РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-6

Мои постоянные читатели легко подтвердят, что в своих материалах я очень редко открыто поднимаю политические темы. Политика – вещь вторичная, производная как от актуальных нужд людей и степени их удовлетворенности (т.е. от экономики), так и от естественного или же организованного подключения массы народонаселения к определенным пластам исторической памяти (т.е. от мифологии и идеологии).

Но сегодня, переходя к «питерской» половине нашего анализа, я начну именно с политики.

Новая серия российских денежных знаков, рассматриваемых нами, официально была выпущена 30 мая 1995 года, т.е. за год до президентских выборов июня-июля 1996 года. Проведенные на тот период в их предельно шоковом варианте рыночные реформы, массовая нищета, резкое имущественное расслоение общества, девальвация традиционных идеологических ценностей, капитулянская внешняя политика страны, кризис власти, дошедший в октябре 1993 года до уровня танковых атак исполнительной ветви власти на Верховный Совет, и прочие «особенности национальной политики» резко увеличивали шансы партий системной оппозиции на победу над президентом Ельциным, напрямую связавшим свою репутацию и свою популярность с действиями гайдаровской команды «либеральных младореформаторов».

Причем с массовой поддержкой населением идей коммунистического реванша практически ничего нельзя было поделать. Эти идеи, базирующиеся на принципах социальной справедливости и программах государственного протекционизма, в любой стране являются основой для одного из базовых полюсов политического спектра (по большому счету тот же Обама пришел к власти в США под такими же лозунгами). На предшествующих президентским выборах в Государственную Думу 1995 года коммунисты пришли первыми и по партийным спискам, и в одномандатных округах, получив в итоге 157 депутатских мест + 20 мест прокоммунистических аграриев (а Демвыбор России Гайдара, к примеру, получил только 9 мандатов).

Но стратегия борьбы с коммунистами за президентское кресло не представлялась слишком сложной. Нужно было просто привести к избирательным урнам молодежь и блокировать чисто количественное доминирование прокоммунистического пожилого электората. Этим и занимался Ельцин в ходе концертного тура «Голосуй или проиграешь!», пока его прямо со сцены не отвезли в реанимацию.

Реальная же проблема при переизбрании Ельцина была совсем в другом. Предназначенные ему голоса начала активно забирать себе некая «третья сила», черпавшая свои идеи вне поля уже набившей оскомину борьбы коммунистов с либералами.
В условиях кризиса экономики и власти начала 90-х годов быстро и необратимо начала возрождаться традиционная имперская идея, основанная на логике становления и развития московского (ордынского) евразийского имперского проекта. Геополитические фантазии Владимира Жириновского об Иране и Туране, о сапогах, вымытых в водах Индийского океана, и пр. вызывали восторги миллионов избирателей. Набирал силу Конгресс русских общин, открыто реваншистская имперская партия, триумфально вошедшая в Думу на выборах 1995 года (а ее преемник «Родина» под лидерством одного из основателей КРО Дмитрия Рогозина на выборах в ГД 2003 года вообще получит более 9 процентов голосов, обогнав даже ЛДПР). Харизматичный лидер КРО – генерал Лебедь, также шедший на президентские выборы 1996 года и получивший по итогам первого тура голоса 11 миллионов избирателей, стал явным, хотя и невольным, имиджевым выразителем чаяний русского имперского электората.

Дополнительную напряженность ситуации придавали два внешних, но очень важных обстоятельства.
Во-первых, Российская Федерация после «выхода из СССР» из многонационального превратилась в мононациональное государство, где к русским себя относили более 80 процентов граждан, указавших свою национальность при проведении переписи (а в 1989 году русских было в СССР только 50,8%). А количество всегда переходит в качество. Мононациональное государство с доминирующей имперской нацией неизменно возродит имперскую государственность, реагируя на соответствующие лидерские программы.

Во-вторых, на волне психодинамики «идентификации с агрессором», естественной для ситуации поражения России в Холодной войне, руководством страны генерировалась и массово транслировалась идея о необходимости избрать именно США культовым образцом для подражания («делать жизнь с кого»). Американские советники («чикагские мальчики») наводнили коридоры власти и предвыборные штабы, финансисты и инвесторы, типа пресловутого Браудера, создавали российский фондовый рынок и консультировали приватизационные проекты, практически назначая будущих российских олигархов. Министр иностранных дел Козырев во время своего первого визита в США заявил буквально следующее (по сообщению Е.Примакова): «Одна из проблем Советского Союза состояла в том, что мы слишком как бы заклинились на национальных интересах. И теперь мы больше думаем об общечеловеческих ценностях. Но если у вас есть какие-то идеи и вы можете нам подсказать, как определить наши национальные интересы, то я буду вам очень благодарен». Даже систему государственной власти Россия решила скопировать у США и завела у себя президента и вице-президента, госсекретаря, сенаторов и губернаторов. Завела было и свой собственный Белый дом, но его пришлось расстрелять из танков и временно закрыть на ремонт.

Идентификация с США требовала пересмотра «национальной идеи», определяющей собой вектор развития всей российской государственности и всего российского общества, делающей их совместную эволюцию согласованной и однонаправленной.
Историческим основанием для такой вот новой «национальной идеи» как раз и стал русский (варяжский) имперский проект, персонифицированный образом Великого Петра и архитектурно выраженный обликом Санкт-Петербурга.

Именно этот проект, генетически привязанный к раннему, подавленному в коллективное бессознательное, варяжскому периоду русской истории, мог быть согласован с перспективой вхождения России в зону влияния глобальной норманнской талассократической империи, представленной в тот период, как и теперь, Соединенными Штатами Америки и Северо-Атлантическим альянсом.

Нужно было просто разбудить таящиеся в глубинах народной памяти нужные образы и аффекты, привязав их к реалиям конкретной страны и конкретной эпохи. А для этого есть только одно средство – использование соответствующей символики (символ – это напоминание о чем-то) в сфере массового и позитивно мотивированного ее восприятия. И тогда, считали идеологи ельцинской команды, можно будет выбить почву из-под ног представителей «третьей силы», просто заблокировав их имперский евразийский антиатлантизм и перехватив имперскую энергетику массы на проатлатические символические образы.

И замена дизайна денежных знаков, проведенная за год до выборов, стала одним из ведущих компонентов этой компании. Метафорически, используя образы древнегреческой мифологии, ее можно уподобить восстанию титанов, многие столетия закованных в подземелье Тартара и освобожденных ревнивой Герой, борющейся с Зевсом за властный контроль над Олимпом. Восстание титанов, как мы знаем, было в итоге подавлено, элиты (Зевс и Гера) помирились, но Олимп долго еще отходил от этих потрясений (в итоге отыгранных на замещающих объектах в ходе Троянской войны).
В российской истории период «ельцинского атлантизма» также продлился недолго, но его последствия (в диапазоне от геополитики до культуры) страна будет преодолевать еще многие десятилетия, а его порождение – атлантическая квазиэлита, ставящая заокеанские (водные) ценности выше национальных (земных), сегодня как раз и задает тон в хоре антипутинской внесистемной оппозиции.


А вот теперь давайте вернемся к нашему анализу денежных знаков. На очереди – «питерская» пятидесятитысячная (пятидесятирублевая) купюра, тематически противостоящая уже разобранной нами «московской» сторублевке.

В отличие от «московской» символической картинки, имеющей однозначное истолкование, «питерская» символика более разнообразна. И это понятно: для принижения чего-либо достаточно одного направленного усилия, а вот для возвышения нужно несколько опор, иначе поднимаемая ввысь конструкция просто рухнет, не удержав равновесия.

Пройдемся сначала по имеющимся подсказкам.
Прежде всего – это сам выбор здания для отзеркаливания символики Большого театра. Ведь выбор Военно-Морского музея на Стрелке Васильевского острова отнюдь не очевиден. Гораздо логичнее было бы выбрать Александринский театр с примыкающим к нему Екатерининским садом. И фасад подходит и памятник Екатерине Великой предлагает многочисленные смысловые ассоциации и символические аллюзии.
Да и вообще – разве мало других «зеркальных пар», которые могли бы отыграть различные грани взаимоотражения Москвы и Питера: Красная и Дворцовые площади, Тверская улица и Невский проспект, Спас на Крови и Василий Блаженный, Триумфальная арка и Арка Генерального штаба, наконец – питерский Медный Всадник и московский Петр-Мореплаватель.
Но тон тут задавало именно стремление отключить московскую имперскую архетипику от динамики формирования коллективной российской идентичности. В условиях монопольного доминирования имперской нации сделать это можно было только подменой одного имперского проекта другим, более соответствующим интересам и целям правящей в тот период проатлантической элиты.

Итак, первая подсказка – Военно-Морской музей (бывшая Биржа). Здесь важны обе ипостаси, обе функциональные роли избранного для изображения здания.
Как биржа, основанная, кстати говоря, Петром в 1703 году, т.е. одновременно с основанием самого Санкт-Петербурга, оно обозначает торгово-потребительский аспект символики (пресловутый «пряник»). Данный аспект говорит нам, держащим в руках эту голубую «денежку»: вот здесь и только здесь, в зоне атлантического водного мифа, данная бумажка обретает свою магическую силу и превращается в средство товарного обмена; обмена на товары, которые приплывут к нам из-за моря-океана, накормят нас и напоят, обогреют и развлекут.
Как военно-морской музей же это здание обозначает цену, заплаченную в свое время за этот «пряник» нашими предками в морской борьбе с континентальной Европой (в союзе с прочими атлантическими державами – Великобританией и США). И еще кое-что, о чем речь пойдет чуть позже.

Вторая подсказка – водяной знак данной банкноты. На нем, неожиданно, мы видим изображение Петропавловского собора, заложенного опять же Петром в том же 1703 году одновременно с началом строительства и города и самой Петропавловской крепости. Уже при постройке первого, деревянного, храма царем была поставлена задача превзойти по высоте шпиля колокольню Ивана Великого в Московском Кремле, бывшую до того самым высоким зданием России. А соседний с Иваном Великим Архангельский собор был лишен статусного ранга царской усыпальницы, перенесенной во вновь построенный Петропавловский собор. Сам Петр Великий похоронен в этом соборе, рядом со своей второй женой императрицей Екатериной Первой.

Могила Петра

Т.е. Петропавловская крепость изначально была «заточена» на соперничество с московским Кремлем и изначально была обречена на победу. А усыпальница первого российского императора и его потомков превратила крепостной храм в святыню имперского величия и имперской воинской славы. Иконостас собора был выполнен в форме триумфальной арки, выражающей в аллегорической форме идею победы в Великой Северной войне. До начала XX века именно в данном соборе хранились трофейные знамена (в основном – шведские и турецкие), а также – ключи от захваченных вражеских городов и крепостей.

Символичен и царский выбор именования – Собор во имя первоверховных апостолов Петра и Павла. Тем самым был обозначен уровень претензий новорожденной морской империи, соединяющей в едином порыве и духовное величие Рима (собор Св. Петра) и морскую мощь Лондона (собор Св. Павла).

В качестве военного фортификационного сооружения, призванного защищать устье Невы, Петропавловская крепость возвращает нас к уже рассмотренной ранее пятитысячной купюре, создавая в рамках серии денежных знаков стержневую линию 5 000 – 50 000 – 500 000 (т.е. Новгород – Санкт-Петербург – Архангельск). Подобно тому, как новгородский Кремль-Детинец прикрывает волховский отрезок великого варяжский пути (от Ильмень озера до Ладоги), Петропавловская крепость сторожит его последний, невский, этап – из Ладоги в Балтийское (Варяжское) море.

И точно так же, как и в новгородском Кремле, на территории крепости есть не только свой собор с великими святынями, но и свой монумент, посвященный памяти великого для страны исторического события. И это – не шемякинский памятник Петру Великому, как вам, возможно, подумалось.
Это – Ботный дом, специальный павильон, построенный неподалеку от колокольни Петропавловского собора для хранения и почитания высшей реликвии водной империи, созданной Петром Великим.

Вот как выглядит этот павильон, девушка с веслом на крыше которого является символическим изображением Навигации, т.е. мореплавания.

Ботный дом

Хранился же в этом павильоне знаменитый «дедушка русского флота» - деревянный ботик «Святой Николай», по именному повелению императора перевезенный в 1723 из московского Кремля в Санкт-Петербург. Именно этот английский ботик будущий царь нашел в сарае, роясь в Измайлово в вещах своего деда. И именно этот ботик перевернул всю жизнь этого человека, а вместе с нею – и всю жизнь тогдашней России.
Вот, что сам он писал об этом своем юношеском потрясении: «Случилось нам (в мае 1688 г.) быть в Измайлове, на льняном дворе и, гуляя по амбарам, увидел я судно иностранное, спросил Франца, что это за судно? Он сказал, что то бот английский. Я спросил: где его употребляют? Он сказал, что при кораблях – для езды и возки. Я паки спросил: какое преимущество имеет пред нашими судами (понеже видел его образом и крепостью лучше наших)? Он мне сказал, что он ходит на парусах не только что по ветру, но и против ветру; которое слово меня неимоверно в великое удивление привело…».

Именно это качество – ходить против ветру – навсегда поразило будущего императора, пожелавшего сразу же после обретения данного титула поставить свою подростковую игрушку на пьедестал в качестве предхрамового памятника, а затем – перенести его на вечное хранение особый мини-храм по соседству с местом погребения своей семьи. Я бы даже не слишком был удивлен, если бы Петр Великий, имей он возможность оставить завещание, пожелал бы быть похороненным, подобно древнему викингу вместе со своим кораблем.
Ведь все, что сотворил Петр с Россией, подняв ее на дыбы и направив совершенно по иному историческому курсу, лучше всего можно описать именно этим словосочетанием: «ходить против ветру».

Пора нам, наконец, увидеть эту святыню:

Ботик

Петровский ботик, как вы видите, был не так уж и мал. Ботный дом, для него построенный «на глазок», пришлось даже частично разбирать для его туда помещения.

И вот теперь можно задать главный вопрос: и где же он сейчас? Ответ предсказуем – в Военно-Морском музее, изображенном на анализируемой нами банкноте.

Туда мы сейчас и отправимся, но прежде я хотел бы обратить внимание на еще один нюанс, своего рода – скрытую реплику, заложенную в рисунок на банкноте ее авторами. Они не преминули воспользоваться случаем и оставили на самой важной в смысловом отношении купюре знак своего профессионального к ней отношения. На линии от Петропавловского собора к Военно-Морскому музею кроме Ботного дома расположен и Петербургский монетный двор, переведенный из Москвы в новую столицу еще при Петре Первом (на вышеприведенной фотографии Ботного дома Монетный двор легко найти по лиловому цвету его стен).
Правда, сегодня тут изготовляют только металлические деньги, а разбираемые нами бумажные купюры печатают на Пермской фабрике Гознака. Но это уже детали.


Третья же и последняя подсказка – фигура Невы, сидящая у подножия ростральной колоны и держащая в руках странное орудие.

Но об этом и об итоговом символическом послании данной купюры – завтра. Что поделаешь, ЖЖ больше десяти страниц за раз не переваривает.