и к самим пациентам, настолько субъективно, что никакие ссылки на  «лучшие образчики анализа других случаев из практики» не мешают понять, что речь тут идет о ментальном давлении, о навязывании собственной точки зрения (в данном случае – все той же фантастической гипотезы об универсальности «раннего совращения» в этиологии истерии) и полной потери понимания границы (а пожалуй что и пропасти) между «оригиналом и собственной его «реконструкцией».
И это не критика Фрейда. Это описание того, чем он занимался на «первом этаже здания психоанализа»; причем описание, созданное им самим. Пациенты приходили, ложились на Кушетку, спонтанно проговаривали все то, что приходило им в голову, вставили с Кушетки и уходили, постоянно помня, что выход тут не совпадает со входом, что они теперь другие и в их жизни теперь произойдут перемены. Отчего? Оттого, что человек, спрятавшийся от них за изголовьем кушетки (потому что он не любил, когда на него долго смотрели), нашел в их речах некий скрытый смысл, таящийся в глубинах их памяти (а точнее – их беспамятства) и предъявил им его…
Не будем углубляться в эту странную технику. И тем более не станем ее критиковать, ведь многие как бы коллеги и ныне уверены в том, что это и есть психоанализ, которым они так успешно торгуют. 
Нас в этой истории интересует не то, с чего начинал Фрейд, а то – куда он продвинулся. А еще интереснее понять – почему он двинулся вперед и выше, что его тут не устраивало?

В начале нулевых годов прошлого века Зигмунд Фрейд постепенно набирает вес и как ученый и как практикующий психотерапевт. Ему уже не надо бегать по городу, пользуя «сложных пациенток», которых ему перебрасывают преуспевающие врачи, типа Брейера или Нотнагеля. И уж тем более не нужно принимать больных сифилисом или проводить сомнительные физиотерапевтические процедуры на «электроаппарате» Эрба. Он получил наконец, благодаря просьбам ряда влиятельных пациенток, столь желанное звание экстраординарного профессора и повесил на двери табличку «PROF.Dr.FREUD», проговорив как-то в письме Юнгу, что врач и одновременно университетский профессор в Вене подобен божеству. У него появились первые ученики и последователи, которые по средам стали собираться у него дома для того, чтобы благоговейно обсуждать его идеи и его практические рекомендации, чтобы благодарно ловить каждое его слово. Его психоанализ обсуждают на международных конгрессах, врачи-психиатры из множества стран – от соседней Швейцарии до далекой России – приезжают к нему, чтобы поделиться опытом применения его терапевтического метода и выслушать его рекомендации. Выходят книги и статьи, и даже его самая странная книга «Толкование сновидений», изданная в 1899 году тиражом в 100 экземпляров, постепенно распродается, находя своих читателей…
Изменился социальный состав пациентов, это теперь были дамы из богатых семей высшего сегмента среднего класса, так что доходы Фрейда резко выросли, а вместе с ними росла и его коллекция. Он даже стал делать накопления, вкладывая деньги в государственные облигации Австро-Венгерской империи, о чем впоследствии многократно пожалел.
Казалось бы – все, жизнь удалась! Можно почивать на лаврах… Но нет, все наоборот. Фрейд внезапно отбрасывает уже широко разрекламированный и вроде даже апробированный метод психоанализа как «терапевтического прояснения симптомов» и «катарсического переживания интерпретаций», отрекается от своего друга, благодетеля, учителя и соавтора по «Исследованиям истерии» Иосифа Брейера (увидев его, радостно спешащего ему навстречу, Фрейд демонстративно переходит на другую сторону улицы). А ведь с самого 1896 года, года рождения психоанализа, Фрейд, рассказывая об этом новом методе психотерапии, многократно и публично объявлял его автором именно Брейера, а себя – лишь его последователем. И теперь от вместе с первой моделью психоанализа отталкивает от себя и человека, с именем которого эта модель была неразрывно связана… И фактически начинает все с самого начала.
В 1908 году, в год «переезда на второй этаж» здания психоанализа, он отрекается и от своих первых «апостолов», венских энтузиастов психоанализа, общение по средам с которыми было ранее для него столь ценным. Общество психоаналитических сред ликвидируется, а созданное на его месте Венское психоаналитическое общество, очищенное от «любителей», передается под контроль новому фрейдовскому фавориту – Карлу Густаву Юнгу, назначенному Фрейдом пожизненным президентом международного психоаналитического объединения. После нескольких публичных бунтов и публичных же порок «мятежные венцы», как их начинает называть Фрейд, отрекаются от своего Учителя и во главе с Адлером и Штекелем покидают психоаналитическое сообщество навсегда.

А сам Фрейд «очертя голову» начинает бурный интеллектуальный роман с Юнгом, сутками обсуждая с ним сны о богах и демонах, обучаясь у нового друга, быстро ставшего «наследным принцем психоанализа», молиться Богу и общаться с полтергейстом в своем кабинете (количество магических артефактов в котором явным образом начало переходить в качество), и т.д. Не буду тут пересказывать их раннюю переписку 1906-1909 годов, недавно переизданную на русском в полном ее объеме в двух толстых томах.  
Если посмотреть на схему организации психоаналитического пространства на «первом этаже», можно заметить, что у Фрейда тут два места, два маршрута и две роли.
Во-первых, это роль терапевта и маршрут по диагонали комнаты для консультаций, где он курсирует подобно челноку – туда и обратно. Закончив анализ он встает со своего кресла за изголовьем Кушетки (поз.8), произносит свою стандартную «фразу расставания» («Я выслушал Вас, до следующей встречи!), провожает пациента (все еще намного чаще – пациентку) до двери на веранду и остается стоять у окна, чтобы перекурить и размять ноги (поз.9). В последней позиции он и был запечатлен на этой единственной фотографии, где видна обстановка приемной на «первом этаже».



Как видите – это просто терапевтический кабинет без всяческих отсылов к каким-либо древностям (вся коллекция пока что была размещена в соседнем рабочем кабинете), с картинками на стенах, изображающими достопримечательности Италии, куда Фрейд в то время ездил на отдых каждое лето, оставляя семью в арендованных альпийских виллах.
Отдохнув и перекурив, Фрейд отправлялся к двери в комнату ожидания, открывал ее и впускал следующего пациента, сам возвращаясь в поз.8. Как видите, для него не была принципиально нежеланной возможная встреча пациентов в комнате ожидания. Более того, такой встречи в данной планировке избежать было практически невозможно. Важен для него тут был именно «проходной» характер планировки, где вход принципиально не совпадает с выходом, где «прохождение психоанализа» имело место здесь и сейчас, причем в совершенно наглядной форме.

В конце же рабочего дня, обычно – в 10 часов вечера, поужинав и пообщавшись с близкими, Фрейд снова спускался в пространство своего «офиса» и теперь, уже в роли психоаналитика, исследователя тайн «бессознательного», шел для работы в кабинет, где допоздна делал клинические и дневниковые записи, писал заметки, письма и статьи, много читал, порою даже встречался с коллегами (в мемуарах Виттельса есть описание такой ночной беседы).
Но не только. Именно там, в окружении фигурок богов, древних реликвий и любимых книг (того же «Фауста» он перелистывал практически еженощно), он проходил свой психоанализ, разбирая свои сновидения, фантазии и воспоминания, практически ежедневно записывая с ним происходящее и отсылая эти отчеты Вильгельму Флиссу. И готовясь к сновидческому психосинтезу, все более и более приближаясь к пониманию природы и роли последнего.
Во время аналитических сессий дверь в кабинет была в тот период закрыта; более того – взглянув снова на СХЕМУ мы увидим, что Кушетку от этой двери отделяла печь, так что даже если бы эта дверь оставалась открытой, пациент все равно не смог бы не только заглянуть вовнутрь фрейдовского кабинета, но даже увидеть дверной проем. Кабинет и комната для консультаций для пациента были абсолютно сепарированы в пространстве (как если бы между ними была сплошная стена), а для самого Фрейда – абсолютно сепарированы во времени. И это Фрейда все более и более тяготило…
В кабинете накапливался и к концу 12-летнего срока работы в нем (1896-1908) явным образом достиг критического уровня потенциал символического воздействия древних артефактов, среди которых по ряду причин (и прежде всего – из-за идентификации Фрейда с умершим в 1896 году отцом, на которого он в конце своего самоанализа даже стал внешне неотличимо похож) начали доминировать древнеегипетские погребальные атрибуты – маски и покрывала мумий, терракотовые статуэтки из погребальных камер, ритуальные зеркала, и пр.
В соседней комнате Фрейд лечил невротиков «по Брейеру», а здесь, в своем кабинете, он занимался своим психоанализом, постепенно все более и более отчетливо понимая, что то, что он делает в комнате для консультаций, кардинальным образом отличается от того, чем он занимается в кабинете. И что психоанализом должно и быть, и именоваться именно последнее.

Из этого понимания вытекали три новации, настойчиво требующих от него воплощения:
- следовало выплеснуть символику древних артефактов, которой был уже перенасыщен его кабинет, в приемную, поделившись энергетикой ее воздействия с пациентами;
- следовало объединить кабинет и приемную в единое аналитическое пространство, где терапия объединится с психоанализом;
- следовало аналитическую процедуру начинать не на Кушетке, а в кабинете, сделав происходящее на Кушетке не центром анализа, а его продолжением, а ее саму – атрибутом священнодействия, которое организовывалось на рабочем столе и вокруг него.

Здесь, «на первом этаже», такие радикальные изменения, такую «психоаналитическую перестройку» (а точнее – перепланировку) осуществить было невозможно.
Но вот, когда в конце 1907 года печальные семейные обстоятельства освободили левую часть верхней квартиры, Фрейд решился на переезд, получив возможность на новом месте все изменить и совместить терапию с психоанализом в пространстве и во времени.

Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ… ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «БЕСКОНЕЧНЫЙ ТУПИК С СЕКРЕТОМ» (1908-1924 гг.)



Зигмунд Фрейд изначально и многократно подчеркивал кардинальное отличие своего понимания Бессознательного от стремления практически всех его предшественников и современников – включая даже его философско-психологического (в то время психология была разделом философии) наставника Франца Брентано – обозначать этим термином то, что в данный момент по той или иной причине не осознается. Исключением тут был, пожалуй, только философ Теодор Липпс, в том же 1896 году, когда Фрейд впервые ввел в научный оборот термин «психоанализ», выступивший в Мюнхене на Международном конгрессе по психологии с докладом «Понятие бессознательного в психологии». После ознакомления с текстом этого доклада (относительно недавно опубликованного на русском языке издательством «ERGO») Фрейд, рассуждая о Бессознательном, начал употреблять конструкцию «мы с Липпсом». Вот характерный отрывок из «Остроумия и его отношения к бессознательному» (1905), т.е. работы, написанной Фрейдом в дополнение к исследованию Липпса «Комизм и юмор» (1899): «Я знаю, что любой, кто находится под влиянием академического философского образования, или кто в значительной степени зависим от какой-либо так называемой «системы философии», будет противиться принятию «бессознательного психического» в том смысле, в каком мы с Липпсом используем этот термин, и предпочтет доказывать его невозможность на основе определения психического. Но определения являются предметом соглашения и могут быть изменены…». Много таких «мы с Липпсом» можно найти и в «Толковании сновидений», а в составе той части фрейдовской библиотеки, которая была вывезена в Лондон и потому сохранилась, исследователи обнаружили аж 10 книг Липпса с многочисленными пометками Фрейда.
Дело в том, что именно Теодор Липпс в уже упомянутом докладе сформулировал по поводу природы Бессознательного то, что сам Фрейд до того момента, да и впоследствии, открыто проговорить не решался, а именно – понимание Бессознательного как трансцендентного Субъекта, воля которого лежит в основании всей тотальности человеческого опыта: как психического, так и физического (телесного). Этот Субъект по отношению к человеческим индивидам, группам и массам является сверхдетеминирующим (в его тотальном воздействии нет пробелов, как утверждал сам Фрейд в «Психопатологии обыденной жизни»), но при этом сам он абсолютно трансцендентен, т.е. находится за пределами человеческого опыта (как обыденного, так и научного). И потому мы можем только догадываться о его природе, о цели его активности («работы Бессознательного»), о смысле получаемых нами загадочных посланий, содержащих импульсы его воли, да и о самом наличии такой цели, такой воли и такого смысла.
Содержание же подобного рода догадок, правдоподобность которых в психоанализе подтверждалась исследовательской интроспекцией и клиническими экспериментами, возможно выразить лишь метафорически, отражая природу «запредельного» посредством замещающих ее образов, позволяющих «как бы» описать и «как бы» понять то, что не доступно непосредственному описанию и пониманию. Кстати, читателям-психоаналитикам несомненно интересно будет узнать, что «μεταφορά» по-гречески означает «перенос».
Причем выразить эти наши догадки мы можем посредством именно образов, а не слов, поскольку никакими терминами невозможно уловить смысл «потустороннего»; в лучшем случае ими можно обозначить лишь сам факт его «потусторонности». Так, к примеру, термин «Бессознательное» фиксирует тот факт, что это трансцендентный Субъект принципиально не доступен нашему сознанию, а любое соприкосновение с ним возможно лишь в состоянии «измененных состояний психики» (типа сна), когда сознание отключено или же отвлечено. Но точно так же его можно было бы назвать «Невидимым», «Неслышимым», «Неопределенным» или «Непознаваемым». Из всех слов этой серии мне, как вы очевидно знаете, более всего нравится термин «Нечто»; но нравится он мне именно в силу своей стерильной, ничем не замутненной, содержательной пустоты.
Отсекая возможные возражения, соглашусь с тем, что любой объект может быть представлен в психике исключительно в языковой оболочке. Но Бессознательное – это не объект нашей психики, это ее Субъект, творящий ее по своему образу и подобию и тотально ее контролирующий. Принять это не просто, но возможно; следует лишь согласиться с тем, что есть Субъект «субъектнее» нас самих (т.е. признать свою «тварность»). Ну а далее все пойдет само собой, как по маслу…

К чему, спросите вы, я поместил тут такое странно и вроде бы отводящее нас от темы разговора о «таинственной маленькой дверце» введение к третьей части материала о влиянии архитектурных рамок и производных от них диспозиций на природу и смысл психоаналитической процедуры?
Дело в том, что из десятков базовых (и многих сотен второстепенных) фрейдовских метафор, многие из которых его стараниями приобрели со временем еще и символический статус, внимательный исследователь легко выделит несколько самых главных парных (как всегда у Фрейда) метафорических композиций. И главнейшая, на мой взгляд, из них – это композиция противонаправленных и одновременно взаимодополняющих археологических и архитектурных метафор.
О первых мы тут уже поговорили в первой части данного материала. К тому же сразу вслед за ним я опубликовал в своей ФБ-ленте перевод статьи Джулии Шрёдер, посвященной, помимо прочего, подробному разбору фрейдовских «археологических метафор».
А вот его архитектурные метафоры нам придется расшифровывать самостоятельно. Г-жа Шрёдер, правда, тоже попыталась это сделать, но, не будучи психоаналитиком, не обратила внимания на ряд важнейших деталей: дала точное (хотя и не полное) описание, но не заметила смысла. К тому же Зигмунд Фрейд не всегда эти детали подробно прописывал, ограничиваясь, как правило, сравнением психоанализа со зданием, которое постоянно достраивается и перестраивается, но из которого, как мы помним, нельзя произвольно выбросить ни одного конструктивного элемента.
Эта метафора психоанализа как строящегося здания уже сама по себе несет в себе весьма значимый заряд «смыслового переноса», будучи, судя по всему, производной от символики и ритуалистики масонства: мы помним о 30-летнем активном участии Фрейда в деятельности венского отделения масонской ложи Бнай-Брит (завершилось, кстати, это участие в 1926 году, когда Фрейд, как мы помним, выйдя из ложи, провозгласил программу превращение психоанализа в самостоятельную «светскую Церковь» по модели Армии Спасения). Она позволяет говорить о том, что психоаналитик такой же врач, как масон – мастер-каменщик. Хотя и тот и другой метафорически используют атрибуты (типа мастерков и фартуков в масонском посвящении) и ритуалы профессиональной деятельности, на которую «переносятся» реальные, но сокрытые от непосвященных, цели и задачи сообщества.
Объединенные же с археологической метафорической группой, фрейдовские архитектурные метафоры-переносы не просто усложняются и наполняются новым содержанием, они фактически формируют понимание того, что было Фрейдом обозначено как «психоаналитическое движение», дополняя собой еще одну главнейшую для Фрейда метафорическую конструкцию – взаимоотталкивающиеся и взаимодополняющие образы Корабля, носящегося по волнам, и Сокровища, таящегося на морском дне.
Археологические метафоры Фрейда (чаще всего связанные с раскопками в Риме, Трое и Помпеях, а также – с находками в гробницах Древнего Египта) направляли исследовательский вектор психоанализа «вниз», в потаенное и погребенное в глубинах прошлое. Только вскрытие, переживание и осмысление этого прошлого делало его реальным, актуализировало и вводило в контекст современности его эмоциональный и смысловой потенциал. Как тут не вспомнить знаменитое замечание Фрейда из клинической истории «Человека с крысами»: «Помпея ведь была разрушена только теперь, после того как ее обнаружили». И вот именно это «обнаружение прошлого», делающего его реальным и современным, формирует противонаправленный археологическому вектор психоанализа, уже не исследовательский, а созидающий. Реальность прошлого, виртуально реконструируемая археологией, должна быть теперь воссоздана и воплощена в живом мифе; на нем, как на фундаменте, должно быть выстроено здание новой культуры, уже не патогенной в силу открытости и проработанности давних и до того потаенных травм. Именно об этом писал Фрейд, рассуждая в «Будущем одной иллюзии» о том, можно или нельзя критиковать отжившие мифы и тем самым «подрывать фундамент здания, в котором еще живут люди».
Архитектурный блок фрейдовских метафор более сложен для восприятия и воплощения, чем археологический блок. Может быть потому его деятельная реализация основоположником зачастую не замечается, а его использование современными психоаналитиками очень редко соответствует фрейдовскому оригиналу. Реконструкция прошлого – это как бы понятно, эта работа легко вписывается в современное понимание психоаналитической процедуры. А вот воплощение этого прошлого в живом и целительном мифе, построение на его основе системной архитектоники связей и отношений, канализации потоков движения, игры в симметрию и синхронию, и т.п. – все это практически полностью выпадает как из оснований организации психоаналитического процесса, так и из его, этого процесса, целевых интерпретаций. А жаль, ведь тут мы имеем дело с важнейшим, а то и самым важным, аспектом психоанализа – с воплощением его продуктивного потенциала.
Во время психоаналитической процедуры поток психического расчленяется, подготавливаясь к итоговому спонтанному и уже не зависящему от воли и мастерства аналитика сновидческому психосинтезу. Но предварительно он, этот поток, должен быть остановлен, зафиксирован в пространстве и во времени, иначе никакое его аналитическое расчленение просто невозможно. Это можно сделать лишь помещая его в ходе анализа в некую стабильную форму. В форму речи, форму символической огранки, форму времени и форму места, которые, в свою очередь, придают ему определённые свойства…

Но это большой и серьезный, пожалуй даже – самый главный, разговор о психоанализе, о его возможности и о его возможностях, а нам с вами пора возвращаться в дом Фрейдов (и одновременно – в дом психоанализа).
И потому здесь достаточно будет упомянуть о том, что образы для археологических метафор Фрейд черпал из своей коллекции древностей (прежде всего – из собрания артефактов из древнеегипетских захоронений), из картин и гравюр, из книг своей библиотеки (тут стоит особо выделить приобретенные Фрейдом копии отчетов Генриха Шлимана о раскопках Трои, Микен и Тиринфа). А вот архитектурной метафорой психоанализа, того самого здания, которое он непрерывно строил и каждой деталью которого он так дорожил, для него (и, соответственно, для нас с вами) стало и навсегда осталось венское здание на Бергхассе 19. Причем стало не пассивно, а активно, т.е. не будучи избрано для метафорического переноса на его архитектурные особенности и на его планировку фрейдовских догадок о природе Бессознательного и фрейдовских находок по технике подключения к работе Бессознательного, а вобравшего в себя фрейдовскую исследовательскую и терапевтическую активность и воздействующее на нее своей архитектурой и своей планировкой.
Первые два этажа дома по Бергхассе 19 – это и есть то самое «здание психоанализа», о котором Фрейд постоянно пишет и которое стало выражением базовой («опорной») архитектурной метафоры, выражающей, поддерживающей и структурирующей все смысловые догадки («метафорические переносы»), связанные с природой Бессознательного и смыслом тех мистерий, посредством которых Фрейд пытался вступить с Бессознательным в продуктивный контакт. Именно первые два этажа, подробным разбором воздействия архитектурных особенностей и особенностей планировки мы тут и ограничимся, хотя, в качестве информации к размышлению, не могу не заметить, что на четвертом этаже этого же дома поселилась Дороти Берлингем, внучка основателя дома Тиффани и подруга Анны Фрейд, вместе с которой она основала в своей квартире клуб «ангелов Фрейда» (о них я уже писал недавно в своем блоге), члены которого (если уместно так писать о незамужних женщинах) взяли под свой контроль психоаналитическое движение после смерти Зигмунда Фрейда и инициировали создание современного – уже постфрейдовского, а по большей части даже антифрейдовского – психоанализа.

Изначально, провалившись, образно говоря, в подвал такого метафорического здания, подвал, полный мертвецов и пропитанный запахом падали («триметиламин»), Фрейд начал постепенно выкарабкиваться наружу, перенося участие в «работе Бессознательного» из сновидческого опыта в сферу бодрствования. Где можно было перехватить у Бессознательного часть его работы, а точнее – вторгнуться в тот «аналитический процесс», предваряющий итоговый психосинтез, который в состоянии бодрствования происходит обычно как бы сам собой, естественным образом реактивно расчленяя психику посредством случайных провокативных воздействий символического характера (и прежде всего – воздействий со стороны культурной среды). Фрейд научился не просто вторгаться в этот процесс, но и делать все пережитое в ходе психоаналитической сессии самым значимым его компонентом, отражающимся в сновидениях и, соответственно, становящимся стержневой основой для итогового транформационного («целительного») психосинтеза.
Именно этой работой Фрейд и занимался первые 12 лет своей аналитической практики (1896-1908), разместив свой рабочий кабинет и приемную на первом (надподвальном) этаже здания по Бергхассе 19. Чем и как он там занимался, мы уже знаем, так что нам пора двигаться дальше, добавив к сказанному в прошлом выпуске об этом периоде и об этой архитектурной конструкции, сформировавшей и оформившей первую модель «проходной» психоаналитической практики, еще лишь одно, но принципиально важное, замечание.
Важно отметить, что с самого начала у Фрейда был четко обозначен тот тренд, то направление, которое он придал «психоаналитическому движению»: направление снизу вверх, от смутной мистики сновидческих прозрений к максимально возможной технологичности и проясненности происходящего в анализе (с сохранением при этом опоры на измененные состояния психики). Именно поэтому для него приоритетом всегда было не лечение, а исследование; тут стоит вспомнить его рассуждения из «Работ по технике анализа» о приоритете «целей анализа» над «целями терапии».
Обратное же движение – сверху вниз, от надстроек к подвалу с привидениями, было для Фрейда неприемлемо настолько, что он неоднократно в самом начале перехода «на второй этаж» своей психоаналитической практики (в 1909 году по пути в Америку, в 1910 году перед конгрессом в Нюрнберге) падал в обморок, когда при нем Юнг, как раз предпочитавший подобного рода «обратку» и построивший на ней теорию и практику «аналитической психологии», рассказывал к компании коллег о своих сновидческих переходах вниз – в темное подземелье, полное мертвецов. Позднее, в 1930 году, в первом разделе «Недовольства культурой», Фрейд иллюстрирует эту свою позицию метафорической ссылкой на «Ныряльщика» Шиллера, где герой поэмы гибнет, пытаясь повторить подвиг обретения сокровища в темных и опасных глубинах. Сам Фрейд явным образом предпочитал и призывал искать сокровища здесь, наверху, где светит Солнце разума, где Аполлон доминирует над Дионисом, а жизнь над смертью.
И потому уже первая «архитектурная рамка» психоанализа, о которой мы говорили в прошлом выпуске, породила важнейшую для «психоаналитического движения» метафору Лестницы, практически мгновенно ставшую символом. Той самой лестницы, по которой он еженощно поднимался с первого этажа на второй, из своего рабочего кабинета – в супружескую спальню, совмещенную со спальней Минны (и потому Лестница изначально стала у него символом подавляемого коитального желания; ведь секс с супругой он себе запретил после того, как в 1895 году она с риском для жизни родила Анну, их последнего и незапланированного ребенка, а секс с ее сестрой был запрещен по определению).
Теперь же, в 1908 году, по этой же лестнице он поднимал свои сокровища на второй этаж, обустраивая блок аналитических помещений – комнату ожидания, приемную и рабочий кабинет – на новом месте. И постепенно начинал переформатировать психоаналитическое таинство по «лекалам» новых и совершенно иных по планировке помещений.



Схема второго этажа дома на Бергхассе 19

Повод для такого «переноса» психоанализа с первого этажа на второй стало предельно печальное событие. Большую часть левой стороны фрейдовской резиденции на Бергхассе 19 (т.е. квартиру №3) занимала семья Розы, любимой сестры Зигмунда, вышедшей замуж за известного венского юриста Генриха Графа. В конце 1907-го года муж Розы скоропостижно умирает и она съезжает с квартиры на Бергхассе, переселившись к маме. Освободившиеся помещения могут быть использованы для нужд семьи с выделением отдельных комнат подросшим детям (Матильда, старшая дочь, которой в тот год исполнилось 21 год, уже готовилась к замужеству, но остальные дети жили с родителями: Мартину было 18 лет, Оливеру – 16 лет, Эрнсту – 15, Софи – 13, Анне – 12). Но глава семьи решает иначе: под детские комнаты он отдает две передние, выходящие на улицу, комнаты (на схеме – помещения под номерами 10 и 11), где впоследствии, когда все дети, кроме Анны, покинут отчий дом, будут располагаться личная комната последней и ее рабочий кабинет, где она вела прием. А всю заднюю часть освободившейся квартиры, с окнами, выходящими в тихий дворик, засаженный каштанами, он приспособил под свои профессиональные нужды, оборудовав там комнату ожидания для пациентов, приемную и рабочий кабинет (на схеме – помещения под номерами 7, 8 и 9).

Казалось бы планировка этих комнат была подобной той, в которых он работал на первом этаже, просто она была зеркально изменена, переброшена справа налево: тот же угловой тупик кабинета, та же проходная приемная, двери из которой вели как в кабинет, так и в комнату для ожидающих пациентов. Но на самом деле этот было далеко не так… Психоаналитический процесс был перенесен в совершенно иную архитектурную рамку, наложившую свой отпечаток сначала на формальные стороны аналитической процедуры (особенности сеттинга), а затем – на ее содержание. Модель «проходной комнаты» постепенно преобразовалась в модель «тупика с секретом»).
Эта вторая по счету фрейдовская модель психоаналитической процедуры применялась им на протяжении последующих 15 дет (1908-1923); опираясь на нее и ее пропагандируя, Фрейд написал серию работ по технике анализа, благодаря чему именно она считается канонической и применяется (а чаще – имитируется) современными психоаналитиками и психоаналитическими психотерапевтами. Последующая за нею третья модель, в которой Фрейд работал с 1924-го по 1938-ой год, на много порядком менее известна, поскольку он ее публично не пропагандировал и перешел на нее уже после того, как IPA перестала ориентироваться на его концептуальные и технические новации, предпочитая их игнорировать и/или замалчивать.
Но при всей ее нынешней популярности вторая фрейдовская модель психоаналитической техники весьма далека, как мы увидим, от того, что ныне называют психоанализом, и уж тем более – от того, что называют психоаналитической психотерапией.
Далека прежде всего потому, что потеряла ныне свою смысловую основу в виде древнеегипетской мистерии, став лишь ее, этой мистерии навязчивым, но по большей части бессмысленным, ритуальным копированием.  Но и потому, что сама архитектурная диспозиция, сама планировка помещений, в рамках которых зарождалось и воспроизводилось это таинство, ныне не воспроизводится, а аналитические кабинеты превратились в тупички без секретов…
Но такие заявления можно делать только при условии, что можешь их досконально обосновать. А мое время, выделенное на написание этого текста, подошло к концу. Так что окончания этой третьей части материала о «таинственной маленькой дверце» вам придется немного подождать.

Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ... ЧАСТЬ ВТОРАЯ. "ПРОХОДНАЯ КОМНАТА"



Сегодняшнее продолжение истории о «таинственной маленькой дверце», обнаруженной нами во фрейдовской консультационной комнате (поразительно, кстати, что никто из читателей так и не высказал ни одной гипотезы – что же за ней скрывалось), я решил посвятить началу разговора о трех базовых диспозициях, в рамках которых выстраивались Фрейдом все три его модели понимания и организации психоаналитического процесса.
Именно «в рамках которых», поскольку речь тут пойдет не о взаиморасположении аналитика и анализанда, кресла и кушетки, которое, как мы уже поняли, могло диктоваться случайными и сугубо субъективными факторами: атавизмом юношеской стеснительности у Фрейда, т.е. дискомфортом, который он испытывал в ситуации, когда на него пристально глядели; фрейдовской глухотой на правое ухо; и пр.
«Рамки» психоаналитического процесса структурно формировались (и формируются доныне) самой архитектурой помещений, в которых он зарождался и воспроизводился, а содержательно наполнялись теми символическими артефактами, которые Фрейд тщательно подбирал и не менее тщательно размещал в пространстве организации «психоаналитического таинства».
Об этих артефактах уже написано много книг и статей; при случае и я тут о них отдельно напишу (сейчас у меня в работе материалы по использованию Фрейдом в ходе первичных консультаций магии особым образом расположенных зеркал). Но вся эта символика «играла» и «работала» только в рамках структурирующего в нем происходящее пространства фрейдовского «психоаналитического кабинета», всегда состоявшего из нескольких смежных помещений, как доступных анализандам – комнаты ожидания, рабочего кабинета и комнаты для консультаций, так и не доступных им, но в их анализе также играющих важнейшую роль.
И потому так важен для нас сегодня анализ расположения этих комнат, создающего особую последовательность ритуальных движений и перемещений (телесного «прохождения психоанализа»), формирующего оси симметрии и удвоения, определяющего направления взглядов, по оси которых и выстраивались компоненты символического воздействия. Важен даже не для того, чтобы воспроизвести, применяя на практике одну из двух фрейдовских моделей организации аналитической процедуры (третью – итоговую – его модель сегодня не применяют по ряду причин, хотя в нынешней ситуации глобального конфликта с БСЗ-ным она наиболее актуальна), ее изначальную пространственную оболочку. Это как раз не обязательно, а точнее – излишне идеально. Мы ведь не рождаем заново те модели регрессивно-проективных мистерий, которые создал Фрейд в том числе и под влиянием архитектурной планировки того пространства, в котором он работал. Мы просто пользуемся его открытиями, для чего совершенно необязательно воспроизводить изначальную обстановку его «лабораторных экспериментов». Хотя, и об этом я постараюсь рассказать вам ниже, основные «силовые точки» и «силовые поля», основные «векторы движения» (как телесного, так и психического) должны воспроизводиться в точности, чтобы психоаналитический процесс заработал. Если мы и вправду решили заниматься психоанализом и воспроизводим на практике одну из трех его базовых моделей. Это как Благодатный огонь на Пасху, возжигающийся в горниле таинства, но далее передаваемый «мирскими» средствами логистики; но все же передаваемый, а не имитационно зажигаемый любой спичкой…

Но прежде чем начать «вписывать» эти модели в их архитектурную планировку, стоит предварительно ответить на один, но очень важный вопрос: какую роль здесь играла случайность? Что тут первично – планировка комнат, в которых Фрейд «практиковал психоанализ», и которая наложила на эту практику свои структурные доминанты, или же – выбор самого Фрейда, который под то или иное свое понимание природы этой «практики» специально подбирал структурно пригодное для ее организации помещение?
На этот вопрос нет однозначного ответа, тут все очень конкретно и контекстно.
Первый комплекс сложно организованных смежных помещений, в которых Фрейд начал свою аналитическую практику в 1896 году, т.е. с момента появления на свет психоанализа как такового, достался ему, как мы увидим, совершенно случайно и своей структурой наложил значимый отпечаток на организацию этой практики и наполнение ее скрытыми (символическими) смыслами.
Смена помещений, используемых для научной работы и приема пациентов, произведенная Фрейдом в 1908 году, была уже намеренной и продуманной. И потому соответствующая ей модель практики, описанная Фрейдом в серии работ по технике психоанализа, была если не всегда понятной (точнее даже – понятой), но по крайней мере – логичной. И потому она стала сегодня наиболее распространенной, хотя и проводимой порою в режиме своего рода «карго-культа», т.е. вне того магического содержания, производного от древнеегипетской мортальной мифологии, на базе которого эта практика выстраивалась и структурно (пространственно), и содержательно (символически).
В 1924 году (по некоторым свидетельствам – в конце 1923 года) Фрейд кардинальным образом, как мы уже знаем, изменил психоаналитическую диспозицию, сохранив ее в таком виде до самого бегства в Лондон (т.е. до лета 1938 года). Казалось бы это изменение было вынужденным и производным от полной утраты возможности слышать правым ухом. Но появление в этом же году «таинственной маленькой дверцы», т.е. расширение и реорганизация психоаналитического пространства, было сделано исключительно по воле самого Фрейда, причинив, как мы увидим, его близким определенные неудобства.
Фрейд как мы видим явно не метался, меняя пространственные модели организации психоаналитической практики; делал он это очень редко, после полутора десятков лет работы в каждой из них и «созревая» для из радикального изменения.
Вынужденная смена места проведения аналитической практики в июне 1938 года дала Фрейду возможность для очередного изменения «пространственной огранки» психоанализа. Именно поэтому семейство Фрейдов вселилось в свой лондонский дом на Maresfield Gardens только в конце сентября 1938 года, хотя мебель, книги и антиквариат были туда доставлены еще в августе. Младший сын Фрейда Эрнст, ставший к тому времени весьма успешным архитектором, по требованию отца сделал перепланировку всего первого этажа приобретенной ими виллы, объединив в единое пространство (для этого даже пришлось, наплевав на правила, снести центральную несущую стену) то, что ранее было всегда у Фрейда пространственно разделено. В этом едином пространстве рабочий стол и кушетка для пациентов впервые встретились и слились воедино, но зато появилась особая «темная зона» с личной фрейдовской кушеткой, ставшей его смертным ложем, своего рода - саркофагом (я обо всем этом тут неоднократно писал). Это было уже не терапевтическое пространство, приспособленное для наблюдения за тем, как анализанд «проходит психоанализ», двигаясь по «Via Regia» в сопровождении аналитика. Это было пространство для «прохождения психоанализа» самим Фрейдом, одиноким старым конкистадором, пространство, впервые в его жизни открытое миру цветов и дружеского общения в его маленьком садике, но одновременно – впервые же уводящее его от света во тьму персональной гробницы, им для себя выстроенной. Фигура пациента при этом была вынесена вовне этого «таинства перехода» и поэтому нет смыла обсуждать – какая модель психоанализа выросла бы в этом переструктурированном пространстве с течением времени, если бы хирург Пихлер сотворил чудо и продлил своей последней операцией, проведенной в начале сентября 1938 года, еще несколько лет жизни своему знаменитому пациенту.
Какие-то догадки и тут можно, конечно же, выстраивать. Можно, но не нужно. Ведь до сих пор не исследована и не освоена (опять же – по ряду причин, обсуждение которых не является целью этого материала) самая актуальная на сегодняшний день «третья», некроаналитическая, модель психоаналитической процедуры, которая окончательно сформировалась у Фрейда к 1927 году и применялась им более десяти лет. В своих публикациях того периода он по своему обыкновению «не придавать широкой гласности все то, что в психоанализе выходит за пределы терапии» эти свои наработки не описывал, запрет на изучение его черновиков и записей сессий того периода был относительно недавно продлен еще на 50 лет. Но есть воспоминания пациентов, и есть визуальные материалы (серия фотографий Эдмунда Энгельмана и кинохроника Мари Бонапарт), показывающие нам то пространство, в котором это не до конца понимаемое даже исследователями таинство было структурно оформлено и символически наполнено группами древнеегипетских, древнегреческих и древневосточных артефактов. Это на самом деле немало, а в условиях все нарастающего запроса на проработку травматизма страха Смерти и энергетики влечения к Смерти, которыми перенасыщена современная культура и которые становятся основными патогенными продуктами ее воздействия на индивидов и на массы людей, этого вполне достаточно, чтобы запустить это таинство вновь, просто повторив то, что делал там и тогда Зигмунд Фрейд.
Так что «четвертую» – уже лондонскую – фрейдовскую модель организации психоаналитического процесса я здесь рассматривать не стану. Хотя одно о ней можно сказать со всей определенностью: она даже в своем зародыше, так и не развернувшем свой концептуальный и прикладной потенциал, была не просто отлична, а прямо противоположна так называемой «Эго-психологии», которой после смерти Зигмунда Фрейда начали заменять его психоанализ его дочь Анна и ее единомышленник Хайнц Хартманн, которые после смерти Джонса сконцентрировали в своих руках идейную и организационную власть над мировым психоанализом (Хартманн после нескольких сроков президентства в IPA стал пожизненным почетным президентом этой организации, а Анна Фрейд изначально, с парижского Конгресса 1938 года, была ее пожизненным секретарем). Насколько далеки от «Эго-психологии» были идеи Фрейда заключительного периода его жизни можно судить хотя бы по тому интересу к «мистике темного самовосприятия миров, таящихся за пределами Я», который он выразил 22 августа 1938 года, накануне последней операции и за месяц до переезда в свою последнюю – лондонскую – резиденцию, перестраиваемую и оборудуемую символическими атрибутами обновленной модели психоаналитического таинства. Выразил в последней фразе той единственной странички его рукописного наследия, которую редколлегия последнего тома его собрания сочинений, возглавляемая Анной Фрейд, решилась опубликовать. При том, что остальные 70 000 листов этого рукописного архива по воле Анны были засекречены и этот запрет на их изучение далее только продлевался. И, если честно, понятно почему и зачем…

Давайте теперь от немного затянувшихся предварительных замечаний перейдем к предмету нашего сегодняшнего разговора.
В 1891 году уже немалая к тому времени семья Фрейдов (уже трое детей, супруга Марта с сестрой Минной, мать жены – Эвелина Бернайс, порою и подолгу в доме Зигмунда жили и его сестры), переменив множество вариантов съемного жилья, приобрела квартиру в новом, 1889 года постройки, доме по Бергхассе, 19, заняв весь его второй этаж. Где в это время Фрейд проводил свою практику, в полном объеме мы не знаем, по крайней мере все ранние клинические случаи, им описанные, показывают ситуацию работы «на выезде». И все же все возрастающая часть практики проходила дома, причем как общего характера (а Фрейд работал с широким спектром заболеваний, одно время специализируясь даже на лечении сифилиса), так и характера экспериментального (поначалу – с использованием электроаппарата Эрба, а затем и все больше и больше – с элементами нарождающегося психоанализа).
Квартира была не маленькая, 15 комнат с гаком (т.е. с множеством дополнительных мелких помещений), в целом – порядка 400 кв.метров, но и семья постоянно росла – в 1895 году на свет появилась Анна, уже шестой ребенок Зигмунда и Марты. Да и аналитическая практика требовала тишины и уединения (впрочем и лечение сифилиса не обязательно было проводить в кругу семьи). И потому в 1896 году Фрейд арендовал у своего гимназического друга Виктора Адлера, уже тогда – одного из лидеров австрийских социал-демократов, проживавшего на первом этаже того же дома, блок смежных комнат (см. схему), в которых оборудовал прихожую (1), комнату ожидания для пациентов (2), консультационную комнату с Кушеткой (4) и рабочий кабинет для научных занятий и хранения коллекции антиквариата, которую он начал собирать в том же году. К консультационной комнате, что в данном случае чрезвычайно важно, помимо комнаты ожидания для пациентов примыкала еще и веранда (3) с отдельным выходом в комнату ожидания. Для особо въедливых читателей сообщу, что в ходящая в этот арендуемый блок комната №6 использовалась как кухня и столовая, где Фрейд перекусывал в одиночестве (обычай семейных обедов, ради которых и последующей прогулки по Рингу он освобождал от приема пациентов по три часа ежедневно, в тот период еще не сложился). Но к нашей теме это помещение никакого отношения не имело.



Арендовав эти помещения, Фрейд сразу же заметил важную особенность организации данного архитектурного пространства: пациенты, входящие в комнату для консультаций, могли покидать ее через веранду, не встречаясь с входящим в эту комнату следующим пациентом. Вход здесь никогда не совпадал с выходом, а входящий человек – с человеком выходящим. В том числе – и с выходящим собой.
Кушетка стояла вдоль короткой стены, напротив которой были две двери – вход и выход. Дверь же в рабочий кабинет Фрейда была заслонена Печью (символизм Печи играл важную роль во фрейдовском психоанализе, но мы договорились о символике атрибутов анализа здесь не говорить) и по отношению к пациенту (пока – пациенту, до рождения на Кушетке анализанда еще далеко) это помещение играло пока роль сокрытого пространства влияния. Потом, при следующей смене архитектурной рамки и соответствующей ей модели аналитической процедуры все изменится, но пока что рабочий кабинет является «лишь» местом наполняющего смыслами уединения и своего рода «символической подзарядки» первого психоаналитика.
Именно здесь, внутри этой архитектурной рамки, и родился психоанализ. Причем пока что – исключительно как метод терапии психоневрозов, как его представил Фрейд в 1896 году и в статье для парижского журнала, и в докладе перед коллегами на заседании Венского общества врачей.
Пациент входит в комнату для терапии, принося с собой свои проблемы, свою боль, свой дискомфорт, свои навязчивости и психогенные симптомы. Терапевтический подход предполагает, что выйти из этой комнаты он должен иным, изменившимся, получившим от врача-аналитика некую помощь и поддержку. Более или менее длительная серия пребываний в этой «проходной комнате» давала возможность аккумулировать воздействия аналитика и пережить финальный катарсис как прояснение симптоматики, психически ее обесценивающее и делающее ее ненужной. Эти вход и выход в проходной комнате и были на тот период «прохождением психоанализа», причем прохождения его у аналитика, как бы в гостях у него, а не с аналитиком, как это начало звучать позднее, в иной модели анализа и в иной его архитектурной рамке.

Не случайно Фрейд, презентуя психоанализ как новый метод лечения психоневротиков, постоянно подчеркивал, что автором этого метода является не он сам, а его друг и наставник Иософ Брейер. И действительно мы тут видим пока что лишь катарсический подход, отличающийся от его применения самим Брейером лишь отказом от гипнотического внушения.
Фрейд в этой модели «проходной комнаты» много говорит, обличает и наставляет, порою даже, наслушавшись рассказов об инфантильном совращении, вызывает для беседы родителей своих пациентов (чаще, кстати, пациенток). Он даже сохраняет элементы гипнотического подхода, применяет метод наложения руки на голову пациента, преодолевая его сопротивление и принуждая того к припоминанию и проговариванию потаенного травматического опыта. При этом «припоминаемое» ими принимается Фрейдом как реальные события («вначале было дело», часто повторяет он любимый афоризм из «Фауста» Гете), а не как патогенные фантазмы. И эти события следовало припомнить, эмоционально их пережить, а затем – понять их воздействие и принять их как компонент своей жизни и судьбы. И тем самым их как бы обезвредить, лишить их патогенного потенциала.
При всей наивности и «непсихоаналитичности» подобного рода подхода методика «проходной комнаты» применяется под именем психоанализа и доныне теми специалистами, которые используют в работе когнитивно-поведенческие методы, маскируя их (очевидно – в рекламных целях) под психоаналитические. Но разговор об этом, опять же, выходит за рамки тематики данного материала.
«Рамка проходной комнаты» воздействовала на Фрейда и на создаваемый им психоанализ еще и тем, что прямо над этим рабочим пространством находилась квартира его семьи с точно такой же планировкой комнат. И над Кушеткой на первом этаже была расположена на втором этаже Кровать его супружеской спальни. А смежный с комнатой для консультаций рабочий кабинет на втором этаже был комнатой его свояченицы Минны, с которой у Фрейда были «особые» отношения: каждый вечер они около часа проводили вместе, играя в карты и беседуя, много вместе путешествовали во время фрейдовских «каникул» (жена была занята заботой о детях и не могла его спровождать). Порожденная этой ситуационной симметрией эмоциональная привязка комнаты для консультаций к рабочему кабинету пока что в модели «проходной комнаты» не реализована, но она уже сформировалась и сформировалась именно под влиянием чисто «архитектурной рамки». И далее она будет нарастать и требовать своего процедурного воплощения.
Полагаю, что стремление к подобного рода воплощению (хотя, как увидим, не только оно) и заставило Фрейда вытеснить «чад и домочадцев» из трех больших комнат задней части его квартиры и перенести туда свою психоаналитическую практику.
По об этом я расскажу в следующем выпуске данного материала.
Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ (И ЕЩЕ ПАРА-ТРОЙКА САКРАЛЬНЫХ ТАЙН ПСИХОАНАЛИЗА). ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «КУШЕТОЧКА».




В одной из своих недавних публикаций в Фейсбуке я показал на архивной фотографии – где была расположена кушетка в приемной Фрейда до того, как он по итогам хирургической операции оглох на правое ухо. И что вытекало из произведенной им в 1924 году радикальной смены аналитической диспозиции и ее символического окружения, которое он многие годы тщательно для себя выстраивал по модели погребальной камеры древнеегипетской гробницы.
На той фотографии была отчетливо видна небольшая и почти незаметная дверца, расположенная справа от основной двери, через которую, тщательно обитую снаружи войлоком и звуконепроницаемую, из комнаты ожидания входили пациенты и возвращались туда после сессии.
Я спросил своих читателей – знают ли они, что это за дверца, куда она вела и какую роль во фрейдовской аналитической процедуре она играла? Ответов не последовало и я пообещал при случае рассказать об этом. Что и делаю.

Но предварительно хочу добавить пару замечаний к той прошлой публикации.

Во-первых, Фрейд не окончательно «выкорчевал» Кушетку с ее изначальной позиции даже после того, как поместил на ее прежнее место книжный стеллаж. Ведь перед этим стеллажом он разместил своего рода «маленькую кушеточку», поставив ее на то место, где ранее стояла «большая Кушетка», покрыв ее таким же ковром и поместив на нее несколько человеческих фигурок.


Эти были древнеегипетские фигурки, которые вопреки обыкновению изображали не мертвецов (мумий), не фараонов и не богов, а простых и условно «живых» людей – писца, двух жрецов низшего ранга, нескольких крестьян… Египетские боги (Птах, Исида с младенцем Гором, Осирис, Амон-Ра, Бабун-Тот) смотрели на Фрейда и общались с ним на его рабочем столе, где он и сам был Демиургом, творившим миры из материала своих снов и фантазий, создававшим фантомы по своему образу и подобию и наделявший из душами, воспоминаниями и смыслами.


Пребывая на «кушеточке», эти древние египтяне повернуты лицами именно туда, в сторону фрейдовского рабочего кабинета – обиталища их богов, а самого Фрейда, сидящего в кресле в углу, они как бы «не видят», тогда как он видит их постоянно.


И это стоит особо отметить: в период создания и апробации Фрейдом его последней модели психоанализа, так радикально отличавшейся от всего того, что применялось им ранее, он, пребывая во время сессии, насколько для него само это было возможно (об этом мы как раз и порассуждаем далее), в рекомендованном им каждому психоаналитику трансовом состоянии «равномерно приглушенного внимания», пассивно слушал (в режиме «телефонной трубки») пациента, расположенного на Кушетке, и пассивно видел группу древних египтян, расположившихся на «кушеточке» в поле его зрения.
По отношению к пациенту он был звуковым экраном, эхом из угла, речевым резонатором. А кем же он был по отношению к этим статуэткам? Или, точнее, чем они были для него, зачем он поставил именно тут это странное сооружение и почему поместил на нем тех, кто там располагался?

Сегодня, на этом этапе своего понимания природы психоаналитического таинства, я отвечаю так на этот вопрос: они были для него «фантомными пациентами», а пространство визуального подключения к ним оставалось для него тем самым «полем психотерапии», каковым оно было на всем протяжении (1908-1924) его работы во второй модели психоаналитической диспозиции – с пациентом справа и с четким разграничением зон погребальной мистики и терапевтической процедуры (о первой же, ей предшествующей, модели я расскажу чуть позже). Именно они, простые египетские «работяги», находились теперь на линии взгляда, на протяжении четырнадцати лет (1924-1938) связывавшего сидящего в своем углу Фрейда с картиной, изображавшей клиническую демонстрацию доктора Шарко. Кстати, Жан Мартен Шарко был настолько значим для Фрейда периода его клинических амбиций, что в его честь – Жаном Мартином – будущий творец психоанализа назвал своего старшего сына.
«Кушеточка», покрытая ковром, являлась, таким образом, своего рода рудиментарным отголоском прошлого, чисто терапевтического, понимания психоанализа, которое было радикально пересмотрено Фрейдом как раз в середине 20-х годов, но совсем без которого психоанализ все же был немыслим, поскольку лишался своей экспериментальной базы и превращался в беспочвенный идеологический (а то и религиозный, не случайно же в 1926 году Фрейд описывал психоаналитика как «светского священника») проект.


Подчеркивала этот «терапевтический вектор» психоаналитической процедуры еще одна группа «простых египтян» (пашущих землю, носящих воду из Нила), расположенная на той же линии фрейдовского взгляда прямо под картиной, изображавшей Шарко и творимые им чудеса.


Но во втором ряду этой группы стояли фигурки мумий. К чему бы это? А к тому, что в этот период Фрейд создал и довел до совершенства то, что я с подачи Жюли Роше называю «некропсихоанализом». Лежащий на Кушетке реальный «пациент» в данной аналитической диспозиции был допущен Фрейдом в сакральное пространство древней мистерии Исиды и Осириса, в виртуальный мир, наполняемый фантазмами Смерти как расчленения («психоанализа») и Возрождения как воссоздания из осколков (психосинтеза), расположенный в треугольнике между изображениями Храма Амона-Ра в Карнаке (на месте древних Фив) и египетского Сфинкса в долине Гизы, а также – картиной Энгра с изображением героев греческой мифо-реплики египетского «места силы» - Эдипа, беседующего со Сфинкс накануне его воцарения в Фивах. А «Градива», воплощение элевсинских мистерий Смерти-Возрождения, направляла свои легкие шаги от окончания «Via Regia», древней дороги, связывающей Долину Царей в Египте с Малой Азией и Пелопоннесом, к ее началу.


Важно отметить, что витрина, находящаяся теперь в поле зрения пациента на Кушетке (под изображением древнего Сфинкса), давала ему возможность такого путешествия, будучи наполненной крылатыми фигурками хтонических древнегреческих божеств.


Кстати, а что в этом «сакральном труегольнике», в этом «портале в Царство Осириса», делал портрет рано погибшего фрейдовского друга Эрнста фон Марксова? Интересный вопрос, но об этом как-нибудь в другой раз, зачем торопиться – у психоанализа очень много тайн и загадок, за один раз обо всех не расскажешь.


Таким образом, Дух пациента, как рассказывала Хильда Дулитл («H.D.»), проходившая анализ с Фрейдом в 1933-34 годах, каждый раз, на каждой сессии, возвращался в Храм Амона-Ра и отправлялся в сопровождении аналитика в путешествие по «Via Regia». Страдающая же его Душа, вопиющая об исцелении как освобождении от страданий, перемещалась в пространство терапии, воплощаясь, как и ментальный двойник путешествующего по Царству Мертвых мертвеца-мумии, в стоящей в изголовье Кушетки-Саркофага терракотовой фигурке. Совмещались эти пространства – древнего таинства и актуальной психотерапии – в фигуре самого Фрейда, одновременно выполнявшего две фантомные роли Проводника (Сталкера) и Иерофанта мистерии. А содержательное единство этим ролям обеспечивала их единая древнегипетская культурная почва.

Парадоксальным образом в пространстве фантазии о виртуальном путешествии по «Via Regia» пребывали реальные люди: пациент на Кушетке и аналитик в кресле за ее изголовьем. А вот в пространстве психотерапии пребывали их фантомные воплощения: сидящее на Троне древнеегипетское верховное божество (Амон-Ра) и воплощенная в фигурке простого человека Душа его пациента. Сам подбор этих фигурок и терракотовый Верблюд, расположенный в центральном фокусе их полукружия, показывают, что мы имеем дело с пространство Работы, тяжелого Труда. Целью этого труда является исполнение того главного призыва, который Фрейд сформулировал для психоанализа (и не только для него) еще в 1915 году: «Si vis vitam, para morten», т.е. «Если хочешь выжить, готовься к Смерти». Но об этом – о технологиях фрейдовского «некропсихоанализа» – я расскажу, если будет запрос, как-нибудь в другой раз. Добавлю тут только то, что странное нежелание основной и во всех смыслах подавляющей массы психоаналитиков (впервые проявившееся в 1926 году и сохраняемое до сих пор) последовать за Фрейдом в его третью и итоговую модель психоаналитической диспозиции и психоаналитической процедуры (их отказ, образно говоря, «оглохнуть на правое ухо»), грозит сегодня отбросить психоанализ на обочину помогающих практик. Почему? А потому, что сегодня мы видим массовый запрос на работу именно с аутоагрессивным саморазрушением, типа К19 и подобных ему аутоиммунных психогенных заболеваний, порожденных неумением наладить нормальные отношения с Танатосом, не предполагающие страха, боли, болезни и смерти как фактически покаянного самоуничтожения. Спрос есть, есть фрейдовские методики «примирения с Танатосом», но нет тех, кто мог бы их применять. Или хотя бы – желать научиться этому.

А вот еще один штрих этой первой предварительной «зарисовки». Отмотайте этот материал немного выше и снова посмотрите на «кушеточку» и ее обитателей. Видите одну странную деталь? Я имею в виду пучок высохших растений, который ее «украшает»… Пучок, помещенный на такую же (даже чуть большую) каменную подставку, что и остальные фигурки, что подчеркивает его статус – не украшения, а равнозначного им атрибута мистерии. Перед нами – маркер мира Смерти, атрибут могильного убранства, визуальное воплощение умирания как такового. Такие дела…

И последнее на сегодня. Причем напоследок я оставил самый сложный для ответа вопрос, связанный с символикой особого рода терапевтичности фрейдовского «некропсихоанализа».
А вопрос и вправду непрост: почему в Лондоне, куда Фрейд вывез всю свою коллекцию древностей, он, создав аналог древнеегипетской гробницы к каминном зале, объединенном с его кабинетом (его младший сын, архитектор Эрнст Фрейд, для этого даже снес стену между этими ранее отдельными помещениями, что отложило переезд семьи в новый дом), убрал от своего кресла всю эту египетскую атрибутику, а картину с Шарко повесил прямо над Кушеткой, убрав обратно в свою «погребальную камеру» изображение Храма Амона-Ра?


У меня есть ответ на этот вопрос, причем ответ очень грустный. Частично я уже ответил на него в своей июльской публикации на похожую тему «Кушетка Фрейда» - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/4393842024001411
В Лондон Фрейд приехал не «играть со Смертью в изломанные кости» в стиле гумилевского «старого конкистадора» (мы помним, что с образом конкистадора – авантюриста и открывателя новых земель – он себя в письме к Флиссу сравнивал изначально), а реально умирать.

И потому он «подсократил сказочку» психоаналитической психотерапии, выведя ее из пространства сакрального таинства. Вот вам целебная Кушетка, вот вам Шарко с его чудесами преобразования симптоматики по воле врача… Лежите, верьте в чудо и исцеляйтесь, раз уж пришли и раз уж мне, старому и больному человеку, приходится возиться с вами для зарабатывания денег (в тот период не только венские, но швейцарские его счета были заблокированы, и он вел по этому поводу обширную переписку).
А вся древнеегипетская мистика прижизненного умирания как «путешествия в Царство Осириса» переместилась в соседнее помещение – и терракотовые фигурки, и покрывала мумий, и погребальные зеркала, и его собственная Кушетка, о которой я как раз и писал, как своего рода Саркофаг, в который он все чаще ложился как бы «отдохнуть» и пребывая в котором он в итоге и покинул этот мир. Ушел в очередное путешествие и не вернулся обратно…


Он так долго, целых полтора десятилетия, примирял своих подопечных с Танатосом, учил их жить, примиряясь (во всех смыслах этого слова) со Смертью, что заслужил в итоге право сменить свою яростную танатофобию (которая изначально и подтолкнула его к созданию психоанализа) на принятие Смерти как желанного Выхода и начала нового Пути.
Тут стоило бы дополнительно поговорить и о собаке Жо-Фи, прошедшей в Лондоне карантин и вернувшейся к своей символической роли как воплощения Анубиса, бога бальзамирования и погребального ритуала, стража Врат. Причем на этот раз Фрейд отыгрывал эту мистику не в аналитической процудуре, а уже лично для себя, уйдя из жизни тогда, когда этот пес дал ему знать о том, что Весы Жизни и Смерти потеряли равновесие и склонились в сторону последней. Но об этом я уже писал в материале «Кушетка Фрейда», так что повторяться не стану, а вот о важнейшей роли этого пса в «некропсихоаналитическом» таинстве, организуемом и проводимом Фрейдом в Вене, о его особой позиции по отношению к таинственной маленькой дверце, как и о многом ином – важном и интересном – я рассказу в продолжениях этого материала.

Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ЗИГМУНД ФРЕЙД - ВЫВОДЫ, ИДЕИ, ПРОБЛЕМЫ - ERGEBNISSE, IDEEN, PROBLEME




ЗИГМУНД ФРЕЙД
ВЫВОДЫ, ИДЕИ, ПРОБЛЕМЫ – ERGEBNISSE, IDEEN, PROBLEME (LONDON, JUNI 1938)
G.W., 17, 149-152

Эти небольшие по объему записи Фрейда, которые он делал в 1938 году в промежутке между отъездом из Вены и поселением в своей лондонской резиденции, ставшей суррогатом венского «гнезда психоанализа» (кстати – как часто в нижеприведенных заметках Фрейд соединяет эти два слова «грядущее» и «суррогат»!), впервые были опубликованы в 1941 году (G.W., 17, 149–52) с немного таинственным пояснением:
Под этим заголовком помещено несколько хронологически упорядоченных записей, из которых редакторы выбрали следующие // Unter diesem Titel finden sich einige chronologisch geordnete Aufzeichnungen, aus denen die Herausgeber die folgenden ausgewählt haben.
В комментарии, сопровождающим публикацию этого материала на английском языке (S.E., Vol. 23, S. 299-300), есть еще одна подробность:
Эти краткие и не связанные друг с другом параграфы были напечатаны в конце тома посмертных работ, опубликованного в 1941 году (G.W., 17, 149–52) под заголовком «Ergebnisse, Ideen, Probleme: London, juni 1938». Заголовок принадлежит Фрейду, за исключением даты. Эти заметки вместе с двумя другими, опущенными немецкими редакторами, занимают две стороны одного листа бумаги //These short disconnected paragraphs were printed at the end of the volume of posthumous works published in 1941 (G.W., 17, 149- 52) under the heading 'Ergebnisse, Ideen, Probleme: London, juni 1938'. This heading is Freud's, except for the date of the year. These notes together with two others omitted by the German editors, occupy two sides of a single sheet of paper.

Редакторами 17 тома собрания фрейдовских работ, изданного в 1941 году, были Анна Фрейд (гл.редактор), Э.Бибринг, В.Хоффер, Э.Крис и О.Исаковер. Именно эти психоаналитики, все поголовно – выходцы из Венского психоаналитического общества и Венского института психоанализа, лично знавшие Фрейда и преданные его дочери, перебравшись в Лондон не только составили ядро «аннафрейдовского» лагеря британского психоанализа (открыто враждебного «меланиклайновскому» лагерю, объединившему выходцев из Берлина и Будапешта), но и получили от Анны право выбрать в огромной массе хранимых в семейном архиве ранее не опубликованных фрейдовских работ то, что было бы достойно публикации в последнем, посмертном, 17 томе канонического собрания его сочинений.
В этот том (и мы, несомненно, благодарны им за это) были включены и материалы по реальному вкладу Брейера в рождение психоаналитической психотерапии; и обращение Фрейда к членам масонской ложи Бней-Брит (1926) в связи с его отходом от масонской деятельности, длившейся 30 лет; и странная статья «Психоанализ и телепатия», обобщавшая те эксперименты по «непосредственному соприкосновению бессознательного», которые Фрейд проводил с Ференци и Анной во время их совместных прогулок; и знаменитый «Абрис психоанализа»; и многое другое, включая вот этот листок с записями, который они выбрали из 70 000 по большей части до сей поры не опубликованных листов фрейдовских рукописей и опубликовали. Изъяв, правда, из него два абзаца, опубликовать которые у них рука не поднялась. Что там было? Скорее всего то, из-за чего основной массив фрейдовских рукописей засекречен всерьез и надолго (недавно запрет на его публикацию продлен еще на 50 лет). Причина тут таится прежде всего в клинических записях Фрейда и его заметках, относящихся к природе и миссии клинического психоанализа. Скорее все и тут, в своих «Выводах, идеях и проблемах» он написал что-то «ненужное» его наследникам, сузившим построенный им психоанализ до одного из его приложений – психотерапевтической практики.
Точно же мы можем указать только даты неопубликованных записей, они очевидны, ведь в этих заметках, как всегда у Фрейда, есть своя структурная гармония.

Ниже следует изложение этих отрывочных фрейдовских записей – в оригинальном виде, в английском переводе из «The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud» и в моем их переводе на русский язык.
Я не стал снабжать эти материалы комментариями, которыми он у меня оброс за десятилетия периодического к ним обращения. Подумывал было соотнести здесь по датам эти фрейдовские записи с его заметками в Ежедневнике, который Фрейд вел в последние годы жизни и который был издан в Лондоне под редакцией Майкла Молнара. А также – с его письмами тех дней. Но тоже передумал – слишком сложное в итоге переплетение смыслов в итоге получается для первой публикации «Выводов, идей и проблем» на русском языке.
Но если будет желание – давайте обсудим свои варианты понимания и непонимания этих фрейдовских заметок. А для начала просто их прочитаем…

16.VI. Interessant, dass von frühen Erlebnissen, im Gegensatz zu später, alle verschiedenen Reaktionen sich erhalten, natürlich auch gegensätzliche. Anstatt der Entscheidung, die später der Erfolg wäre. Erklärung: Schwäche der Synthese, Erhaltung des Charakters der Primärvorgänge.
June 16.- It is interesting that in connection with early experiences, as contrasted with ater experiences, all the various reactions to them survive, of course including contradictory ones. Instead of a decision, which would have been the outcome later. Explanation: weakness of the power of synthesis, retention of the characteristic of the primary processes.
16 июня. Интересно, что ранние переживания, в противоположность последующим, естественным образом сохраняют весьма разнообразные реакции, в том числе и противоположные. Вместо их разрешения, которое впоследствии принесет успех. Разъяснение: слабость синтеза, сохранение особенностей первичных процессов.

12.VII. In Ersatz des Penisneides Identifizierung mit Klitoris, schönster Ausdruck der Minderwertigkeit, Quelle aller Hemmungen. Dabei — bei Fall X. — Verleugnung der Entdeckung, dass auch die anderen Frauen keinen Penis haben.
—Haben und Sein beim Kind. Das Kind drückt die Objektbeziehung gern durch die Identifizierung aus: ich bin das Objekt. Das Haben ist die spätere, fällt nach Objektverlust ins Sein zurück. Muster: Brust. Die Brust ist ein Stück von mir, ich bin die Brust. Später nur: ich habe sie, d.h. ich bin sie nicht. . . .
July 12.-As a substitute for penis envy, identification with the clitoris: neatest expression of inferiority, source of all inhibitions.
At the same time [in Case X] disavowal of the discovery that other women too are without a penis.
'Having' and 'being' in children. Children like expressing an object relation by an identification: 'I am the object.' 'Having' is the later of the two; after loss of the object it relapses into 'being'. Example: the breast. 'The breast is a part of me, I am the breast.' Only later: 'I have it'-that is, 'I am not it'
12 июля. В качестве суррогата зависти к пенису идентификация последнего с клитором выступает великолепным проявлением неполноценности и истоком всех блокировок. Одновременно – как в случае X. – имеет место отрицание того открытия, что у других женщин также нет пениса.
- «Иметь» и «быть» у ребенка. Ребенку нравится выражать отношение к объекту через идентификацию: я и есть объект. А вот обладание - это то, что приходит позже; объекту возвращается право существования после того, как был утерян. Например – грудь. Изначально грудь – это часть меня, я и есть грудь. Только позже: я владею грудью, т.е. я – это не она.

12.VII. Beim Neurotiker ist man wie in einer praehistorischen Landschaft, z.B. im Jura. Die grossen Saurier tummeln sich noch herum, und die Schachtelhalme sind palmenhoch (?).
July 12. With neurotics it is as though we were in a prehistoric landscape-for instance, in the Jurassic. The great saurians are still running about; the horsetails grow as high as palms (?).
12 июля. С невротиком - как в доисторическом пейзаже, например, в Юрском периоде. Вокруг резвятся огромные ящеры среди хвощей величиной с пальму (?).

20.VII. Die Annahme von Erbspuren im Es ändert sozusagen unsere Ansichten darüber.
July 20. The hypothesis of there being inherited vestiges in the id alters, so to say, our views about it.
20 июля. Допущение следов наследственности в Нечто меняет, так сказать, наши воззрения на него.

20.VII. Dass das Individuum an seinen inneren Konflikten zugrunde geht, die Art im Kampf mit Aussenwelt, an die sie nicht mehr angepasst ist, verdient Aufnahme im Moses.
July 20. The individual perishes from his internal conflicts, the species perishes in its struggle with the external world to which it is no longer adapted.- This deserves to be included in Moses.
20 июля. То, что индивид погибает из-за своих внутренних конфликтов, а вид – в ходе борьбы с внешним миром, к которому он более не приспособлен, стоит включить в «Моисея».

3.VIII. Schuldbewusstsein entsteht auch aus unbefriedigter Liebe. Wie Hass. Wirklich haben wir aus diesem Stoff alles mögliche herstellen müssen wie die autarken Staaten in ihren ,,Ersatzprodukten".
August 3. A sense of guilt also originates from unsatisfied love. Like hate. In fact we have been obliged to derive every conceivable thing from that material: like economically self-sufficient States with their 'Ersatz [substitute] products'.
3 августа. Чувство вины возникает из-за неутоленной любви так же, как и в случае ненависти. Из этого материала мы и вправду вынуждены производить все, что возможно, подобно «эрзац-продуктам» в экономически изолированных странах.

3.VIII. Letzter Grund aller intellektuellen und Arbeitshemmungen scheint die Hemmung der kindlichen Onanie zu sein. Aber vielleicht geht es tiefer, nicht deren Hemmung durch äussere Einflüsse, sondern deren unbefriedigende Natur an sich. Es fehlt immer etwas zur vollen Entlastung und Befriedigung — en attendant toujours quelque chose qui ne venait point — und dieses fehlende Stück, die Reaktion des Orgasmus, äussert sich in Aequivalenten auf anderen Gebieten, Absen cen, Ausbrüchen von Lachen, Weinen (Xy), und vielleicht anderem. — Die infantile Sexualität hat hier wieder einmal ein Vorbild fixiert.
August 3. The ultimate ground of all intellectual inhibitions and all inhibitions of work seems to be the inhibition of masturbation in childhood. But perhaps it goes deeper; perhaps it is not its inhibition by external influences but its unsatisfying nature in itself. There is always something lacking for complete discharge and satisfaction-en attendant toujours quelquechose qui ne venait point1-and this missing part, the reaction of orgasm, manifests itself in equivalents in other spheres, in absences, outbreaks of laughing, weeping [Xy], and perhaps other ways.-Once again infantile sexuality has fixed a model in this.
3 августа. Конечным основанием всех интеллектуальных запретов, а также – запретов в области видов деятельности, является, скорее всего, запрет детской мастурбации. Но, возможно, все тут гораздо глубже и дело не в сдерживании [желаний] внешними влияниями, а в их самой по себе неудовлетворительной природе. Всегда чего-то не хватает для полной разрядки и удовлетворения - en attendant toujours quelque chose qui ne venait point (мы всегда ждем чего-то, чего еще не было) - и этот недостающий элемент, реакция оргазма, выражается в эквивалентах в других областях: в обмороках, вспышках смеха или плача, а может еще что-то. - Инфантильная сексуальность снова стала здесь образцом.

22, VIII. Räumlichkeit mag die Projektion der Ausdehnung des psychischen Apparats sein. Keine andere Ableitung wahrscheinlich. Anstatt Kants a priori Bedingungen unseres psychischen Apparats. Psyche ist ausgedehnt, weiss nichts davon.
August 22. Space may be the projection of the extension of the psychical apparatus. No other derivation is probable. Instead of Kant's a priori determinants of our psychical apparatus. Psyche is extended; knows nothing about it.
22 августа. Пространственность может быть проекцией расширения психического аппарата. Этот вывод наиболее правдоподобен, в отличие от кантовских априорных предпосылок нашего психического аппарата. Сама психика пространна, но она об этом не знает.

22.VIII. Mystik die dunkle Seibstwahrnehmung des Reiches ausserhalb des Ichs, des Es.
August 22. Mysticism is the obscure self·perception of the realm outside the ego, of the id.
22 августа. Нечто, мистика темного самовосприятия миров, таящихся за пределами Я.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ И ХИРУРГИЯ




Буквально на днях, рассуждая здесь о наших анти-телах и анти-душах, я проговорил давно созревшую у меня мысль о том, что аналогом психоанализа в зоне телесности является хирургия. А точнее даже наоборот: психоанализ является аналогом хирургии, т.е. искусства целенаправленного рассечения (расчленения) живого во имя последующего и уже не нами проводимого целительного сращивая рассеченного.
Именно искусству хирурга уподоблял психоанализ и Фрейд, когда, неоднократно в своих докладах, повторяя классическую фразу «Лечит Бог, а мы лишь перевязываем раны», уточнял, что мы, психоаналитики, эти раны и наносим, анализируя человеческую душу, т.е. разрезая ее по-живому… Порою даже термин «вивисекция», т.е. «живосечение», употреблял по этому поводу. Отсюда, помимо прочего, вытекает его многих шокирующее требование удержания симптома и обеспечение ситуации максимально пролонгированного и максимально тотального, выходящего за пределы самой аналитической ситуации, принудительного страдания пациента в анализе. Ведь «правильно» препарировать «душу живу», решительно рассекая ее по линиям сопротивлений и подготавливая к целительному (заживляющему) синтезу, можно только так – наблюдая динамику симптома, ориентируясь на стоны и крики измучиваемого нами страдальца.
В связи с этим стоит заметить, что споры между Фрейдом и Ференци, приведшие к их итоговому разрыву, были связаны с тем, какую анестезию применять при психоаналитической «хирургии» – местную (как учил Фрейд) или же общую (на чем настаивал Ференци). Измучивать пациента, вводя его в измененное (регрессивно-инфантильное) состояние психики, но оставляя ему способность страдать от душевной боли, либо – изнеживать его, убирая симптомы и вводя в блаженную младенческую регрессию. Ковыряться в его ранах, разрезая и углубляя их, или успокоительно дуть на эти раны, нашептывая ласковые слова. По-отцовски сурово шлепать по болезненным местам нашкодившего Ребенка, или по-матерински нежно убаюкивать хнычущего Младенца. Жестоко фрустрировать и холодно отзеркаливать сконцентрированные в симптомах желания пациента, или же проводить «анализ» в атмосфере эмпатии и принципа удовольствия, практикуя объятия и поцелуи (Фрейд как-то даже съязвил, что терапия по Ференци, где был еще и взаимный анализ, в итоги превратится в вариант обоюдного петтинга, что несомненно прибавит психоанализу популярности, но полностью лишит его если не терапевтического смысла, то его оправления как пути к целительному психосинтезу). И на возмущенные причитания Ференци, наиболее четко проявившиеся в его предсмертном «Клиническом дневнике»: как может подняться рука резать Душу-Младенца, насосавшегося материнского молока, затихшего  и крепко заснувшего у материнской груди? не нужно этого делать, пускай спит и видит утешительные сны, Фрейд отвечал резко и возмущенно: здрассьте пожалуйста – так зачем тогда мы вообще её на этот хирургический стол уложили? без анализа, без хирургического расчленения души, не будет и синтеза, т.е. ее обновления, а без мучений, без длительного наблюдения за симптомом и без стимулирования сопротивленческих конвульсий, мы просто не будем знать – куда втыкать скальпель анализа и как резать живую душу… Короче, если у тебя в руках не острый скальпель, а теплая бутылочка с молоком и надетой на нее соской, то ты не психоаналитик, т.е. не «психохирург», не расчленитель душ. Возможно, ты – психотерапевт, ведь доброе слово и ласка несомненно терапевтичны; но психоанализ и психотерапия есть занятия хотя и похожие по целям, но принципиально различающиеся по средствам их достижения. В своих работах по технике анализа Фрейд неоднократно противопоставляет друг другу «интересы лечения» и «интересы дела», отдавая последним безусловное предпочтение.

Стоит тут вспомнить и отечественных символистов, «певцов Сна и Смерти», создавших на базе собственного самоанализа и практики тестирования его результатов на пространстве художественной культуры оригинальную и во многом созвучную фрейдовскому психоанализу концепцию Бессознательного, а также – катарсическую технику работы с ним, называли эти техники «анатомическим театром Души». Вскрывая тем самым главную методологическую проблему любого вида аналитического подхода к целевой трансформации психического: как можно расчленять (анализировать) живое? При чем не в себе (тут все понятно, хотя и не просто: ковыряться в своих ранах и терзать себя в поисках внутренней опоры для изменения – это если не нормально, то хотя бы оправданно), а в другом, причем в другом, пришедшим к тебе как раз за утешением, а не за мукой. Пришедшем на расслабляющий массаж, а попавшим на хирургический стол. Это не просто проблема, это наше главное затруднение, неразрешенность которого делает психоанализ невозможным. Именно поэтому мы и работаем с переносом, формируя инфантильные зависимости. Именно поэтому самой сложной и самой главной задачей психоаналитической техники является задача удержания пациента в анализе.

Сегодня, в очередной раз и по очередному поводу вспомнив об этой хирургической метафоре, я вспомнил недавний разговор со своим давним другом, детским хирургом, юбилей которого мы весело праздновали недавно на Куршской косе. Я и не собирался так перегружать преамбулу к этому воспоминанию, не собирался так много писать о психоанализе как психохирургии. Но что поделаешь – базовые психоаналитические метафоры нескончаемо продуктивны; стоит их тронуть и такая метафора, подобно буддийскому молитвенному барабану, порождают вокруг себя все расширяющееся и не имеющее предела своему расширению облако смыслов.
Так вот, в этом разговоре мы, уже утомленные торжеством, умиротворенные закатом и вдохновленные волшебной силой алкоголя, внезапно поговорили о Боге. О том, как хирург, восстав против воли таинственной и вроде бы неодолимой силы, приговорившей к смерти младенца, скажем, родившегося без прямой кишки, рукотворно сотворяет то, в чем этому новорожденному отказал Бог, решивший по неизвестным нам причинам пресечь эту линию человеческих жизней. Сотворяет и тем самым меняет как настоящее, так и будущее людей, пуская жизнь по новому руслу. Это был очень серьезный, очень радостный и очень печальный разговор, который я не тут стану пересказывать. Для меня важнее было его послевкусие, о котором я как раз хочу рассказать. Я в ходе той нашей беседы больше слушал своего друга, чем говорил, причем слушал даже не его слова, он вообще немногословен, а его молчание. Слушал и чувствовал, как и во мне поднимается волна тревоги и сомнения, волна, смывающая привычную психоаналитическую гордыню и обнажающую ту темноту, которая таится под нашим психоаналитическим зданием, темноту, в которую мы погружаемся, когда начинаем задавать себе «крайние» вопросы.
Эти вопросы нельзя задавать себе в одиночестве, тут нужен собеседник… Вот я и спрашиваю вас, мои читатели и собеседники, в какой мере и мы, психоаналитики, дергаем Бога за бороду, вторгаясь в Его планы и посягая на Его прерогативы? Не переходим ли мы тут границу дозволенного? Одно дело ведь, повторяя фрейдовский опыт, уловить грань опыта «нуминоза» как непосредственного соприкосновения с божественным в себе и научиться в самоанализе балансировать на этой грани между сном и бодрствованием, обретая только здесь доступные ресурсы. Возможно, что и следующий наш шаг вполне безгрешен: помочь другому подойти к этой грани, не сорвавшись в пропасть телесного  и/или  психического саморазрушения, и зависнуть там, балансируя над этой пропастью и  опираясь на нашу дружескую руку. Но ведь мы идем еще дальше, мы полагаем, что можно поставить себе на службу ту Высшую силу, которая не только создала нас по своему образу и подобию, но и еженощно, отключив наше Я и наше сознание, воссоздает изначальную целостность нашей души и нашей телесности, разорванную дневным опытом, гармонизируя их друг по отношению к другу. Полагаем, что можно профессионально, т.е. за деньги, брать на себя кощунственную и одновременно запредельно ответственную задачу играть роль «божественных подмастерьев», которые искусственным образом расчленяют (т.е. анализируют и фрагментируют) человеческие души с целью повлиять на  результат божественного синтеза. И знаем, хотя и думать в эту сторону опасаемся, что Зигмунд Фрейд, первым ступивший на этот путь и первым провозгласивший эту дьявольскую задачу, завещал нам идти еще дальше: досконально понять и смоделировать эту божественную миссию сновидческого психосинтеза, а потом – отбросить ее в сторону и подменить своими методиками и техниками, взяв под контроль человеческую жизнь от рождения до смерти. Стать служителями в новой Церкви, где поселится новый Бог, но уже не традиционный, а рукотворный и искусственный, сконструированный по образу и подобию наших комплексов и уязвимостей, страхов и тайных желаний. А какие еще может быть Бог, сотворенный, по замыслу Фрейда, на экспериментальной площадке клинической работы с психическими заболеваниями?
Такие вот зловещие и угрюмые мысли, как воры ночью в тихий мрак предместий, залезают мне в голову в предсонные часы и чего-то требуют… После сна, когда я работаю, проснувшись как обычно в 4 утра, они исчезают, вытесненные стройной логической вязью и позитивом красочных метафор. Утром я чувствую, что божественное БСЗ-е изощрено, но не злонамерено, что оно хочет быть понятым. Осталось только понять – зачем… А вот по вечерам я в этом сомневаюсь.
А у вас, друзья и коллеги, такое бывает?

P.S. Раз уж мы заговорили о Боге, то стоит посмотреть и в сторону священников как наших смежников в деле подлинного, а не наукообразного, «душеведения» и подлинного, а не мимикрирующего под медицину, «душевспоможения». Смежники, и прежде всего – христиане, также начинали с анализа сновидений, с катарсической проработки бредовых «видений» (одно Откровение Иоанна чего стоит) и с чудес индивидуальной и групповой психотерапии, описаниями которой наполнены Евангелия. Они также анализировали, расчленяя души и выявляя патогенные желания и аффекты, и так же формировали любовный трансфер для удержания паствы в анализе (об этом говорят прежде всего послания Апостола Павла, самого почитаемого Фрейдом новозаветного персонажа). Но затем их цель была достигнута, была сформирована и закреплена целевая модель души, которую следует изначально формировать (Фрейд называл эту процедуру «психоаналитической прививкой»), а далее – лишь укреплять; и потому священники именно «укрепляют» душу, а не стимулируют ее трансформацию. Период психотерапевтических чудес у них давно уже закончился, сменившись периодом обыденной церковности, т.е. массовой социальной работы. И тогда, как констатировал Фрейд, живший в их душах Бог умер…
Как мы помним, в 1926 году Фрейд настаивал на том, что аналитическая (психохирургическая) работа себя исчерпала, у нас уже есть понимание всей совокупности «желаний БСЗ-го» и техники целевой психокоррекционной работы по максимально точному исполнению этой божественной воли. И потому нам пора сделать свой целью не анализ, а целевой психосинтез, ранее пускаемый «на божественный самотек», так что «психоаналитическое движение» следует переместить с медицинских путей на социокультурные (он даже объявил о новой модели психоанализа как массовой светской Церкви типа Армии Спасения). Случись это тогда, многих ужасов, и прежде всего в активно «психоанализируемых» странах, т.е. в Австрии и в Германии, удалось бы избежать. Но по ряду причин, прежде всего – из-за яростного сопротивления психоаналитиков-врачей, не случилось…
Так что сегодня, имея в виду опыт смежников и желая его повторить столь же успешно (поначалу ведь он был более чем успешен) и с такой же по длительности перспективой целевой работы с «идеальной иллюзией», мы снова ушли в хирургические операционные. Почему мы туда ушли? Потому что прошлые рабочие гипотезы и производные от них психоаналитические мифы («целевые иллюзии») рухнули, естественный синтез дает совсем иные результаты, чем еще пару десятилетий тому назад (а о синтезе фрейдовских времен и говорить не стоит), а стандартные лекала расчленения душ этому новому синтезу не способствуют, а все более и более ему мешают. Зачем мы туда ушли? А затем, чтобы «вымучить» у нового поколения пациентов тайну целительного (или хотя бы – не патогенного) состояния души, которое далее можно будет уже просто воспроизводить, закрепив его в символике культуры. Культуры, которая уже растет вокруг нас и которая в нас врастает, но в которой пока еще нет Бога. Так что надо снова резать
Но это уже совсем другая тема для другого, хотя и не менее серьезного, разговора.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ЗИГМУНД ФРЕЙД И ЛЕВ ШЕСТОВ: ПСИХОАНАЛИЗ КАК ПРИКЛАДНОЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЕ…



Недавно, будучи в гостях на ФБ-странице у коллеги Ирины Золотаревой и обсуждая там идею о «научном статусе» психоанализа, я вспомнил и процитировал соответствующие мысли Сергея Аграчева, который в 1996 году описал психоанализ как утерянное в западной культурной традиции и сохраненное на Востоке практическое (прикладное) философствование. Утерянное, кстати, одновременно с установлением господства христианской культурной доминанты, в которой «прикладная философская мудрость», ранее лежащая в основании и западной цивилизации, сменилась «прикладной верой», т.е. церковностью. А до того, в дохристианскую эпоху, все было иначе: вспомним хотя бы Сократа с его беседами с клиентами, уложенными на кушетки и говорящими все, что им в голову приходит под лозунгом «Познай самого себя!», или – прихрамовые мистерии, где велась похожая, но уже групповая работа. Христианская Церковь, уничтожив конкурентов, вобрала в себя эти практики индивидуальной (исповедь) и групповой (храмовые службы и таинства) психорегуляции, но на пороге XX века явным образом исчерпала изначально разрабатываемый ею ресурс «первородной вины». А точнее, по Фрейду, перестала этот ресурс терапевтически купировать, начав его навязывать в качестве потенциально патогенного фактора, превратившись из целительницы людей (вспомним – сколько описаний великолепных по эффективности психотерапевтических кейсов содержится в Евангелиях) в их мучительницу, которая бередит их раны, но уже их не исцеляет.
Но свято место пусто если и бывает, то ненадолго, ведь его пустота пугающа и чревата тем, что цивилизационное здание, стоящее на пустоте и поддерживаемое лишь верой в традицию как иллюзорную опору, внезапно рухнет в пропасть архаики вместе с населяющими ее людьми. Опыт германского нацизма и итальянского фашизма показали, что такое более чем возможно. И потому Фрейд, призывавший в 1927 году коллег активно «рыть» под зданием европейской постхристианской цивилизации, вычищая труху оттуда, где некогда был фундамент, и не обращая внимание на то, что в этом здании живут люди (они, мол, еще спасибо скажут за такую «фундаментальную реновацию»), в том же году описал идеальную модель психоанализа как новой, но уже светской, Церкви с миссией наподобие «Армии спасения». А психоаналитика-практика описал как социального работника, по сути – как светского («мирского») религиозного активиста.
Напомню, кстати, что подобного рода метафоры он использовал в своей книге – «Die Frage der Laienanalyse» (по английски – «The question of lay analysis»); а «Laie» в немецком языке имеет три значения: неспециалист, профан и … мирянин. В английском же языке «Lay» - это только «мирской», без вариантов, так что супруги Стрейчи, фрейдовские переводчики и анализанды, дают нам тут понять, что о своих коллегах – не врачах Фрейд не мог писать как о непрофессиональных профанах, а там более – вынести такую их оценку в заголовок посвященной им книги… Т.е. в психоанализе как в войске, идущем в крестовый поход (а Фрейд очень любил это сравнение), должен быть как «авангард» в виде религиозно-монашеского ордена, по модели которого они с Ференци, как известно, создали IPA как организацию, ориентированную на подготовку аналитиков-клиницистов и контроль за их практикой, так и «основное войско» – масса «воцерковленных мирян», работающих везде, где вера в БСЗ рождает чудеса трансформации: в социальной работе, в воспитании и образовании, в художественном творчестве, ориентированном на катарсис, в управлении группами и организациями, в масс-медиа, в публичной политике, и пр. Причем, говоря о чудесах, я не преувеличиваю: Фрейд в той же работе о «мирском психоанализе» описал психоанализ как «колдовство», которое лишь в силу своей длительности теряет видимость чуда – т.е. не выглядит чудом, им тем не менее по сути являясь.

Все это нам знакомо и понятно, если мы по «фрейдовской тропе» входим в психоанализ как в особый тип творческого самопознания в измененных состояниях психики, получаем там ресурсы для эффективной работы с другими людьми (прежде всего – для антикризисного управления ими) и используем эти ресурсы в разнообразных социально-гуманитарных практиках (включая сюда, конечно же, и психоаналитическую психотерапию).

Непонятно тут другое. И именно для предъявления вам этой «непонятки» и обсуждения ее причин и ее смысла я и написал все, вами здесь и сейчас читаемое.
Непонятно – почему Фрейд, критикуя христианство и наглядно противопоставив христианскому церковному культу психоаналитические ритуалы служения БСЗ-му, не вернулся (и не вернул нас – своих последователей, прилежно шагающих по его следам) к дохристианским практикам практического (прикладного) философствования: к мудрости досократиков, к метапсихологии Гераклита, к кушетке Сократа, к платоновским трансформационным (и терапевтическим) диалогам, к неоплатоникам, рассуждающим о природе сверхдетерминирующего нас и принципиально непознаваемого нами Абсолюта (БСЗ), и пр. Ведь мы знаем – по его переписке с Вильгельмом Флиссом, что именно философствование было его юношеской страстью, к ресурсам которой он как раз и обратился в 1895 году, окончательно отбросив нейро-физиологические проекты и начав строить психоанализ как исследование, основанное на чисто философских спекуляциях об «истинно реальном психическом». Т.е. о БСЗ-ом, которое принципиально не представлено в нашем обыденном опыте, которое не может стать предметом естественнонаучных исследований, но природу которого можно спекулятивно умопостигать и моделировать.
Не удержусь тут от цитаты из знаменитого фрейдовского письма Флиссу от 01.01.1896 года: «Я вижу, как ты окольным путем медицины стремишься достичь своего идеала, а именно физиологического понимания человеческого существа; тогда как я тайно лелею надежду достичь теми же самыми путями моей первоначальной цели — философии. Ибо это была моя самая ранняя цель, проявившаяся еще тогда, когда я не знал, зачем живу в этом мире…».
В Венском университете Фрейд, до того просто увлекавшийся философией и зачитывавшийся трудами Гете и Фейербаха, участвовавший в кружке гимназистов, которые изучали книги Шопенгауэра и переписывались с Ницше, прошел многолетний и очень качественный философский тренинг у профессоров Гомперца и Брентано, несколько лет посещая не только все их лекции и семинары, но и бывая у них дома на вечерних занятиях с наиболее продвинутыми учениками. Поэтому он так долго колебался: какую степень получать – философскую или медицинскую, что, вкупе с полугодичной военной службой, на протяжении которой он переводил философские труды Милля, продлило его университетское обучение на два дополнительных года. В итоге он все же выбрал стезю естественнонаучных исследований психики, доступных только обладателю диплома врача, но запомнил лекции Теодора Гомперца о том, как античные философы занимались психотерапией как прикладной формой философствования. И позднее перейдя из естествознания в сферу психотерапевтической практики, начал эти методики понемногу реконструировать.
После же 1923 года, как он пишет в Послесловии (1935) с своему «Автопортрету», осмыслив опыт мировой войны и глобальной пандемии, чудом пережив первую онкологическую операцию, лично соприкоснувшись со Смертью и умиранием, Фрейд окончательно вернулся к модели такого прикладного философствования, ориентированного на трансформационные социокультурные практики, отбросив уже ставшие излишними клинические эксперименты и сделав эту модель фундаментальной основой, своего рода – «красной нитью» психоанализа: «Линии развития, ранее сплетавшиеся, начали расходиться, интересы, возникшие в более поздний период, отступили на второй план, а первоначальные увлечения стали снова преобладать… Пройдя долгий окольный путь через естествознание, медицину и психотерапию, я вернулся к тем проблемам культуры, которыми был увлечен в юности, когда мое мышление только еще пробуждалось».

И вот теперь – ВОПРОСЫ В СТУДИЮ…
Почему, став подобно другому «особо приближенному» ученику Брентано – Францу Брентано, автором оригинальной и глубокой модели философствования, Зигмунд Фрейд так стыдился этого и с такой тщательностью это скрывал? Почему даже в процитированном выше тексте 1935 года, явным образом говоря о возвращении к своим юношеским философским увлечениям, он так и произносит публично слова «философия»?
Почему он сделал все возможное и невозможное для того, чтобы убедить принцессу Мари Бонапарт, купившую по случаю за 100 британских фунтов оригиналы фрейдовских писем Флиссу, где он многократно признавался в своей страсти к философии и последовательно описывал усилия по построению собственной модели философствования, немедленно эти письма уничтожить (чего она к счастью не сделала)?
Фрейд часто высказывался по поводу своей философии в письмах и беседах с особо доверенными учениками и анализандами. Вот как звучит, например, его соответствующее признание в мемуарах Хильды Дуллитл («H.D.»): «Психоанализ – это не медицинская панацея. Мои открытия стали основой для весьма серьезной философии. Очень немногие заметили это, и мало кто из них оказался способен ее понять». Так почему же он так и не опубликовал ни одного философского произведения? Хотя, по своему собственному признанию (опять же – в письмах и только в письмах), часто включал в свои работы «философские главы», типа 7-го раздела «Толкования сновидений» и ему подобных «темных» текстов. А семь метапсихологических статей, написанных в 1915-19 годах и посвященных именно философским основаниям психоанализа (включая работу о сознании) он просто уничтожил, так и не решившись их опубликовать…
Почему он, явно будучи философом и по стилю и по содержанию мышления, неоднократно (по моим прикидкам – более двух десятков раз) уничижительно высказывался в своих печатных работах о философии как психотическом симптомокомплексе, а о философах как страдающих им нездоровых людях, регрессивно воспроизводящих культуру архаических магических практик, основанных на фантазме «всемогущества мысли»?
Ну и так далее…

Я часто размышлял над этими вопросами и наедине с собой, и публично, много лет читая лекционный курс по «Философскому психоанализу». На этот раз эти мои размышления и вопрошания по поводу парадоксов фрейдовского философствования были спровоцированы очередным столкновением с подобного рода фрейдовскими «антифилософскими заклинаниями» (типа – «Чур меня, обожаемая мною философия!».
Дело в том, что сейчас я работаю с материалами о Максе Эйтингоне (1881-1943), готовясь к его грядущему юбилею и готовя вам всем подарок на этот юбилей.
Эйтингон был не просто главным спонсором психоанализа (после смерти Антона фон Фройнда), содержавшим за свой счет психоаналитические институты, поликлиники с бесплатным приемом и психоаналитическое издательство, но и близким другом Фрейда, фактически – членом Семьи, конфидентом и единомышленником, единственным членом Тайного Комитета, который был туда принят в 1918 году по личной просьбе Фрейда (передавшим при этом Эйтингону свое личное Кольцо с головой Юпитера и тем самым выделившим его в этом психоаналитическом Политбюро как первого среди равных). Они часто встречались, когда Эйтингон бывал в Вене, прогуливались по Рингу (эти прогулки были «засчитаны» Эйтингону как первый в истории «учебный анализ»), беседовали о тех фрейдовских идеях, которые тот не решался сделать публичными. В берлинском доме Эйтингонов для Фрейда и членов его семьи были выстроены специальные апартаменты (чаще ими, правда, пользовался не сам Фрейд, а его дочь Анна).
Эйтингон был для Фрейда идеальным собеседником; в отличие от Ранка и Ференци, двух других фрейдовских конфидентов и компаньонов по прогулкам, он абсолютно боготворил своего Учителя и принимал, не споря, любые его идеи. А с другой стороны Макс Эйтингон, как и Фрейд, в медицину пришел из философии, проучившись несколько лет на философских факультетах Гейдельберга и Марбурга (в последнем он целый год слушал лекции и проходил семинары у самого Германа Когена, основателя марбургской школы неокантианства), и потому без труда понимал природу и смысл фрейдовского философствования как попытки описания БСЗ-го как внеопытного Абсолюта на пересечении линий неокантианства, прагматизма, постницшеанских концепций «философии жизни» и постбрентановских концепций интенциальности. Больше, пожалуй, во фрейдовском окружении не было никого столь подходящего для обсуждения подобного рода мыслей и гипотез.
В окружении же самого Макса Эйтингона было много философски одаренных людей, чаще всего – как и он сам – выходцев из России, среди которых особо выделялся Лев Шестов (1866-1938), с которым Эйтингон часто встречался: как у себя в Берлине, так и в Париже, где Шестов проживал в эмиграции.
В одном из своих писем начала 20-х годов Шестов пишет: «Часто вижусь с Эйтингоном. Познакомился с его женой, очень милые люди. Дал мне читать статью Фрейда – много интересного и значительного. Я сказал Эйт<ингону>, что жаль, что Фрейд стал врачом – не философом, ибо, если бы у него не было специальных задач, связанных с медициной, его смелость и наблюдательность могли бы привести к очень интересным открытиям. А он мне сказал, что если бы Фрейд знал меня, он пожалел бы, что я – не врач. Но, я думаю, что я ближе к истине. Правда, я читал только те статьи Фрейда, которые к медицине не относятся, ибо в медицине мало мог бы разобраться. И с Эйтинг<оном> мы больше беседуем об самых общих вопросах психоанализа – и Oedipus-Komplexus в наших разговорах уходит на последний план…».

В 1929 году Шестов публикует книгу «На весах Иова. Странствия по душам» и по просьбе Эйтингона посылает экземпляр Фрейду. Эта книга как нельзя лучше подходила для подобного подарка, ведь в ней поднимались самые главные вопросы философствования об Абсолюте (Боге, БСЗ-ом, и пр.): как может человека «препираться» с Богом и стоит ли ему делать это вообще? каковы границы человеческой свободы, если она вообще существует? как освободиться от власти «общеобязательных (априорных) суждений», которые заслоняют от нас Истину? возможно ли вообще получить ответы на такие вопросы?
К тому же в этой книге впервые, насколько я могу судить, подвергнута разбору феноменология Гуссерля, бывшего, как и Фрейд, учеником и последователем Франца Брентано. Т.е. показано направление тех исследований, которые и Фрейда могли бы привести к «очень интересным открытиям», если бы он не погряз в решении «специальных задач, связанных с медициной».

В июне того же 1929 года Шестов пишет Эйтингону с определенным недоумением о фрейдовской реакции на получение книги: «На днях получил два письма: от Гуссерля и от Фрейда. От Гуссерля обстоятельное и очень любопытное: я Вам покажу, когда будете в Париже. А от Фрейда только официальная (не его рукой написанная) открытка, подтверждающая получение книги и выражающая благодарность. Любопытно, станет ли он читать эту книгу…».
Книгу Фрейд прочитал, но вот что он написал Эйтингону о своей реакции на прочитанное: «Я прочитал эту книгу не отрываясь, но так и не смог понять позицию автора… Скорее всего Вы не можете себе даже вообразить, насколько чуждыми кажутся мне все эти философские повороты мысли. Единственное чувство удовлетворения, которое они мне дают, заключается в понимании того, что я не принимаю участия в столь жалкой потере интеллектуальных сил. Философы, без сомнения, считают, что такими исследованиями они способствуют развитию человеческой мысли, но каждый раз за ними скрывается какая-либо психологическая или даже психопатологическая проблема».
Отмечу тут, что подобного рода полемический прием (вообще-то запретный в психоанализе), когда оппонента отбрасывают в сферу психопатологии клеймят диагнозом, Фрейд применял только по отношению к самым опасным своим врагам, которые до того были близкими друзьями (так было с Юнгом, Адлером, Ранком и прочими «падшими ангелами» психоанализа. Как в этот ряд попали философы, причем не персонально, а всем скопом?

У меня есть две взаимосвязанных версии этой фрейдовской странности, этой его постоянной борьбы между тайной философофилией и манифестируемой философофобией.
Прежде всего напомню, что, как мы знаем из переписки Фрейда с его гимназическим приятелем Зильберштейном, изначально в философию будущий основоположник психоанализа входил под влиянием идей Гете и Фейербаха (последнее влияние он пронес через всю жизнь, чуть ли не ежедневно открывая потертый томик «Фауста», чтобы посмотреть – а что Старина думал и писал по тому или иному поводу). Любимая же фрейдовская цитата из «Фауста», которую он сделал своим девизом и которой он завершает свой трактат «Тотем и табу», звучит так: «В начале было Дело». Именно к этой универсальной мудрости приходит доктор Фауст, размышляя о том, как можно понять начальную фразу Евангелия от Иоанна – «В начале было Слово». В этом же направлении мыслил и Фейербах, особенно – в серии трактатов о критике спекулятивной метафизики и задачах «реформе философии» (1939-1842). В работе «Основные положения философии будущего» Фейербах даже сформулировал свой «категорический императив», ставший для Фрейда руководством к действию: «Отсюда вытекает следующий категорический императив: не стремись быть философом вразрез с человеком, будь только мыслящим человеком; рассуждай не как мыслитель, то есть опираясь на вырванную из полноты реального человеческого существа способность, по существу изолированную; рассуждай, как живое, реальное существо, … мысли в бытии, в мире, как его член, а не в пустоте абстракции…; тогда ты можешь рассчитывать на то, что твои мысли составят единство бытия и мышления».
В своих «Тезисах о Фейербахе» Карл Маркс, так же как и Фрейд интеллектуально сформировавшийся на фейербаховской критике спекулятивной метафизики (поэтому так естественны и так продуктивны любые формы фрейдомарксистского синтеза), следующим образом сформулировал главный завет Фейербах: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».
Фрейд всецело разделял этот критический пафос Фейербаха и его ориентацию на «практическое философствование» как основу социокультурных преобразований (в психоанализе – «терапии культурных сообществ»). Правда, в отличие от марксизма, «фрейдизм» как идеология социокультурного реформаторства (активно развиваемая и реализуемая, кстати, в 20-е годы в Советской России) опирается не на политэкономию и идеологию революционной борьбы, а на глубинную психологию (за это особое спасибо Францу Брентано, обосновавшему статус психологии как сферы практического развертывания «практического философствования») и идеологию реформаторского сотрудничества с власть имущими. Но это уже детали, а в целом для Фрейда, как и для Маркса, действие и порожденное именно действием изменение были важнее любых словесных игр, к разряду которых они как раз и причисляли всю тогдашнюю (и классическую, и постметафизическую) философию, а также – всю тогдашнюю спекулятивно-абстрактную, основанную не на практике, а на иллюзиях и фантазиях, идеологию. С рецидивами последней, принимающей все более и более радикальные и деструктивные формы, мы и сегодня сталкиваемся чаще, чем хотелось бы, так что ее традиционная психоаналитическая критика более, чем актуальна.
Отсюда проистекают все фрейдовские критические нападки на институциализированных (профессиональных) философов, которые, по его убеждению, не имея прикладных форм апробации своих гипотез, занимаются лишь «играми разума». Придавая же этим играм научную значимость такие философы как раз и демонстрируют ту самую архаическую веру в магию слов и всемогущество мысли, которую Фрейд классифицировал как психотический симптомокомплекс. Бывало, правда, что он находил философов, абсолютно конгениальных себе по идеям и методологии; таковыми, в частности, для него были Теодор Липпс и Ипполит Тэн (с первым он настолько духовно сроднился, что в письмах часто употреблял формулу «мы с Липпсом», а по модели, предложенной вторым в качестве алгоритма «практического философствования», выстроил свою метапсихологию). В таком случае Фрейд активно заимствовал чужие идеи (особенно это заметно в случае работы Липпса 1896 года «Понятие бессознательного в психологии»), трансформируя их при этом в отсутствующие в оригинале исследовательские программы и реформаторские социокультурные проекты (типа антисионистского проекта «Моисей-египтянин»). Делая это, он много писал о таких заимствованиях в письмах (особенно – Флиссу, Юнгу, Ференци и Эйтингону), но никогда не признавался в этом публично, чтобы не быть заподозренным в том, что он «тоже из этих – из философов».
Открыв присланную ему книгу Льва Шестова, Фрейд несомненно согласился с обоими ее эпиграфами: и из Книги Иова – «Если бы взвешена была горесть моя, и вместе страдание мое на весы положили: то ныне было бы оно песка морей тяжелее», и из сочинения неоплатоника Плотина – «Великая и последняя борьба ждет человеческие души». В этот период – между «Будущим одной иллюзии» и «Неудовлетворенностью культурой» – его терзали такие же апокалиптические предчувствия. Но перейдя от эпиграфов к тексту и прочитав первый абзац, Фрейд обнаружил, что имеет дело с произведением традиционного философа, оторванного от реальности и увлеченно играющего словами и цитатами. В этом абзаце Шестов приводит известную притчу о мудром Фалесе, отце античной философии: «Вспоминается старое, всем известное, но всеми забытое предание. Умная фракиянка, которая видела, как искавший небесных тайн Фалес провалился в колодезь, искренне хохотала над старым чудаком: не может разглядеть, что у него под ногами, и воображает, что разглядит, что на небе…» (в российской литературной традиции эта притча более известна по басне Крылова «Огородник и философ», заканчивавшейся чеканной фразой «А филосо́ф – без огурцов!»).
Шестов естественным для себя образом встает на защиту Фалеса; ну а Фрейд изначально стоит на позиции «умной Фракеянки» и «трудяги Огородника». Он полагает, что тот, кто не смотрит под ноги, кто не умеет ориентироваться в нашем мире, тот ничего не найдет и в иных мирах…  Отсюда его резкость в оценке книги, которую он, тем не менее, прочел не отрываясь, за один присест. Фрейд обожал философствование, даже в таком его – традиционно метафизическом – виде. Но при этом активно отгораживался от него как от опасной болезни, полагая, что творцы философских систем, легко объясняющие все в этом мире, суть лишь хорошо социализированные психотики, выдающие свой более или менее систематизированный бред за истину. Даже там, писал он неоднократно (в частности – в «Очерке истории психоаналитического движения»), где эти странные люди открывали то, что он нашел в результате практической работы (чаще всего «психоаналитические идеи» находили в произведениях Шопенгауэра), это были всего лишь их интуитивные озарения, требующие тщательной проверки и обоснования.
И потому свою последнюю большую книгу, своего рода – завещание, опубликованное уже посмертно и названное им «Абрис психоанализа» («абрис» - это контурная схема, основанная на достоверных координатах нескольких точек, по которой можно прокладывать маршрут в неизведанное при отсутствии карты), он начинает с такой вот четкой и продуманной фразы, обозначающей отношения психоанализа и философии: «То, что стало основной предпосылкой психоанализа [речь тут идет о гипотезе существования «бессознательного психического»], является предметом обсуждения в сфере философского мышления, но правомерность ее подтверждается исключительно его собственными практическими результатами».


Это – первая версия. Вторая, пожалуй, не может быть так полно развернута в публичном пространстве, где не все читатели доброжелательны и снисходительны к первоистокам психоаналитичности. А мне не хочется затевать тут дискуссию, невольно обнажая наготу нашего психоаналитического Праотца.
Но я все же обозначу ее контуры (все тот же «абрис»). Феномен юношеской страсти к философствованию (хорошо знакомый и мне самому, уже в старших классах школы не расстававшемуся с синим томом асмусовской «Античной философии»; увы – соответствующий том Гомперца в советское время нам был недоступен) тоже ведь не случаен и весьма симптоматичен. И те диагнозы, которыми Фрейд так щедро осыпал философов, явным образом производны от его собственного самоанализа. Особенно в той его части, где он вскрывает причины и последствия своего разрыва с Флиссом.
Пожалуй, достаточно для пояснительного «абриса». Все, кто «в курсе», поняли, о чем я тут намекаю, а кто «не в курсе», но интересуется первоистоками психоанализа и психоаналитичности, меняйте курс и догоняйте… Такой знание нужно получать самостоятельно на входе в психоанализ черед идентификацию с Фрейдом. Другого входя сюда просто не существует…

P.S. Не могу не отметить в дополнение к сказанному, что и сама формулировка приведенных выше критических замечаний, родившихся у Фрейда по прочтению книги Шестова, весьма характерна. Он выражает удовлетворение по поводу того факта, что сам он не принимает участия «в столь жалкой потере интеллектуальных сил». Он и вправду рад этому, ведь все могло сложиться иначе и он, со своими юношескими философскими восторгами, не встреться на его пути книги Гете и Фейербаха, а потом – обучение у Брентано, мог бы стать системным метафизиком, каким-нибудь неокантианцем, читающим лекции в университете, играя словами и полагая, что тем самым способствует «развитию человеческой мысли». Тут ему просто повезло, хотя на нейрофизиологические иллюзии он потратил-таки годы жизни и, ознакомившись в 20-е годы с трудами И.П.Павлова, написал, что сожалеет о том, что не прочитал их ранее, поскольку это сэкономило бы ему не менее 5 лет, напрасно потраченных на бесперспективные исследования в лабораториях Брюкке и Мейнарта. Для него – бесперспективные, хотя некоторые исследователи отстаивают именно фрейдовский приоритет в открытии нейрона. Там и помимо нейрона было много чего интересного, но к исследованию природы психического все это никакого отношения не имело…
И потому в своем завещании, в «Абрисе психоанализа», он на первой же странице предупреждает своих последователей и о второй опасности, им грозящей, фактически воспроизводя метафору Сциллы и Харибды. Избежав искусов философии, следует уклониться и от прельщения нейронауками. Вот как звучит продолжение первого абзаца переданного им своим последователям «Абриса»: «О том, что мы называем своей Душой (Psyche), или – психической жизнью (Seelenleben), мы можем четко судить в двух сферах: во-первых, в представлениях о телесном органе и месте действия – мозге (нервной системе); а во-вторых, в представлениях об осознаваемых нами [психических] актах, которые даны нам непосредственно, и которые невозможно подвести под то или иное описание. Все, что расположено между этими сферами, нам неведомо; не существует связи между этими конечными пунктами нашего знания [о психике]. Но если бы эта связь и существовала, то в лучшем случае была бы зафиксирована точная локализация процессов сознания, что не привело бы к пониманию их природы».

P.P.S. Уже написал вроде все, что хотел, отправился в ФБ-ленту, чтобы разместить там ссылку и вывались все это на ваши головы, и вдруг навстречу мне – вот такая цитата из Бибихина, из его «Философии Своего»: ЛЮБОВЬ к бездне – это то расположение, склонность, филия, которая входит в имя «философия».
Пожалуй, эта фраза выражает все, что я тут понаписал… Разве что заглавными буквами я бы вслед за Фрейдом выделил тут не любовь, а БЕЗДНУ…
А вслед за словами российского философа поднялась картинка с цитатой из Бертрана Рассела (такая вот у меня лента, хотя бы раз какой-нибудь котик забрел…): «Science is what you know. Philosophy is what you dont know». Напрашивается дополнение: а психоанализ – это знание о том, что знать невозможно.

P.P.P.S. Этот текст озаглавлен «Фрейд и Шестов», но Шестову я слова тут не дал, если не считать одного его удивленного письма. Чествуя по этому поводу некоторую неловкость, привожу тут последние фразы из «Весов Иова». Да, сам я согласен с Фрейдом в том, что это просто магическая игра словами. Но как красиво автор играет, как великолепны все эти разводы на мыльных пузырях! И даже если колдовство этого Мага не произвело практически ничего, кроме возможности нашего любования этими узорами, разве это не повод для восхищения?
«Моя задача состояла в том, чтобы показать, что власти, на которую претендует разум, у него нет. Психологически возможно то, что логически бессмысленно. Истина приходит в жизнь, не предъявляя никому оправдательных документов. И отдельные живые люди, когда они, пробудившись от чар вековых a priori, обретают желанную свободу, идут за истиной не туда, куда ходил Спиноза узнавать, чему равна сумма углов в треугольнике. Истине не нужно никаких оснований — разве она сама себя не может нести! Последняя истина, то, чего ищет философия, что для живых людей является самым важным, — приходит «вдруг». Она сама не знает принуждения и никого ни к чему не принуждает. — "Тогда только можно поверить, что ты ее увидел, когда внезапно в душе засияет свет". К этому привела Плотина эллинская философия, в течение тысячи лет пытавшаяся покорить человеческий дух разуму и необходимости, и из-за этого он затеял свою великую и последнюю борьбу. Можно, конечно, отвернуться от Плотина, можно отказаться от последней борьбы, продолжать глядеть на мир и жизнь sub specie æternitatis и, чтоб избавиться от своевольных «вдруг», замкнуться в идеальном мире морального существования и никогда не выходить на простор бытия реального. Можно, преклонившись пред необходимостью и принудительной истиной, выдавать этику за онтологию. Но тогда нужно забыть не только о Плотине — нужно забыть о всем, что рассказал нам с таким необычайным подъемом о мудрости и специфическом релятивизме в своих замечательных сочинениях Гуссерль».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТЕНЕВАЯ СТОРОНА ЛЮБВИ… НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «ГАМЛЕТЕ» ЛЬВА ДОДИНА




Наконец-то, спустя пять лет после премьеры, мы с Ириной посмотрели додинского «Гамлета». Если честно, я никогда раньше не видел такого спектакля: внешне очень холодного и технологичного (и это – при гротескном фонтанировании эмоциями, ужимками и прыжками у титульного героя в исполнении Данилы Козловского), исключающего погружение в действие и не дающего даже намека на катарсис, но… Но запускающего в тебе желание этот катарсис получить. И даже не желание, а неодолимое стремление к чему-то страшному и простому, глубокому и одновременно – поверхностно-бытовому, что вроде бы присутствовало на сцене и рядом с нею (а пространство этого действия не ограничено сценой), но так и не было высказано и отыграно в калейдоскопе шекспировских цитат, случайным образом прокрученных, как в молитвенном барабане… Не было высказано и провисло в дальнейшем молчании…
Магия современного театра (в противоположность театру античному и в отличие от театра шекспировского) запускает в нас индивидуальные переживания и персональное послевкусие. И потому все написанное мною ниже предельно субъективно, а будучи к тому же написано для конкретного читателя (я вообще-то театральных рецензий не пишу, просто метафоры удачные подвернулись для финала очередной «беседы по гамбургскому счету» с Сергеем Бабиным), субъективно вдвойне.
И все же, рекомендуя всем друзьям и подписчикам обязательно посетить это зрелище, я настаиваю на универсальности примененного мною алгоритма его пост-переживания, который дает возможность получить то откровение, которое Лев Додин для себя в этот спектакль заложил. Заложил, играя со своими куклами, как Карабас-Барабас. Заложил и дал нам шанс также его обрести, следуя заложенным в его пьесу (а этот «Гамлета» на афише значится как «Сочинение для сцены Льва Додина») намекам и символическим указателям. Нечто подобное сделал и Фрейд в своем «Толковании сновидений». Рассматриваемое с этой точки зрения увиденное мною зрелище можно, кстати говоря, обозначить как «сон Гертруды»; по крайней мере эта фигура, в блестящем исполнении Ксении Раппопорт, была центральной в спектакле – там все было о ней и через нее. Именно она, как нам показали в самом начале представления, виртуозно танцевала вокруг неподвижного и обезличенного Гамлета.
Намеки же этой пьесы просты и очевидны, но поскольку ведут они исключительно в могильную бездну (тут, как и в шекспировском оригинале – без вариантов), замечать их не хочется. В пьесе Додина нет никакого Гамлета, вместо него по сцене скачет некий шут, невпопад произносящий затертые от «культового» употребления фразы и невпопад запускающий вставные и никого отношения к действию не имеющие монологи (актеры в сцене «Мышеловка», к примеру, по его просьбе читают куски из «Короля Лира»). Увиденный мною «Гамлет» - это подвижный экран, на который реальные герои представления – любящие друг друга супруги – Гертруда и Клавдий, влюбленная девушка Офелия и любовно оберегающий ее брат – Лаэрт, транслируют теневую сторону любви, порождаемые ею страхи, ожидания, разочарования, отчаяние, злость и ярость. И свое нежелание жить в ситуации, когда Тень побеждает, а обращенные в душу глаза видят лишь пятна черноты. А более – ничего…
Все они могли бы просто жить, просто любить, просто слышать и понимать друг друга. Но их жизнь и их любовь отравлены фантазмами, производными от внедренных в их душу идеалов, становящихся идолами-убийцами. Идеалов отцовства и материнства, ставящих родителей в зависимость от капризов своевольного ребенка, идеалов супружества, где иллюзия благополучия длится до смертельного взрыва обоюдной ненависти, идеальной влюбленности, превращающей в принца любого похотливого и самовлюбленного мерзавца, идеальной семейной опеки, выход из душных объятий которой граничит со Смертью. Их тревоги и их неспособность просто жить, а не играть идеальные роли, концентрируются в образе Гамлета-Призрака, которого они все видят, с которым общаются, транслируя на него свою аутоагрессию, и шагают в Смерть, доведенные им до самоубийственного умопомрачения. Тем самым убирая со сцены и его самого, поскольку больше никого не остается из тех, кто своими проекциями оживлял этот фантом вины и боли…
Все, занавес (условно говоря, ведь в современном театре занавесов не бывает, тут все нараспашку) … Дальше – сами…

Алгоритм же, мною тут примененный и приведший меня если не к катарсису, то к весьма продуктивному инсайту, таков: а давайте уберем из своей жизни клоны этого фантома, который под именем «Гамлета» заставляет страдать и гибнуть героев додинской пьесы. Уберем, понимая, что у каждого человека, в каждой семье, в каждом культурном сообществе (помните соответствующие фрейдовские обвинения в адрес патогенной культуры) есть такой «Гамлет», т.е. воплощение неосознаваемой вины, требующее деятельного и жертвенного искупления. Его воздействие на нас легко обнаружить: подпавшего под власть «гамлетизмом» человека мучают кошмары, свою жизнь он воспринимает как нечто отвратительное, других людей – как одержимых пороками закомплексованных идиотов, а сообщество, в котором он родился и живет – Мордором («Дания – тюрьма!»), до такой степени насыщенным убийствами и насилием, что требуется его тотальное уничтожение и переустройство («разрушим до основанья, а затем…»).
Но даже если этого «Гамлета» в себе удается заставить замолчать (как именно – это отдельный разговор), если от черноты повернуть глаза и души людей к Свету, то этот эффект, не подкрепленный длительными духовными практиками (тем же самоанализом, к примеру), будет очень краткосрочным. Тень притягивает и затягивает, а практика «гамлетовской» деструкции, выбираемая многими в режиме защиты от «гамлетовского» же саморазрушения, практика упреков и провокаций, превращающих у окружающих любовь в тоску и ярость, множит жертв этого «комплекса Гамлета», лежащего в основании нашей европейской цивилизации. Кстати именно последнее обстоятельство требует от нас особого внимания к этому архетипическому образу и критического обращения со всеми, кто пытается красоваться в образе современного Гамлета – обличителя и провокатора. Даже в условиях России, где мы не живем европейскими архетипами, а лишь играем в них.

Как закрепить эффект любой «антигамлетовской терапии» (и личной, и социальной) нам рассказал все тот же Шекспир. Кем бы он реально ни был (мне больше нравится версия про Френсиса Бэкона), это был не только гений художественного слова, но знаток человеческих душ, по-нашему - психолог. В его пьесе о Гамлете рядом с героями всегда присутствует некий Горацио, философ, университетский друг Гамлета. Он не участвует в вакханалии взаимопересекающихся проекций, постепенно трансформирующейся в коллективный самоубийственный психоз. Он не спорит с Гамлетом, соглашаясь с тем спорным утверждением, что даже в своих снах мудрец не может соприкоснуться с миром «гамлетовского безумия». Горацио наблюдает мучения жертв Гамлета, одержимых самоубийственными влечениями, спровоцированными общение с «любимым» ими фантомом. Он и тут ничего не может поделать, его сила в слове и разуме («Го-рацио»), их слабость – в неспособности мыслить в омуте чувств. Они все гибнут, а ему остается обязательство рассказать об их мучениях и о причине этих мучений. Рассказать, чтобы в очередной «гамлетовской ситуации» люди были предупреждены, а следовательно – защищены от впадения в «гамлетовский психоз». И для того, чтобы выявлять и разоблачать тех, кто с готовностью встает в «гамлетовскую позицию», транслируя «теневую» модель само- и миро-восприятия и толкая окружающих из мира любви в мир саморазрушения и борьбы с реальностью.
Говоря же об этом коротко и афористично, можно в качестве универсальной защиты от рецидивов «гамлетианства» повторить тут слова великого Спинозы – «Не плакать, не смеяться, а понимать!»; еще короче об этом высказался булгаковский Воланд: «НАДЕНЬТЕ ГОЛОВУ!».
Это очень простой рецепт: если видите кого-то, кто, играя в Гамлета, транслирует «теневую» (деструктивную) форму восприятия реальности, подменяя любовь виной, жизнь – борьбой, а радость – отвращением, если вы чувствуете притягательность подобного рода «теневых» фантазмов, то немедленно «надевайте голову» и выходите из этой «тени» на свет…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НАУКА, ИСКУССТВО ИЛИ КОММЕРЦИЯ? ЭТО Я СНОВА О МЕДИЦИНЕ…



Почти год тому назад я, только-только переболев ковидом и закончив свои «Записки выжившего» (это был мой личный рекорд – 47 000 просмотров на финале этой серии публикаций), поздравил своих читателей с благой вестью – ВОЗ приостановил эксперименты с использованием при профилактике и лечении COVID-19 средства от малярии – хлорихина и гидроксихлорохина. Исследования, опубликованные тогда же в журнале «Lancet» показали, что в контрольных группах эти препараты доказанно давали повышение случаев тяжелого течения заболевания и ВОЗ посчитала это достаточным, чтобы не рекомендовать их к применению (тем более, что это применение было экспериментальным, чисто аналоговым по типу – «а чего бы не попробовать, а вдруг поможет»)
Вот эта моя публикация, сопровождавшаяся тогда, как и все, связанное с этой темой, бурным обсуждением - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/10158348436319293:122

Многие страны прислушались к этой рекомендации, но не Россия, где гидроксихлорохин, производство которого было налажено в массовом и во все возрастающем масштабе, остался в протокольных рекомендациях Минздрава по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19). И казалось бы ничто его оттуда не могло выдавить. Разве что наиболее совестливые врачи там, где была налажена система выдачи лекарственных препаратов больным, выписываемым из стационара или лечащимся дома, вручая пачку гидроксихлорохина, шепотом говорили: я обязан это вам дать, но только ни в коем случае не принимайте этот препарат, лучше сразу выбросьте.

Но вот прошел год и случилось чудо! Сегодня Минздрав утвердил новую - 11 версию Временных методических рекомендаций по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19), подготовленную, как написано на сайте ведомства, ведущими российскими экспертами с учетом накопленных научных данных и клинической практики.
И там гидроксихлорохин, в отличие от десяти (!) предшествующих версий, даже не упоминается. И это при том, что «научные данные и данные клинической практики», обосновывающие недопустимость применения этого препарата не по его прямому назначению (т.е. против малярии) были предоставлены ВОЗ еще год тому назад!

Увидев этот цирк, я поначалу вспомнил старую историю, которую хочу вам рассказать.
Уже давно, еще в прошлом веке, отправился я делать операцию по лазерной коррекции зрения. А поскольку мои зарубежные друзья, эту процедуру проходившие в своих странах, меня предварительно запугали – что операция рискованная настолько, что в тех же Штатах ее делают при условии страхования от возможных последствий не менее, чем на 200 000 долларов, я начал расспрашивать о рисках девушку, сидящую на приеме документов. Она с понимаем отнеслась к моим страхам и сказала: вы все (а это была целая группа, записанная на данное время) идите готовьтесь к операции, а Вы, Владимир, пройдите вон в тот кабинет. Я прошел и сидящий там администратор дал мне на подпись бумагу с коротким текстом, звучащим, помнится, примерно вот так: «Я даю согласие на операцию и предупрежден о том, что хирургия – это не наука, а искусство, и поэтому исход оперативного вмешательства не может быть известен заранее». «А если я не подпишу?» - спросил я. «Тогда – ответили мне – забирайте свои деньги обратно (кстати, стоили это тогда немало) и идите на все 4 стороны». Операцию я все же сделал, все в итоге было хорошо и офтальмологи, меня обследуя, радостно заверяют, что мне сильно повезло и от тогдашнего прижигания роговицы почти нет последствий. Но формула эта запомнилась на всю жизнь: МЕДИЦИНА – ЭТО НЕ НАУКА, А ИСКУССТВО…

Может и в этом случае мы имеем дело с рецидивом подобного рода позиции? Мол, мы – «ведущие эксперты Минздрава» – художники в своем деле и мы так видим! Ну нет сейчас лекарства от ковида и даже не предвидится, так пускай тогда годик еще попьют лекарство от малярии, оно не поможет, оно даст кучу побочек, оно при инфицировании вирусом  Sars-cov-2 почти гарантированно утяжелит течение заболевания… Но зато какая красивая картинка получается: единообразная медикаментозная поддержка и лечения, и профилактики. Вот «мощный старик» Трамп – пил этот гидроксихлорохин просто пачками для профилактики и хоть бы хны… К тому же а вдруг кто-то из переболевших потом в Занзибар отправится отдыхать? А там – малярия между прочим весьма распространена. Так он еще и спасибо скажет!


А может все же тут не в искусстве тут дело? А просто закончились, наконец, т.е. полностью распроданы, те запасы гидроксихлорохин, которые были произведены в 2019-20 годах?
Помнится, именно в 2019 году Акционерная финансовая корпорация «Система» купила за 11,8 миллиардов рублей фармацевтические фирмы «Синтез» и «Биоком». А последняя как раз и является в России единственным сертифицированным производителем дженерика противомалярийного препарата «Гидроксихлорохин». После этого данному препарату как-то резко «похорошело» на российском рынке, он тут же был включен в перечень ЖНВЛП. А уж после начала пандемии объемы его производства и реализации (и госзакупки и продажи через аптечную розницу) выросли в разы.
И тут ВОЗ с его дурацкими запретами… Долго, правда, их игнорировать было не солидно, но годик продержались. Думаю, что затраты на покупке ЗАО «Биоком» вернули многократно…

Так что нет тут никакого искусства, разве что – искусство коммерции.