ИЗ ОТКРОВЕНИЙ ЭМИЛЯ ЧОРАНА




В ходе прошлогоднего тренинга персональной психоаналитичности мы с группой пробовали освоить фрейдовскую методику вхождения в особого рода измененное состояние психики – спонтанный онейроидный бред, достигаемый практиками длительной бессонницы.
Именно в этом состоянии Фрейд соприкасался с БСЗ-ым, писал книги и письма, толковал символы. Не знаю, как другие участники этого тренинга поступили с этой «королевской дорогой в психоаналитичность», а я пристрастился к бессонным бдениям, когда кровать превращается в Кушетку. А голоса мудрецов встряхивают тебя, как калейдоскоп, меняя общий гармонический контур и создавая узоры новых и порою парадоксальных истин.

И вот сегодня ночью, открыв на случайной странице томик Эмиля Чорана (его «Признания и проклятия», глава «Это пагубное ясновидение»), знаменитого, кстати, своей поэтикой бессонницы, я сразу натолкнулся на мысль, которая удивительным образом вправила своего рода ментальный (и одновременно – нравственный) вывих, меня в последнее время беспокоивший.
Вот она, эта мысль:
«Когда разговариваешь с кем-либо, то насколько бы ни были велики его заслуги, никогда нельзя забывать, что в глубине души он ничем не отличается от обычных смертных. Из предосторожности следует обращаться с ним бережно, ибо, как и любой другой, он не перенесет откровенности – непосредственной причины почти всех ссор и злобы».

Не буду пояснять свою реакцию, просто дарю вам этот «камешек на ладони»… Вдруг он и для вас станет драгоценным.
Скажу только, что откровенность – это не честность и не правдивость. Более того, откровенность – это даже не благо. Откровенность перед собой, откровенность перед другим – это страдательная основа психоанализа, вскрывающего глубинные нагноения и приносящего в итоге облегчение. Это как в хирургии – боль как залог реального изменения. Но облегчение будет лишь в итоге. Если будет вообще... А поначалу и в процессе откровенность только ранит. И с ним (т.е. с нею, тут явная описка, которую исправлять не стану) и вправду следует быть поосторожнее.

Все так… Но как отучиться быть откровенным «всуе»? И не махать этим скальпелем налево и направо в убеждении, что «так будет лучше». И не тыкать людям, живущим в мире под себя искривленных зеркал, просто Зеркало…

ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ - 2



Ну что ж, коллеги, все кто захотел и, как выяснилось, не побоялся запретов – прочитали мой прошлый материал, ставший первым в новом цикле «Психоаналитическое сектоведение».
Материал, содержащий размышления о причинах и последствиях появления «первичного психоаналитического сектантства», а также – вопрошания о том, что же нам теперь с этим сектантством делать…

Выбор тут для российского психоаналитического сообщества незавидный: куда ни кинь, всюду клин. Прямо как Витязь на распутье…
Сохранение психоаналитического сектантства в его нынешнем – уже бурно загнивающем – виде просто позорно, поскольку грозит крахом нашей и без того подмоченной в последние годы корпоративной репутации. Смена поколений (с абсолютно «дикого» на «полупрофессиональное»), активно идущее ныне в отечественном психоанализе, будучи проводимым в «сектантской оболочке», порождает все более и более кафкианские картины. Чего стоит только нарастающая пафосная борьба «поствеиповской» секты с влиянием «двуличного и загнивающего» Запада…
Ликвидация же первичного психоаналитического сектантства по той модели, которая была предложена в 1926 году и с тех пор в относительно неизменном виде воспроизводится IPA и клонирующими ее опыт организациями, выплескивает ребенка вместе с грязной (и реально грязной, даже без кавычек) водой. Я имею в виду трансформацию психоаналитических сект в «психоаналитически ориентированные» психотерапевтические корпорации.
Трансформацию, которой так активно сопротивлялся Фрейд, заявляя, что ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы психоанализ, им придуманный и созданный, был похоронен в учебниках по психиатрии. И потерпел в итоге поражение, допустил недопустимое… По крайней мере именно там он – созданный им «классический психоанализ» – сегодня официально и покоится. Причем надписи на этой книжной могиле нацарапаны весьма нелицеприятные – неэффективный, мол, иррациональный, слишком продолжительный, непредсказуемый, и пр. Правда речь при этом идет о психоанализе как методе лечения психических расстройств, каковым он вроде бы по фрейдовской задумке никогда и не являлся. Но теперь это никого особо и не интересует – закопали тебя в учебнике по психиатрии, так и лежи там как все, не выеживайся…
Но ведь и та альтернатива, которую Фрейд предложил психоанализу взамен «терапевтического погребения», нас тоже не слишком радует. Я имею в виду его мечту о слиянии первичных психоаналитических сект в единую светскую Церковь, об их растворении в миссии «терапии культурных сообществ», т.е. в программе массового «оздоровления» социумов в ходе активного разрушения патогенным мифов и замены их психоаналитическими мифологическими конструкциями. Не радует она именно нас с вами, коллеги, поскольку в конце 20-х годов весьма бурная в послереволюционные годы психоаналитическая активность в Москве и Ленинграде была прервана именно на стадии перехода пирамидальной психоаналитической секты, возглавляемой Иваном Ермаковым, к формированию массового «терапевтического мифа» (идеологии «фрейдизма») и экспериментам по выращиванию и воспитанию «нового человека». Проводились эти работы как раз в рамках практического воплощения фрейдовской программы «оцерковления» (идеологизации) психоанализа и лично Фрейдом курировались. Позднее, кстати говоря, в знаменитой 34 лекции, Фрейд и сам усомнился в правомерности тех экспериментов, которые  советские коллеги проводили в рамках реализации его программы «психоаналитической прививки». Что же касается психоанализа как идеологии и набора манипулятивных техник управления группами, организациями и массами, то – если честно – мало кому из коллег-психоаналитиков понравится сегодня идея о том, что все наши исследования (в том числе проводимые и на кушетках), все на них основанные метапсихологические модели и обобщения нужны были лишь для того, чтобы мы стали эффективными идеологами, заняли место советников вождей, помогая им править массами «органично», т.е. без излишнего насилия.

Итак, выбор у нашего психоаналитического Витязя незавидный.
Если стоять на месте – окончательно засосет сектантское болото, обитатели которого становятся на глазах все более тоталитарными и агрессивными (а еще недавно были лишь авторитарными и реактивно-конфронтационными).
Направо пойдешь – попадешь на зыбкую почву мифогенных идеологических спекуляций и манипулятивных стратегий управления массовыми аффектами и иллюзиями.
Пойдешь налево – зафиксируешься в жестких рамках «психоаналитически-ориентированной психотерапии»; рамках, где изначальные цели «практикования» психоанализа как «продуктивного самоотношения» смещены настолько радикально, что в своим фрейдовском виде он просто не востребован там «за ненадобностью»
Так куда же нам на этом перекрестке, к которому мы явным образом уже подошли, податься?

Как раз об этом выборе я и писал в прошлом материале на тему психоаналитического сектантства и вопросы эти уже задавал – и себе, и вам. Судя по полученным мною за эту неделю отзывам, некоторые коллеги тоже задают себе подобные вопросы и тоже формулируют свои ответы на них. Что, несомненно, радует. Хотя и беспокоит одновременно – а почему все это пребывает в тайне, почему нельзя открыто обсудить эти наши общие проблемы и задачи, подключив к их решению весь коллективный разум нашего психоаналитического сообщества?

Думаю, что мои усилия, предпринимаемые в области исследования истоков, состояния и перспектив развития российского психоаналитического сектантства, со временем поспособствуют организации соответствующей дискуссии в отечественном психоаналитическом сообществе.
Сегодня же, продолжая публикацию отрывков из сектологического исследования, проводимого мною в рамках проекта «Психоанализ психоанализа», я попробую с максимально возможным в публичном пространстве уровнем откровенности ответить на несколько вопросов, тайным образом заданных мне коллегами после публикации первого материала этой серии («Нож Лихтенберга»).

Вопросы эти, наиболее часто встречающиеся в моей личной переписке последних дней, можно обобщенно выразить следующими двумя «большими вопрошаниями», в той или иной формулировке мне многократно задаваемыми:
1. Насколько универсально феномен «психоаналитического сектантства» представлен в современных психоаналитических сообществах – как отечественных, так и зарубежных? И если «психоаналитическое сектантство» и вправду есть типическая и непременная форма изначальной самоорганизации сообщества людей, травмированных соприкосновением с психоанализом, то возможно ли вообще преодоление этой тенденции? Ведь новые адепты воспроизводят ее каждый раз заново и в режиме защитного неодолимого влечения…
2. И второе - почему в своих исследованиях в качестве объекта изучения и иллюстративного примера я чаще всего использую одну и ту же психоаналитическую секту, которую уже привычно называю «поствеиповской», т.е. ту группу коллег, которая уже много лет воспроизводит пирамидально структурированный тотемный культ по отношению к Михаилу Решетникову, многократно видоизменяясь и переименовываясь в соответствии с изменением аффективной и фантазийной составляющих его личной мифологии, а ныне существующую под именем Межрегиональной общественной организации «ЕКПП»? Что это я к ним так прицепился? Что, к примеру, вторая часть распавшейся ныне бывшей ЕКПП-Россия – МОО «РПиП ЕКПП», выйдя из-под контроля М.Решетникова сразу же потеряла смысл и признаки сектантской организации? Неужели тут дело только в конкретных людях, их желаниях и фантазиях? И как вообще можно выбраться из такой секты?

Ну что ж, как говорится: спрашивали – отвечаем…

Первая группа вопросов заставляет нас более внимательно посмотреть на те нормативы организации психоаналитической подготовки (тренинга) и психоаналитической практики (сеттинга), ради сохранения и воспроизводства которых и возникают профессиональные, т.е. постсектантские, психоаналитические корпорации.
Мы все прекрасно понимаем, что нормативы эти носят случайный характер (на чем категорически настаивал, к примеру, тот же Лакан с его «дидактическими пассами» и «короткими кадрами сеттинга»), возникая на первичной, еще чисто сектантской, стадии развития того или иного психоаналитического сообщества и будучи производными от желаний или нежеланий его тотемного лидера. Желаний и нежеланий, автоматически становящихся Законом. Например – персональное и, кстати, так до сих пор и не проанализированное нежелание Фрейда смотреть в глаза своим пациентам и быть ими наблюдаемым породило классическую психоаналитическую диспозицию, сразу же ставшую нормативной.
Так вот, жесткий контроль за точным и даже навязчивым исполнением всех этих нормативов, являющихся рудиментарными проявлениями культовых ритуалов былого сектантского тотемизма, как раз и является корпоративной защитой от возврата к нему, к этому тотемизму, как к желанной для новых адептов практике коллективного отыгрывания травматизма опыта первичного соприкосновения с неосознаваемыми компонентами психики. Эти жесткие нормативы тренинга и сеттинга, будучи производными от желаний и прихотей былых тотемных вождей, ставят преграду на пути желаний и прихотей вождей нынешних, в полупрофессиональных и профессиональных сообществах создают заслон от сползания в «психоаналитическое сектантство». Психоаналитики, избираемые в органы управления профессиональных корпоративных сообществ, а также «психоаналитические менеджеры», которые зачастую востребуются для управления сообществами полупрофессиональными, вынуждены при этом подавлять свои «хотелки» и тем самым – не провоцировать динамику отыгрывания персональных и групповых трансферов, неизбежно на них транслируемых. Экстатичность реакций адептов при этом трансформируется в навязчивость, любовная зависимость – в субординационную, а образно-эмоциональный (фантазийный) настрой – в настрой прагматический (в идеале – профессиональный).
Секта как бы засыпает, кристаллизируется внутри групповой психики идущего по пути профессионализации психоаналитического сообщества, уходит в его коллективное (групповое) Бессознательное, становится его неявным ядром, вытесняющим себя через свое отрицание. Тотемные табу превращаются при этом в табу без тотема; более того – они теперь табуируют прежде всего собственную тотемную природу.

Стоит также присмотреться и к этическим кодексам постсектантских психоаналитических сообществ, а также – к нормативам и запретам т.н. «некодифицированной этики», принимаемыми их членами неявно, в режиме «внутренней цензуры». Все эти нормативы и запреты, если их обобщить и очистить от маскирующих формулировок, нацелены на одно – не допустить возрождение тех проявлений психоаналитической коммуникации, которые практиковались в психоаналитических сектах и делали их привлекательными (и даже – желанными). Речь идет о проявлениях доминирования и манипуляции, ментального, социального и сексуального использования, и т.п. Вы возразите – но ведь в этих кодексах речь идет в основном об отношениях с пациентами/клиентами… Да, но не стоит забывать, что еще в 1914 году Фрейд сформулировал главный принцип организации и воспроизведения психодинамики «первичного психоаналитического сектантства»: психоаналитическая секта устойчива – и горизонтально, и вертикально, если к каждому коллеге относятся как к пациенту и у каждого изначально есть персональный аналитик/терапевт.
Это требование – вход через Кушетку – актуально и сегодня. Все ведь понимают нарочитую условность разграничения «тренингового анализа» и анализа «терапевтического». Но нормативы тренинга и сеттинга, вкупе с этическими нормами и запретами (кодифицированными и некодифицированными), делают этот традиционный вход «несектообразующим».

Так что на первую группу вопросов можно ответить следующим образом:
Рудиментарные остатки «первоначального сектантства» (к примеру – трехуровневая субординация) имеются во всех без исключения профессиональных психоаналитических сообществах. Даже в «самой IPA», которая изначально была самой первой и эталонной психоаналитической сектой во главе с тотемным Вождем и его апостолами – членами Тайного Комитета («Братства Кольца»). Сохраняются эти остатки (но не останки – они живы и активны) в форме вытесненного и неосознаваемого основания групповой динамики, подавляемого этическими запретами и предписаниями («табу») и навязчиво симптоматически отыгрывавемого ритуалами тренинга и сеттинга.
Соответственно, как только мы видим лидеров национальных или же региональных психоаналитических сообществ, которые восстают против «диктата этических комитетов» или же предлагают «парадигмальные революции» в области нормативов тренинга и сеттинга – мы сразу понимаем, что имеем дело с сектостроителями. Т.е. с теми, кто хочет формировать вокруг себя «облако группового трансфера», наслаждаться зависимостями, выстраивать пирамидальную субординацию, трансформировать аналитический опыт своей «паствы» в ресурс власти над нею.
Потенциально любая психоаналитическая организация, даже самая профессиональная, может регрессировать в секту. Для этого даже не нужен живой тотемный Вождь: вон что сотворил Миллер, манипулируя посмертной тенью Лакана…
Но это уже немного иная тема, на которую я, надеюсь, еще буду иметь возможность тут порассуждать.

Теперь по второй группе вопросов.
Тут я буду краток, пообещав предварительно, что в ближайшее время размещу в своем блоге и в ФБ-ленте небольшой мемуарный очерк о том, как сам я участвовал в формировании «поствеиповской секты», какую роль играл в ее изначальном становлении и росте, при каких обстоятельствах ее покинул и каким образом (хотя явно и не до конца) освободился от соответствующей зависимости.
Сразу скажу, что воспроизведение моего опыта как таковой мало кому поможет, поскольку я был не рядовым сектантом, а кем-то вроде «топ-менеджера» этого сообщества, изначально выстраиваемого под желания и фантазии конкретного тотемного Вождя – Михаила Решетникова. Но все же я был непосредственным участником этого «сектостроительства», изнутри видел все его методики и технологии, многие из которых реализовывал лично. И правдивый рассказ обо всем этом поможет многим сотням коллег, прошедшим через эту секту и сохранившим в той или иной степени зависимость от этого опыта, посмотреть на него со стороны, профессионально его проанализировать и ослабить эту зависимость хотя бы до уровня его рациональной интерпретации.

Сегодня же, здесь и сейчас, я отвечу на главный вопрос из второго блока адресованных мне «тайных вопрошаний»: да, я изучаю феномен «первичного психоаналитического сектантства», исследуя историческую динамику и актуальное состояние именно «посвеиповской секты» и ее лидера.
И вот почему:
(А) это классическая секта, обладающая полным комплектом признаков «первичного психоаналитического сектантства», описанных мною в первом очерке данной серии;
(Б) она изначально развертывалась в российской культурной среде, минимизируя тренинговые и сеттинговые заимствования иностранных образцов (как правило их просто имитируя в режиме «карго-культа», а сейчас, похоже, вообще отказавшись от подобного рода заимствований);
(В) у этой секты уникальный лидер (тотемный Вождь): авторитарный мифостроитель, генерирующий и постоянно обновляющий заразительные фантазийные проекции, переносящий в пространство квази-психоаналитической активности секты господствующие в обществе массовые иллюзии и страхи (ныне – перед двуличным и загнивающим Западом), готовый к перманентной войне со всеми, кто не верит в реальность его фантазмов;
(Г) эта секта постоянно «самоочищается»; она пульсирует, отторгая от себя коллег, которые ориентированы на профессиональную работу и ее корпоративную поддержку, а не на воспроизводство групповых мифов, производных от фантазий тотемного Вождя (из «поствеиповской секты» коллеги изгонялись и поодиночке, и группами, а недавно она отторгла от себя более 300 подобного рода «отщепенцев»); в итоге она сохраняет свою природу в неизменном виде, что делает ее уникальным объектом для «психоаналитического сектоведения»;
(Д) в отличие от прочих российских психоаналитических организаций, которые все без исключения (помимо уж совершенно фиктивных) несут в себе в той или иной мере признаки «первичного сектантства», «поствеиповская секта» не вытесняет соответствующую динамику регрессивных групповых защит, а открыто и навязчиво ее демонстрирует; не страдает от фиксации на первичной травме «столкновения с психоанализом», а буквально наслаждается ее симптоматикой.

Так что будем следить за динамикой развития данной секты, за отражением «духа времени» в постоянной изменчивости ее групповой симптоматики. Она живая, она (в отличие от окостеневающих в навязчивых ритуалах профессиональных корпораций) постоянно меняется, течет, огибая преграды и борясь с внутренними и внешними сопротивлениями. И она явно не собирается умирать – судя по усердному надуванию статусного пузыря вокруг фигуры своего тотемного Вождя (вплоть до групповой веры в его выдвижение на получение Нобелевской премии по физиологии и медицине, третьим после Павлова и Мечникова) руководство секты рассчитывает на использование его имени в неограниченной перспективе.
Целью же такого «лонгитюдного исследования» станет (или по крайней мере – может стать) ответ на главный вопрос, сформулированный мною в первой статье этой серии: как нам в России сохранить живую психоаналитичность при переходе от первичного сектантства, всегда живого и «почвенного», к вытесняющим его заимствованным формам ритуализированной корпоративности. Здесь нужно суметь создать некий синтез живого и механического, родного и чужеродного, «дикого» и «укрощенного». Нечто подобное удалось в конце прошлого века создать коллегам-латиноамериканцам. Может и мы сумеем…
Но для этого нам нужно иметь живой образчик животворной психоаналитической секты, производной от первичного, еще совершенно «дикого», опыта обретения «психоаналитичности», сохранившийся в неизменном виде в то время, когда практически все отечественные психоаналитические сообщества пошли по пути профессионализации и подавления проявления «первичного сектантства». Шла этим путем и «посвеиповская» секта – и при сотрудничестве с РПА, и в составе НФП, и под патронажем ЕКПП. Но каждый раз срывалась обратно – в изначальное состояние. Прямо как в мифе о Сизифе…
Может оно и к лучшему. Зато у нас есть и в перспективе всегда будет чистый, никакими внешними влияниями не замутненный образчик именно российского «дикого» психоанализа. Причем «дикого» не только в уничижительном смысле. Ведь «дикость» – это еще и сила, даруемая родной почвой, дающая возможность не тупо, а продуктивно сопротивляться инокультурному влиянию там, где это влияние насилует, а не помогает. Нечто подобное, повторяю, имели в виду и наши латиноамериканские коллеги, выбирая для выражения своей групповой идентичности образ Калибана – дикаря, успешно противостоящего козням приезжего мудреца Просперо.
Так что, если кто-то посчитал этот текст пасквилем, нацеленным на дискредитацию МОО «ЕКПП», и без того находящейся в затруднительном положении и порожденным (как часто меня упрекают) моим личным недоброжелательством по отношению к ее лидеру, то этот кто-то не прав.
Это, скорее, защитный панегирик, основанный на исследовательском интересе. Ну а о результатах этого исследования я буду вам здесь периодически рассказывать.

P.S. Спрашивали коллеги меня также и о том, почему я так заинтересованно сотрудничаю с МОО РПиП ЕКПП, т.е. с организацией, в которую объединились коллеги, вышедшие год назад из «посвеиповской» секты и ставшие объектом ожесточенной ненависти и борьбы на уничтожение со стороны последней. Отвечаю: в любом «лонгитюдном исследовании» кроме экспериментальной группы нужна и контрольная… Если не понятно – спрашивайте в комментариях, я поясню.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

НОЖ ЛИХТЕНБЕРГА, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ



Любой психоанализ – всегда и везде – начинался, начинается и будет начинать свое существование как секта…

Это не хорошо и не плохо, это – единственно возможная форма его (а точнее – нашего) возникновения, своего рода – зачатия, и первичного развития, вынашивания, подготовки к появлению на свет в качестве концепции, культурного тренда, профессии и организованной социальной группы.
Постоянная привязка «реального» опыта к опыту снов и фантазий; принятие и переживание потаенной власти над нами чего-то таинственного и принципиально неосознаваемого; постоянное символическое истолкование воли всемогущего Бессознательного, творящего нас по своему образу и подобию и тотально нас контролирующего; чудесные исцеления и трансформации, сопровождающие мистерии такого истолкования; короче – все то, что было названо Фрейдом психоанализом как «длящимся колдовством», востребует для своего удержания и воспроизведения значительного ресурса веры. И коллективного культа, поддерживающего эту веру и превращающего ее (со)переживание в живой и продуктивный миф.
И потому на этой, изначально – «дикой» (по жесткой метафоре самого Фрейда), стадии зарождения и первичного формирования психоанализа он с неизбежностью воспроизводит модель сектантства как неформальной и живой формы организации религиозного опыта.
Это неизбежно даже там, где идет активная работа представителей авторитетных психоаналитических сообществ, где обучающие аналитики из уже оформившихся профессионально психоаналитических групп начинают дидактическое обучение, где распространяется классическая и современная психоаналитическая литература.
Все это неизбежно переваривается в горниле первичного психоаналитического сектантства и чудесным образом трансформируется. Приезжие аналитики приобретают статус миссионеров, генерирующих веру рассказами о чудесах, поставленных на поток. Аналитический тренинг обретает статус мистического посвящения, а аналитические тексты превращаются в «священное писание», ссылкой на отрывки из которого можно обосновать или истолковать все что угодно.

Фрейд неоднократно указывал на то, что понять природу психоанализа, принять на веру мистику его объяснительных конструкций и магию его методик и техник, может только тот, кто пережил особый опыт соприкосновения с запредельным: пережил, испугался и изменился. Юнг называл такой опыт «нуминозным», понимая под последним опыт непосредственного (а не опосредованного через культуру) общения и живущим в каждом из нас божеством/демоном.
Зерном психоанализа, по Фрейду, является не знание, не умение (это все – вторично), а аффект. А любой аффект разрушителен, если для него не создан механизм его отреагирования.
Переживаем мы этот «аффект нуминозности» опыт всегда персонально, перенося в мир Я-центрированного бодрствования опыт сновидения. Но отреагировать этот аффективный опыт, сформировать на его основании новую модель понимания реальности, новые формы общения с собой и с другими, и т.д. возможно только в группе себе подобных «подранков БСЗ-го». Для своего зарождения и первичного воспроизведения психоанализу нужна групповая организация, генерирующая и поддерживающая веру, наполняющая ею знание и практику, снимающая страх «инаковости», выводящая фантазмы психоаналитичности за границы симптоматического бреда.
И такая организация естественным образом (а частично – и по традиции) принимает форму религиозной секты.
 Первичные психоаналитические секты в разных культурах и в разные времена принимали совершенно различные, порою – даже не сопоставимые друг с другом, обличья. Бывали секты «домашние», генерирующие ресурс веры за дружеским столом, с кофе, штруделями, сигарами, неспешными беседами (типа фрейдовских «сред» или собраний в «башне» Вячеслава Иванова). Бывали секты романтически-катакомбные (типа собраний учеников Бориса Кравцова). Бывали – маскирующиеся под профессиональные группы, чаще всего – «врачебные разборы» (типа психоаналитических групп, в разное время собиравшихся в Цюрихе под патронажем Блейлера, в Москве – под патронажем Сербского, в Ленинграде – под патронажем Кабанова). Бывали – в виде симбиоза обучающего института и сообщества его выпускников, где обучение, сопряженное с персональным тренингом создавала устойчивую модель субординационной зависимости (типа берлинского проекта Абрахама-Эйтингона-Закса или питерского ВЕИПа). Бывали – в виде групп, организующихся вокруг публичных выступлений того или иного «пророка», транслирующего импровизационные откровения о БСЗ-ном (типа лакановских семинаров). Бывали – в виде групп «игроков в бисер», интерпретаторов и символистов (типа редколлегии аргентинского «Талибана»), и пр.
Короче говоря – какие только секты не появлялись в начале становления различных национальных психоаналитических традиций и школ. И дело тут не в форме организации таких сект и не в виде совместной деятельности их участников. Тут дело в типе группового переживания и его, этого переживания, результате.
А результатом его всегда и везде как раз и был т.н. «дикий психоанализ». Т.е. самовоспроизводящееся сообщество людей, травмированных «знанием о БСЗ-ном», разрушительным для обыденного восприятия и понимания себя и мира. Отыгрыванием этой травмы как раз и являются групповые ритуалы квази-обучения и квази-практики, а также – специфические отношения по их поводу, которые в совокупности как раз и формируют феномен «первичной (изначальной) психоаналитической секты».
В качестве базовых признаков таковой можно перечислить следующие:
- капсулирование группы «верующих» вокруг фигуры «Вождя», становящегося персональным воплощением их миссии и их веры, экраном для их проекций и контейнером для их переживаний (и порождаемых последними иллюзий и фантазий);
- регрессия и инфантилизация основной массы «верующих» (вычленение каст «отцов» и «детей»); выстраивание устойчивой пирамидальной модели властвования и подчинения;
- активная отработка горизонтальной (идентификация) и вертикальной (интроекция) психодинамики группового массообразования;
- появление и закрепление проторитуалов «как бы психоаналитической практики» (парной и групповой), воспроизводимой в режиме «карго-культа»; в «диких» протопсихоаналитических группах (сектах) такая «практика», проводимая самим «Вождем» и уполномоченной им группой «отцов» (типа членов фрейдовского «Секретного комитета»), формирует устойчивую и перспективную субординационную зависимость у рядовых членов секты.

Повторяю – это не обличение и не оценочное осуждение подобного рода явлений и практик. Это норма, всегда и везде воспроизводимая: и при изначальном возникновении психоанализа, и на начальном этапе его развертывания на каждом «новом месте». Организационной моделью, воспроизводимой в подобного рода сектах, была организация масонской ложи «Бней-Брит», активным членом которой Зигмунд Фрейд был более 30 лет.
Но нормально это – подчеркиваю – лишь на начальном этапе развития национальной модели «психоаналитического движения». Далее же происходит естественный переход от «дикого» психоанализа к психоанализу полупрофессиональному, а затем – к эталонной профессионализации последнего.
Инициируется этот переход сменой поколений и появлением нового типа психоаналитической элиты, прошедшей полноценный психоаналитический тренинг и формирующей вокруг себя внесектовую систему психоаналитической дидактики и филиации.
Технически же такой переход происходит как правило после «ухода на покой» первичных «Вождей» и консолидированной вокруг них «изначальной элиты», как правило не прошедшей психоаналитического тренинга, а просто назначенной «психоаналитиками» в силу зачастую случайных обстоятельств, дружеских контактов, симпатий «Вождя» и пр. В данном случае происходит крах пирамидальной сектовой системы и переформатирование ее в союз территориальных психоаналитических групп, объединенных едиными стандартами организации практики и тренинга.
На этом этапе психоаналитические секты как правило самоликвидируются, а психоаналитики объединяются в профессиональные корпорации, где коллеги не пирамидально субординированы, а связаны друг с другом горизонтальными связями дидактического и супервизионного обмена.
Базовой моделью организации подобного рода профессиональной корпорации в психоанализе сегодня является IPA, базирующаяся на организационном оформлении «эйтингоновской           модели» тренинга. Но ту есть варианты – как в самой IPA (французская и уругвайская модели тренинга), так и в иных международных и национальных организациях, базирующихся на облегченных или измененных тренинговых моделях. Но общие признаки, отличающие эти организации от «первичных аналитических сект», везде один и тот же – разрушение системной и воспроизводящейся пирамидальной субординированности коллег, отсутствие «вождизма», переход от аффекта к ритуалу, от мифа и веры – к профессиональной прагматике, от воли «Вождя» - к этическим кодексам.
То, что в целевом основании любой профессиональной психоаналитической корпорации (сообщества) лежит стандарт тренинга, принимаемый ее членами, говорит о том, что такие организации создаются для целей воспроизводства самого сообщества. А не для группового отыгрывания желаний того или иного «Вождя» и его окружения, как в изначальных психоаналитических сектах.

На втором этапе, универсальном для динамики любого «психоаналитического движения, т.е. этапе формирования и закрепления профессионально ориентированной самоорганизации психоаналитических сообществ, традиционно вводятся организационные правила и ограничения, гарантирующие невозможность реставрации реалий «пирамидального сектанства». Прежде все это:
- принудительная ротация руководителей сообщества и закрепление за ними исполнительного, а не властвующего функционала;
- коллегиальная процедура принятия решений;
- антипирамидальность – отсутствие критериев субординированности коллег, равным образом получивших статус членов профессионального психоаналитического сообщества (в настоящее время рудиментом подобного рода субординированности является статус «тренингового аналитика», отмена которого активно обсуждается и в ортодоксальных, и в протестантских сообществах).

Сам же кризис «пирамидального сектантства», демонстрирующий наступление этапа его системного краха, может быть описан в следующих универсальных признаках его «загнивания»:
- принятие сообществом открытой патерналистской модели: немыслимость сменяемости «Вождя», переход отыгрывания мифологических оснований его власти в режим архаического тотемного культа; отсечение от власти первичной элиты и формирование ядра секты из ближайших родственников «Вождя» (от этого не смог удержаться даже Фрейд, введя в состав Тайного комитета дочь Анну взамен репрессированного Ранка);
- выход на авансцену группового отыгрывания жертвенного и конфронтационного мифов (т.е. динамики вины и агрессии, транслируемых во-вне); в российском психоанализе первый тип «сектантской мифологии» представлен мифом о «репрессированном психоанализе», второй же тип варьируется в зависимости от текущего содержания конфронтационных фантазмов самого «Вождя» (причем отыгрываются то внутриорганизационные агрессивные проекции, то внешние, то их симбиоз как фантазм о «предателях и их хозяевах»);
- уход вероучения и культа во «Внутреннюю Тень»: расчленение адептов на единичных «посвященных», немногих «акторов» и массовый «пассив»; утаивание документов сообщества, целей и задач его работы от его членов «низкого уровня посвящения»; непубличность собраний; и пр.
- искусственная накачка «статусного пузыря» самой секты и ее «Вождя»; вывод напряжения этого «пузыря» на уровень запредельно выраженного абсурда (чтобы никого ненароком не обидеть, приведу тут в качестве примера подобного рода «статусной перекачки» уже мертвую психоаналитическую секту – системно-векторный психоанализ В.Толкачева);
- личностная деформация «Лидера», его уход в мир конфронтационных и статусных фантазий, его постепенная изоляция от «массового пассива» и его общения с «акторами» через «посвященных» в форме «директивных посланий»;
- смещение целей сектообразного сообщества («какая еда, когда такие дела творятся на кухне!..»)  с квази-профессиональных на исключительно конфронтационные (поиск внутренних и внешних врагов и перманентную борьба с ними).

Тут можно и нужно сказать: увидите такое, коллеги, бегите сломя голову… А не то обломки обрушивающейся психоаналитической секты могут зацепить и поранить, повредить репутацию, рассорить с коллегами, вышибить из профессии. Ведь умирающие секты не просто токсичны, они опасны и безжалостны: к чужим – как к своим могильщиками, к своим – как к пушечному мясу в войне, становящейся самоцелью.

А вот теперь – самое интересное (на мой взгляд) в этой теме и самое парадоксальное. И настолько актуальное, что я, пожалуй, сформулирую тут лишь пару вопросов. А отвечать на них нам придется всем вмести – хотим мы этого, или же нет…

Вопрос первый: А как сам Фрейд видел выход за пределы «первичного психоаналитического сектантства»?
В своем «Очерке…» 1914 года, посвященном теме особенностей психодинамики «психоаналитического движения» на раннем этапе его развития, он, напротив, писал о сверхзначимости именно сектантской самоорганизации психоанализа. Писал о роли жертвенного и конфронтационного мифов, о накачке статусе «Вождя» и о беспрекословном подчинении его воле, о необходимости обращения с основной массой адептов как с психически больными, каковыми они реально и являются, и пр.
Но вот уже в 1926 году, в книге о «любительском психоанализе», он, проанализировав текущее состояние психоаналитического сообщества и оценив его способность генерировать веру в БСЗ-ное не симптоматически (как в секте), а профессионально, провозгласил задачу перехода от сектантской модели к церковной. Написал о том, что психоаналитик должен выйти за пределы клинических экспериментов и исследований, превратиться в социального работника как «светского священника», а психоаналитические сообщества должны быть организованы по модели «светской церкви» (ближайшим аналогом такого типа нашей самоорганизации для Фреда была Армия Спасения).
Психоаналитическое сообщество тогда не подчинилось воле «Вождя» и не пожелало стать «аналогом Армии Спасения». По итогам длительной и весьма эмоциональной дискуссии организованная Фрейдом секта решила стать профессиональным психотерапевтическим сообществом. Пожертвовав при этом большей частью психоаналитичности, а именно – всем, что было привязано к аффективности верования и мистике культа, но сохранив привязку к клинической практике и трасформировав последнюю из побочной исследовательской процедуры в основной вид профессиональной деятельности.
Таким образом с «первоначальным сектантством» было покончено. Тайный комитет был распущен, а Фрейд писал о себе как о преданном и покинутом всеми «генерале без армии» (тут тоже, кстати, слышится неявное упоминание столь приглянувшейся ему Армии Спасения).
Но покончено было с сектантством очень жестко и очень болезненно, за счет отречения от многого того, что Фрейд как раз и полагал психоанализом. В итоге он был вынужден произнести свою знаменитую горькую фразу: я теперь уверен в том, что преобразовавшееся психоаналитическое сообщество меня переживет; а вот психоанализ – вряд ли…
Вот я и спрашиваю: а нет ли другого способа выхода из этапа «психоаналитического сектантства»? Обязательно ли ради этого растворять психоанализ в психотерапии, безжалостно отбрасывая в строну все «лишние детали», остающиеся после такой «перестройки»?

Второй вопрос: а нет ли в России, как обычно, особого пути выхода из мира «первичного психоаналитического сектантства»?
Почему многие, даже порою ориентированные на IPA, российские психоаналитические сообщества, сохраняют и порою даже усиливают «сектантские» компоненты своей самоорганизации?
Почему рухнул, оказавшись нежизнеспособным, проект Национальной Федерации Психоанализа, замысленной (а я как ее соучредитель это прекрасно помню) именно как «постсектансткий» по своей природе союз профессиональных психоаналитических сообществ, ориентированных на стандарты тренинга и практики, а не на служение воле «Вождя», очередного «топ-менеджера психоанализа»? Почувствовав это, данный топ-менеджер ее и разрушил, не встретив ни малейшего сопротивления у элиты и у массового «пассива».
Почему даже привязка к международным «зонтичным» психоаналитическим проектам, их уставам и регламентам, в которых заложены все вышеназванные «антисектовые» процедуры, все равно не может переломить тенденцию к именно сектовой самоорганизации отдельных групп отечественных адептов психоанализа? Чем иначе можно, к примеру, объяснить «инициативу» части российских членов Европейской конфедерации психоаналитических психотерапий, реализованную ими летом 2018 года, пожелавших восстановить привычную для них сектантскую модель самоорганизации на основе привычного им культа «Вождя»? И проявленную ими готовность всей «инициативной группой» выйти из состава данной международной организации, но сохранить при этом верность традиционной тотемной секте…
И таких примеров немало. Есть у вас, коллеги, мысли и предположения по этому поводу?
Может быть в России психоанализ и вправду ждет именно третий путь (апробированный некогда еще Иваном Ермаковым), а именно – синтез психотерапевтически ориентированного профессионализма с сектантской формой организации именно психоаналитических тренинга и корпоративной психодинамики?

И последний вопрос: а причем тут некий «нож Лихтенберга», вынесенный мною в название данной публикации?
Эту метафору я позаимствовал у Фрейда – все из того же «Очерка по истории психоаналитического движения». Автор знаменитых афоризмов Георг Лихтенберг сформулировал как-то очень глубокий образ – «нож без лезвия, которому недостает рукоятки»… Круто, даосские мудрецы с их коанами нервно медитируют в углу… Если заменить у ножа рукоятку, а потом и лезвие, то что останется? Лишь память? Но о чем?
Применил Фрейд эту метафору к Юнгу, который «переменил рукоятку психоанализа и всадил в нее новый клинок…». И вот Фрейд спрашивает: «но должны ли мы считать этот инструмент прежним только потому, что на нем вырезано то же клеймо?»…
Вот и я тоже спрашиваю: а должны ли мы считать психоанализом все то, что он него остается, когда в борьбе с «первоначальным сектантством» его перестраивают под модель профессионального психотерапевтического сообщества? Меняя рукоятку и вместе с нею – и лезвие… Но делая вид, что на этом новом ноже стоит «психоаналитическое клеймо».
Психоаналитическое сектантство не нравится тем, кто в нем уже не нуждается. Не нравится, поскольку эти игры в тотемную архаику и в инфантильную зависимость нужны лишь на начальном периоде обретения психоаналитичности. Но нужны…
Но в психотерапевтически ориентированных и профессионально нагруженных сообществах таких игр нет вообще. А значит – нет и быть не может психоанализа. Который, как говаривал нас все тот же Фрейд, просто не может быть профессией.
Такие дела…
И что же нам делать со всем этим, уважаемые коллеги?
Ведь пока только мы с вами, так упорно цепляющиеся в России на наше «первичное сектанство» можем, подумав, ответить на этот вопрос. Те, кто это сектантсво вытравил из себя (во многом – вместе с психоаналитичностью) даже не понимаю – а в чем тут проблема…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ОДНО ИЗ МОСКОВСКИХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ: ИКОНА ПОКОЛЕНИЯ «Z»



Все участники моих вебинаров помнят, что на протяжении всего прошедшего учебного года я подводил аудиторию своей Авторской психоаналитической школы (АПШ) к главной для меня мысли: Нарцисс (который был обнаружен Фрейдом в душах его современников как необычный симптомокомплекс, а позднее стал основой психопатологии, т.е. сформировал канал в будущее)  сегодня, буквально на наших глазах, раскрылся как цветок. И в чашечках этих цветков обнаружились невиданные создания, буквально – андерсоновские эльфы из «Дюймовочки».
Невиданные создания, именованные «поколением Z», не просто родились и растут в нашем мире. Они родились вместе с собственным миром и растут вместе с ним, формируя или перестаивая реальность по своему образу и подобию.

Это не хорошо и не плохо – это подлинно. Это реальность, первые отблески которой в снах и симптомах мы давно заметили, динамику врастания которой в нашу обыденность постоянно отслеживали. Отслеживали с интересом, порою – с ужасом, а порою и с насмешкой. Помните у Фрейда в «Неудовлетворенности культурой» его насмешливый пассаж об «океаническом чувстве», привязанном к «восстановлению безграничного нарциссизма»: «Меня это заставляет лишь вспомнить слова из «Ныряльщика» Шиллера: «Блажен, кто там дышит в розовом свете»»… Фрейд еще прочно стоит на позиции универсальности инфантильной природы любой психической активности – и «нормальной», и «патологической». Но как честный человек и беспристрастный исследователь признает (там же): «За ним (детством) может скрываться что-нибудь еще, но пока все это окутано густым туманом…».

И вот густой туман начал редеть, а местами уже окончательно рассеялся.
Оказалось, что Нарцисс все-таки нырнул, преодолев иллюзию зеркальной преграды. Нырнул и в глубинах зазеркалья сформировал свой собственный мир, в котором ему комфортно жить, общаться и творить. В котором будут расти его дети и реализовываться все его желания и фантазии. И блаженно дыша в этом «розовом свете» он с нарастающим раздражением смотрит на нас, оставшихся там, в прошлой культуре и прошлой цивилизации. Смотрит, приговаривая: вам время тлеть, а нам – цвести…
Прошу прощения за апокалиптичность… Без нее – ну просто никак, ведь мы фактически живем уже в постапокалиптическом мире. Конец света позади; привычный мир перевернулся, а точнее – вывернулся наизнанку. Но мы все живы, просто живы теперь иначе.
И у нас – психоаналитиков, первооткрывателей и кураторов восторжествовавшего ныне нарциссизма, начинается нескучная жизнь, появляются новые задачи и новые возможности. Об этом со слушателями АПШ мы недавно поговорили в курсе об основах WEB-анализа. И еще не раз будем иметь поводы об этом поговорить.

А сегодня я просто делюсь с вами визуализацией сказанного выше, своего рода – иконой, которую увидел в Москве на Покровке, рядом с храмом Живоначальной Троицы на Грязех, прямо на стене обувного магазина.
Вот так выглядят святые (сакральные) символы поколения Z, об особенностях психики которого мы так много говорим в последнее время. Теснины (сфинктеры) перехода в мир этой психики обозначая образом Сфинкс. И в роли базовой метафоры меняя ослепившего себя Эдипа на еще не прозревшего Нарцисса.

БЛАГОДАРСТВЕННАЯ ОДА: «МОСКВА, КАК МНОГО…»



Поэт был прав, Москвы очень много, особенно – если приезжаешь туда всего на несколько дней.

Сегодня, вернувшись домой пропитавшимся Москвой и ее психоаналитической жизнью, я спешу поделиться впечатлениями и воспоминаниями. Тем более, что в основном за этим я и ездил – для сбора воспоминаний о первых годах истории новейшего российского психоанализа. Для сбора материалов, которые позволят нам, и я в этом уверен, провести психоанализ современного российского психоанализа, его состояния «здесь и сейчас». Позволят понять – почему и зачем мы такие. И как мы такими стали. Ведь психоанализ – это и есть исследование современности на предмет его обусловленности прошлым и мучительной беременности будущим.

В ходе этой поездки я много встречался с московскими коллегами, выпытывая у них подробности их личной и нашей общей истории. Хочу особо восхититься той открытостью и откровенностью, которую дарует каждому из нас психоаналитичность, каковой бы она ни была в истоках своего обретения (в Питере я общался с анализандами Ээро Рехардта, а в Москве на этот раз – с анализандами Майкла Шебека). Особенно – открытостью и откровенностью разговора о себе и своих воспоминаниях.

Много нового и даже неожиданного узнал я за эти дни о корнях того, тогда еще советского, психоанализа, побегами которых все мы сегодня являемся (зачастую даже не зная об этом). О той самой «психоаналитической грибнице», о которой я так много писал в последнее время.
Оказалось, что сила и продуктивность этих корней не только в событиях и делах, не только в людях, их осуществлявших, но и в оригинальных идеях. Ведь если сам личный опыт обретения и удержания психоаналитичности если не универсален, то по крайней мере – типичен; если методики трансформации этого опыта в практику – разнообразны, но при этом все же унифицированы и технологичны; если концептуальное основание психоанализа свято и незыблемо; то конкретика синтеза все этого в определенном месте и в определенное время, в определенной культуре и в активности определенных людей всегда уникальна. И в водовороте этой уникальности как раз и рождается тот живой психоаналитический миф, без которого психоанализ нигде и никогда не был жизнеспособным.
Со смесью радости и стыда сообщаю, что впервые во время этой поездки узнал о таких уникальных моделях понимания и группового отыгрывания психоаналитичности как теория «Иного» Бориса Кравцова и «Психоанализ Нечто» Мадрудина Магомед-Эминова. Узнал и теперь постараюсь описать их для нашей истории не как раритеты, а как нечто живое, как нечто значимое, хотя к сожалению все реже вспоминаемое.

В Москву, судя по всему, в рамках начатого «Психоаналитическим летописцем» мемуарного проекта мне придется съездить еще не раз. Еще много придется говорить с коллегами, много думать над услышанным, пока матрешка современного отечественного психоанализа, расчленившаяся ныне на множество отдельных и разновеликих «кукол», не соединиться вновь в нечто многослойное, но уже единое. Единое благодаря пониманию и принятию своего единого исторического ядра.
Такова пафосность миссии этого проекта и я искренне благодарю всех, кто его, этот наш проект, поддерживает своим в нем участием.

Большое спасибо коллегам-клиницистам, которые нашли время для проведения интервью – либо вечером, после ухода последнего пациента, либо – в промежутке между сессиями.
Не меньшее спасибо патриарху отечественного психоанализа Мадрудину Шамсудиновичу Магомед-Эминову за интересный рассказ (который просто обязан быть продолжен), а коллективу кафедры психологической помощи и ресоциализации МГУ – за теплый прием и за архивные материалы, с которыми меня там ознакомили.
Особое спасибо Александру Харитонову и Геннадию Тимченко за интервью и экскурсию по московским холмам, за тайны улочек Хитровки, Покровки и Маросейки. И моему старинному другу и однокашнику Сергею Чижкову – за рассказ об истории московского «философского психоанализа» и за прогулку по арбатским переулкам.

Ну и, конечно же – огромная благодарность Татьяне Мизиновой и всем коллегам из ЕКПП, которые так тепло приняли мой доклад на конференции, посвященной «Загадке Сфинкс». Это было очень важно для меня, поскольку те крамольные мысли, касающиеся перенастройки базовой мифогенной рамки психоанализа, которые там были высказаны, требовали корпоративного обсуждения.

Спасибо вам, московские друзья! И до новых встреч!

P.S. Я непривычно для себя много нынче фотографировал Москву (и обязательно выложу тут часть этих фотографий со своим комментарием). А проиллюстрирую этот свой пост я простым и незатейливым снимком, снятым с вершины Покровского бульвара. Тут все – и настоящее, и прошлое, и будущее. И воскресная пустота московского центра, где живут уже не люди, а только воспоминания.

ТАЙНА ПУСТОГО БАССЕЙНА: О ПОТАЕННЫХ ИСТОКАХ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРАКТИКИ




Приятное, можно даже сказать – ароматное, послевкусие после написания вчерашнего поста о «запахе психоанализа» парадоксальным образом навело меня на мысли о том, почему столь многочисленные ныне «психоаналитики-профессионалы», дипломированные и сертифицированные, так упорно не желают разделять со мною интерес к живому психоанализу, так робко прячутся от предлагаемого обсуждения проблем и радостей опыта обретения, формирования и использования своей психоаналитичности. Не хотят «принюхиваться» к ней, не хотят ее «смаковать», не хотят с нею играть и ею любоваться.

Вот какой образ представился мне сегодня по этому поводу: все дело в том, что я всем им предлагаю поплескаться в том бассейне, воду из которого они порционно продают как целебную.
Поэтому-то мне они порою в «личке» сетуют на то, что я, мол, любитель, а не профессионал, что я радуюсь и играю там, где нужно упорно и мучительно работать. Работать, работать и работать, набирая часы супервизируемой практики и получая профессиональные статусы. Чтобы потом еще больше и еще лучше работать…
А с чего вы взяли, что психоанализ – это работа? Да, Фрейд научил нас зарабатывать на своем аналитическом опыте, целенаправленно присутствуя при рождении чужой психоаналитичности. Но это не значит, что он создал профессию, где мы кого-то от чего-то лечим. А как же, спросите вы, ведь он же лечил!!! Лечил, кто б спорил, так он врачом был, психоневрологом. Давайте все же отделять мух от котлет, а психоанализ как заботу о себе от использования собственной психоаналитичности в своей профессии – психотерапевта, педагога, психолога, менеджера, да кого угодно – хоть театрального режиссера или биржевого брокера.

Психоаналитичность же – это не профессия. Как не профессия – быть человеком…
Помните нашу вторую по значимости великую Книгу – «К вопросу о любительском (дилетантском, непрофессиональном) психоанализе. Разговоры с Посторонним»? Она, вкупе с «Толкованием сновидений», составляет наш Новейший Завет, наше Евангелие, благую весть о том, что человек может сам стать Богом, может сам себя творить по образу и подобию «подлинного себя»? Там, в этой книге – и в ее содержании, и даже в ее названии – Фрейд долго и упорно растолковывает всем этим «посторонним»: психоанализ невозможен как профессия, психоанализ вершат «любители», т.е. все те, кто хочет и любит им заниматься.
Все те, кто плещется в этом «психоаналитическом бассейне» с радостью и удовольствием.

А вот теперь послушайте те главные фразы, ради которых все это и было мною сегодня написано. Это может показаться многим из вас странным, может даже – бредовым. И даже в форме метафоры может вызвать стойкое и безусловное отторжение. Но вы все же послушайте – ведь инструментально используя в своей профессии паутину иллюзий, некогда сплетенную Фрейдом, все мы рано или поздно вынуждены принимать хотя бы минимальные дозы «очухана». Какой бы она, эта наша профессия ни была.

Так вот, скажу вам по секрету, что этот «психоаналитический бассейн» на самом деле – пуст…
И то, что вы разливаете по терапевтическим мензуркам и порционно продаете страждущим – это на самом деле «лишь» вера в то, что он наполнен чудесным эликсиром. А вера эта создается и поддерживается теми, кто в нем «плескается».
Терапевтический эффект психоанализа, о чем Фрейд говорил на конгрессах и писал неоднократно, основана на «меди суггестии», на работе с верой, на старом тезисе «Да воздастся вам по вере вашей!». А эта вера жива в тех, кто приходит за помощью к психоаналитическому психотерапевту только потому, что некогда Зигмунд Фрейд прыгнул в этот придуманный им бассейн и начал в нем плескаться; потому, что это делали его реальные ученики, члены Тайного Комитета, отрабатывая новые стили плавания; потому, что великий и ужасный Лакан устраивал там свои скоростные заплывы и ставил новые рекорды; потому что находятся до сих пор люди, которые верят во все это настолько, что прыгают, как с трамплина, прямо вниз головой, из своей обыденной жизни в этот резервуар психоаналитичности. Прыгают, каждый раз отчаянно рискуя, но не разбиваются насмерть, а попадают в поток радости и перманентного обновления.

P.S. Мои единомышленники, подобно мне увлеченные переживанием опыта соприкосновения с «подлинно реальным психическим», несомненно спросят меня: а зачем я все это написал?
Для кого – понятно, почему – более или менее угадываемо, а вот – зачем?
Отвечу честно – мне было очень нужно все это представить и пережить для того, чтобы в очередной раз возбудить в себе дрожь базовой веры, кожей почувствовать воду в пустом для «посторонних» бассейне и начать не просто плескаться в нем, но пустить волны по поверхности наполняющего его концентрата веры, а в идеале – замутить в его «нутре» новые течения и водовороты. А потом показать их тем, кто пожелает на это посмотреть моими глазами.
Мне нужно привести себя в особое состояние «продуктивной психоаналитичности», известное завсегдатаям моих вебинаров, чтобы провести (а точнее – прожить) две последние серии этого сезона. Я ведь не книжки тут – в авторской психоаналитической школе – пересказываю, написанные или прочитанные мною. И я не учу плавать. Я просто плаваю и ныряю там и так, как и где еще никто в нашем бассейне не плавал и не нырял.
Мне это – в радость. Надеюсь и вам это – на пользу…
Тем более, что техники своего плавания я вам продемонстрирую, а тем, что, ныряя, подниму со дна – поделюсь.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ЧЕМ ПАХНЕТ ПСИХОАНАЛИЗ?

Вчера, в ходе очередного интервью для первого тома собираемой мною мемуарной серии, я узнал от собеседницы замечательный факт. Недавно, на конференции IPA, статусный психоаналитик из Китая, первым в своей стране получивший тренинговый статус, рассказал – почему его как профессионала не полностью удовлетворяет опыт проведения психоанализа «онлайн»: «Там нет запахов, как же возможно общаться без этого…».

Онлайн-психоанализ – это и вправду извращение; госпожа Унгар, нынешняя глава IPA, тут, правда, делает исключение, но только для супервизий (лишний раз подчеркивая этим изначальную неаналитичность, вынужденную инороднрсть, супервизионной процедуры).
И я зацепился за это высказывание китайского коллеги по иной причине. Психоаналитическое пространство организовано вокруг зоны коммуникативного, а частично и сенсорного, вакуума (молчания, пустоты, тишины, полутьмы, неподвижности). В этот вакуум втягивается неявное до той поры содержание психики анализанда, причем втягивается, в основном, на противоходе, возвращаясь от аналитика как «переходного объекта». Втягивается, чтобы постепенно …
Ну и так далее. Это азы анализа, условие самой его возможности.

Но насколько этот вакуум абсолютен? Как обозначается реальность коммуникации в анализе, без которой нет ни базовых желаний, ни трансфера, ни контртрансфера? Или же эта коммуникация исключительно виртуальна?

Мы об этом много говорим, много спорим. От итогов этих споров как раз и зависит – примем ли мы «психоанализ по Скайпу» в семейство аналитических техник, или же эта новация попадет в список чисто рыночных уловок, облегчающих продажу «услуги», но лишающих последнюю ее психоаналитичности (типа снижения числа сессий в неделю).

Но в этих спорах запах вообще не фигурирует. А почему? Ведь Фрейд пах с недопустимой ныне интенсивностью, не выпуская в ходе анализа сигары изо рта (и обыгрывая эту свою одоро-агрессию в присказках типа «Нет дыма без огня!»).
Но если даже предположить, что примат запаха есть исключительно китайский аспект психоанализа, то чем еще маркируется телесная реальность аналитической ситуации?
Неужели только фантазиями?

P.S. Впервые, пожалуй, не смог придумать иллюстрацию для этой публикации.
Да и чем такое можно проиллюстрировать…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ПОБЕДА, ЭРОС И ТАНАТОС (авторский комментарий к "Апологии победы")



Столкнувшись сегодня, причем неоднократно, с вполне искренним удивлением знакомых мне людей, в том числе и коллег, по поводу тезиса о готовности повторить ужасы войны, идущего из современного массового "сознания" в России, я вот что решил добавить к своему вчерашнему апологическому материалу.
И пояснить - в чем тут суть проблемы, почему и зачем мы порою вынужденно жертвуем жизнью, такой приятной, такой комфортной, полной смартфонов, кабриолетов и курортов.

Мы помним с Вами пессимизм Фрейда, полагавшего войну естественным проявлением динамики межмассовых конфликтов, а смерть - базовым регулятором жизни людей. Но помним мы и его героизм, когда он противопоставлял Танатосу (а это и есть бог абсолютного Зла, железной рукой загоняющий в смерть все живое) Эрос как его равно бессмертного противника. Эрос же - это и есть массовая психика, готовая жертвовать чем угодно во имя выживания человечества.Человечества, но не каждого человека. Это как организм, который в случае угрозы защищается, жертвуя массой своих клеток, но выживая.

Гипертрофированно развитое Я, которое присуще многим, тут пишущим (и уж мне - тем паче) зачастую мешает нам это понять и принять.

Принять то, что в случае угрозы тотального поражения нашего общечеловеческого организма раковой опухолью абсолютного Зла (типа воинственного нацизма), требуется хирургическая операция и химиотерапия. Требуется жертвенная гибель множества нормальных, просто живущих и радующихся жизни клеток для того, чтобы через их жертву жизнь победила смерть.
И тем клеткам, которые, подобно нам с вами, сошли с ума и решили сами выбирать себе путь и способ смерти (а этому, помимо прочего, и учит психоанализ), остается только молиться, чтобы в случае тотальной угрозы организм человечества снова нашел в себе силы на такую радикальную жертвенность как единственный путь к своему (а значит - если повезет - и нашему) выживанию.

Настораживать же здесь может только одно: если масса по нарастающей начала будить в себе жертвенность и генерировать готовность (а то и желание) повторить судьбу миллионов погибших во имя победы в битве со Злом, значит эта битва уже близка.
Ведь и Танатос, вновь поднимающийся из глубин для того, чтобы всех нас уничтожить, и противостоящий ему Эрос всегда выходят в мир вместе и из одного источника. Чтобы снова помериться силами. И раз голос защищающего нас Эроса уже слышен в гуле массовой психодинамики, значит и Танатос уже где-то рядом...

Настораживает и динамика количества жертв, которые Танатос принимает при каждой попытке его утихомирить, насытить его смертельную алчность. В прошлый раз речь уже шла о десятках миллионов жертв. А теперь?

Но отказ от этих жертв равносилен капитуляции и тотальному уничтожению всего живого. Тут как в культовом кинофильме: "Ты сразу хочешь умереть или сначала помучиться? - Лучше, конечно, помучиться...". А товарищ Сухов плохих советов не давал.

Да и выбор тут на самом деле очевиден.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

АПОЛОГИЯ ПОБЕДЫ: АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО КАК СТИМУЛ ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ



Сегодня весь мир начинает празднование Дня победы над абсолютным Злом, победы во Второй мировой войне, подобной которой еще никогда не было в истории человечества.
За долгие годы этой войны были побеждены и повержены два самых ужасных демона, которые в кризисные эпохи (вроде той, кстати, которую мы и сегодня переживаем) вылезают из глубин и подчиняют своей воле людей, подавляя их Я и принуждая их в массе и по отдельности к немыслимым зверствам.
Это демон нацизма, ставящий одну нацию, ее язык, ее историю, ее культуру, выше всех остальных и разрешающий их, этих остальных, обесценивать, лишать их права быть людьми, отнимать у них все – от имущества до жизни. Дарующий радость господства над другим только потому, что он не такой как ты.
И это демон милитаризма, когда мерилом отношений между людьми и народами становится сила, возможность убивать, насиловать, принуждать к подчинению. Он тоже дарует радость одержимым им нелюдям – радость господства над другим только потому, что ты сильнее и можешь убить его в любой момент.

Мы и наши союзники воевали не с немцами и не с японцами, мы воевали даже не с людьми, а с существами, одержимыми нечистой силой, демонами Зла в его абсолютном выражении. Ведь люди не строят фабрик смерти, куда жертвы привозятся эшелонами на тотальное уничтожение, люди не травят газом других людей, отправив их помыться, не топят ими печи, не заражают их болезнями, наблюдая за их мучительной смертью, не используют их как источник крови и органов, не превращают их в ледяные статуи на морозе, не «утилизируют» их трупы в целях развития «народного хозяйства», и пр.
Мы воевали не с людьми, а с одержимыми Злом психопатами. Ведь в этой армии Зла против нас, людей, шли нелюди, которые примкнули к ней со всего мира. Помимо регулярных армий Германии, Японии, Италии, Финляндии, Румынии, Болгарии, Венгрии, с нами и нашими союзниками воевали испанские добровольцы, а также -  национальные эсэсовские соединения французов и британцев, голландцев и бельгийцев, чехов и хорватов, шведов, датчан и норвежцев, арабов и индусов, латышей и эстонцев, татар и кавказцев, даже – украинцев и белорусов, не говоря уже о сотне тысяч казаков-эсэсовцев и о русской армии Власова. Это в основном были добровольцы, сражавшиеся на стороне демонов абсолютного Зла рабостно (отличная описка – не стану исправлять) и самоотверженно. Даже тогда, когда в чисто военном плане можно было бы и уступить. К примеру, захватив Рейхстаг в последний день войны советские солдаты увидели, что защищали его сводное подразделение остатков французской дивизии СС «Шарлемань» и два шведских батальона СС. Такие дела…

 И мы, люди разных стран, разных культур, разных социальных систем, ставшие союзниками в этой войне Добра против Зла, Жизни против Смерти, победили эту нечисть. Принудили нацистов к денацификации, а милитаристов – к демилитаризации. Загнали этих страшных демонов в ад и прижгли то место, где они резвились (наши американские союзники прижгли даже с перебором, но зато качественно и надолго; демон европейского нацизма поднимает порою свою белобрысую голову, а вот демон японского милитаризма лежит пока что бездыханным).

И вот сегодня мы в очередной раз начинаем праздновать эту нашу общую победу… Победу в войне с абсолютным Злом, победу не имевшую прецедентов. И мы все искренне надеемся, что больше таких побед нам не понадобится.

А если понадобится? Сколько гадости и насмешек мы слышим сегодня в ответ на простую мысль: если понадобится, мы обязаны этот подвиг повторить. Если абсолютное Зло воинствующего нацизма снова возродится, убив в своих носителях душу, превратив их в фашиствующую массу, и попробует силой взять реванш (а отголоски этого реванша мы слышим сегодня все чаще), мы должны будем повторить то, что сделали победители во Второй мировой. Надеюсь – снова с союзниками. Повторить, чего бы нам это ни стоило. Официальные цифры потерь в той священной войне постоянно растут и сегодня нам предъявляют уже 41 миллион погибших солдат и мирных жителей только в нашей стране. Предъявляют и говорят: вы что – ЭТО хотите повторить, идиоты? А у нас будет выбор? Нет не будет, как его не было и у наших отцов и дедов. Тут либо – либо. То, что они воевали с нечистью явствует хотя бы из того факта, что на оккупированных силами Зла территориях – в СССР, в Китае – погибло намного больше людей, чем на фронтах. Они просто методически убивали, став воплощением Смерти. И какие жертвы могут отвратить от готовности борьбы с ЭТИМ?
Мы ведь празднуем сегодня годовщину победы не только с радостью и не только со слезами. Празднуем мы ее еще и в режиме механизма Эго-защиты, т.е. травматического напоминания себе о том, во имя чего мы понесли столь огромные потери. Напоминания - как дорого все мы заплатили за этот подвиг усмирения абсолютного Зла, мерзкой заразы, которая делает человека оборотнем-людоедом. Да, мы очень дорого за это заплатили и нет такой семьи, где война не унесла близких, не сломала судьбы. Особенно здесь – в Питере/Ленинграде. И в моей семье есть звенящая пустота потерь – отец моего отца – Гаврила Медведев – не вернулся с войны, маленькая девочка – Ирма Маалинен – умерла от голода в блокаду, так и не став моей теткой.
Но мы все равно празднуем все это, празднуем, преодолевая мучительную боль, празднуем в режиме прививки, предостережения всех (в том числе и себя) от любого потворства демонам нацизма и милитаризма. Предостережения любым попыткам одних людей возвысить себя над другими только потому, что они говорят на ином языке и иначе молятся иным богам, попыткам диктовать другим людям и народам свою волю на основании военной силы и возможности (плавно переходящей в желание) их безнаказанно убивать.
В этот день мы как обычно выбираем, по какую сторону линии фронта борьбы со Злом мы встаем – мы либо против него, либо мы его принимаем как своего господина и верно ему служим, лишая себя чести называться людьми. Тут нет третьего пути, ведь тыла в этой войне не бывает.

С Праздником вас, друзья! С очередным тестированием нашего неприятия абсолютного Зла…

P.S. Тем же моим читателям, которые воскликнут, прочитав или даже недочитав этот мой текст, воскликнут: ой, да ты брат страдаешь «победобесием», хвалишь торжество Сталина над Гитлером, одного тирана и убийцы над другим, я отвечу так. Добро, друзья, никогда не бывает с кулаками и война – это всегда зло, кто бы ее ни вел и какие цели бы ни преследовал. Но по сравнению с Абсолютным Злом любое иное, с ним сражающееся, приобретает статус Добра.
Тут есть приоритеты и потому ветераны эсэсовских частей или ветераны РОА – это нечисть, это люди, зараженные вирусом нацизма и подавившие в себе людоедские его симптомы только потому, что они проиграли, потому, что жертвенная сила противоборствующих им людей переломила динамику их служения абсолютному Злу. А ветераны «антигитлеровской коалиции», даже если многие из них поднимались в атаку с криком «За Родину, за Сталина!» и бережно хранили в наградных шкатулках «благодарности Верховного главнокомандующего», не могут даже мысленно быть поставлены с этой нечистью рядом в общем ветеранском ряду. Они – победители абсолютного Зла, а их выжившие враги – его, этого Зла, активные прислужники. Почувствуйте, как говорится, разницу…
Чтобы понять и принять эти приоритеты, перестав винить Победу в «реабилитации и усилении сталинского режима», достаточно ответить на вопрос: есть разница, скажем, между преследованиями «безродных космополитов», вызвавшем в СССР волну антисемитизма, и «окончательным решением еврейского вопроса»?
Со злом в человеческом обличье, живущим и поныне во многих из нас, с той же агрессивностью и антисемитизмом, надо бороться не покладая рук. Но нечеловеческое и абсолютное Зло можно только уничтожать, каждый раз в годовщину победы над ним оглядываясь вокруг и спрашивая себя: а не поднимает ли оно вновь голову под предлогом девальвации этой победы, а то и – насмешек над нею.

P.P.S. Многие авторы, несомненно уважаемые и с безупречной репутацией, высказывают ныне мысли о том, что в годовщины победы, в эти «праздники со слезами на глазах», нужно тихо чтить память жертв, а не торжествовать и не радоваться. А одно другому не мешает. Да, ветераны, какими мы их помним, наши отцы и деды, не любили вспоминать войну. И это понятно – навязчивое воспоминание о войне, о ситуации умирания и убийства, об опыте нечеловеческого страдания, есть мучительное проявление посттравматического синдрома, ничего радостного в нем нет.
Но говорить о том, что победа над абсолютным Злом – это не повод для радости, что «сталинским ордам» следует стыдиться своего подвига и каяться за содеянное, борцы с «победобесием» могут сегодня себе позволить только потому, что девяносто-с-лишним-летние ветераны просто физически не в силах дать за такое по морде… А их внуки толерантно терпят, отвечая лишь одним – выходом на улицы и площади в составе «Бессмертного полка». В составе воинства сил, демонстрирующих свое противостояние побежденному 74 года тому назад Злу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены