РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-9

Должен сразу же признаться, что нижеследующий отрывок, посвященный личностностным истокам петровской символики и мифологии, дался мне нелегко и его итоговым содержанием я и сам не вполне удовлетворен. Можно было бы покопаться в этом материале подольше и поглубже, подобрать побольше «доказательной базы» для моих, порою лишь интуитивно очевидных, измышлений.

Но случилось чудо – реальность стала наступать мне на пятки.

Сфера российской национальной символики и мифологии внезапно стала актуальной: российских чиновников высшего регионального звена уже вызвали в Кремль на учебу, посвященную, кроме прочего, консерватизму как стилю мышления и истории династий Рюриковичей и Романовых.
А президент В.В.Путин, выйдя на работу по возвращении с саммита большой двадцатки, продемонстрировал свои собственные приоритеты в области символических персонажей российской истории.

20 ноября у стен московского Кремля был торжественно открыт памятник императору Александру Первому, представленному в речи президента «как победитель Наполеона, как дальновидный стратег и дипломат, как государственный деятель, осознающий ответственность за безопасное европейское и мировое развитие». Особо была подчеркнута роль Александра в «восстановлении древней столицы России – Москвы».

Итак, выбор сделан. Мы теперь знаем стержневого героя российской национальной мифологии на современном этапе ее эволюции. Как сказал в заключении своего выступления на открытии памятника сам Путин: «Мы выбирали из нескольких вариантов; каждый из них был очень хорош, но мне думается, что этот отвечает своему предназначению». Питерскому «новоделу» противопоставлена московская «древность». Петровской питерской символике и мифологии, ответственной за модернизацию и прозападный выбор исторического курса, открыто противопоставлена, наконец, символика и мифология московская, консервативная и почвенническая, мифология страдания от нашествия «галлов и двадесяти языков», всенародного победоносного единения и чудесного послевоенного возрождения.

Первой моей реакцией, опубликованной по горячим следам в Фейсбуке, стали такие вот слова: «Казалось бы - ронг чойс, слабый и лукавый отцеубийца, превративший великую победу в дурдом Священного союза, стеснявшийся бодро-тоталитарных заговорщиков и от греха ушедший в народ... Но выбор сделан. Историю перепишем, как переделали внешний облик императора. Прямо генерал Ермолов какой-то... А по мне, так лучше бы Александра Третьего вернули на место!». Хорошо хоть не вспомнил «плешивого щеголя»!

Но по здравому размышлению я подумал – а почему бы и нет? Не Ивана же Грозного поднимать на щит имперского евразийского мифа! Слегка напрягают, пожалуй, в этом выборе образа для персонификации антиатлантического мифа только два обстоятельства: психическое нездоровье Александра в период европейского похода и организации Священного союза, излившееся в подмену национальных интересов религиозным мистицизмом, а также – его пламенная любовь к Соединенным Штатам Америки и личная дружба с Томасом Джефферсоном.

Модернизация имперского московского мифа была неизбежна, и я рад, что дело сдвинулось с мертвой точки. Говорить сегодня о динамике возрождения великоордынского имперского наследия, значит открыто нарываться на сарказм и обвинения в архаичности мышления. Временной скачок от «наследия Чингисхана» к возрождению «Священного союза» может дать сегодняшней России немало имиджевых преимуществ и новых идеологических конструкций при сохранении традиционного имперского тренда. В частности, именно по инициативе императора Александра Первого Благословенного в ходе подготовке к подписанию первого в нашей совместной истории Русско-американской конвенции о дружественных связях 1824 года была провозглашена т.н. «Доктрина Монро», т.е. обязательство американского правительства совместно с Россией противостоять британской имперской политике при обоюдном признании всего американского континента (т.е. Южной и Северной Америки) заной национальных интересов США, а всей континентальной Европы – зоной, регулируемой решениями Священного Союза, а фактически – российского императора. Знаменитая речь президента Монро, его послание Конгрессу 1823 года, которое текстуально и имеют в виду произнося термин «Доктрина Монро», начинается весьма характерно: «По предложению Российского Императорского Правительства, переданного через имеющего постоянную резиденцию в Вашингтоне посланника Императора, посланнику Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге даны все полномочия и инструкции касательно вступления в дружественные переговоры о взаимных правах и интересах двух держав…». Прямо какой-то Пакт Молотова-Риббентропа!

Итак, у нас появился перспективный мифогенный персонаж. Главное теперь – отделить котлеты от мух, т.е. архетипический образ эпического героя от биографических подробностей и даже внешнего облика его реального исторического прототипа.

И тут очень кстати попался нам с вами под руку Петр Великий, мифологический герой, столь же мало похожий на реального Петра Алексеевича Романова, как и вновь открытый у кремлевской стены памятник победителю Наполеона и устроителю нового мирового порядка – на его злосчастного праправнука. На примере Петра мы можем исследовать саму технологию персонифицированного «мифостроительства», посредством которой был создан символический образный ряд, позволявший неоднократно и целенаправленно формировать у массы российского народонаселения предсказуемые ментальные реакции (в том числе – посредством символики денежных знаков).

Поэтому сегодняшний наш разговор о петровском мифе, реанимировавшем в России ее глубинные норманнские архетипы и фактически перехватившем у последних энергетику великодержавного норманнского проекта, мы снова начнем со скульптурного изображения.

Вот оно:

Петр 2

Как вы видите, это знаменитый скульптурный портрет императора, созданный Михаилом Шемякиным и установленный на территории все той же Петропавловской крепости. Принято считать его гротескным, хотя сам автор постоянно настаивает на предельном реализме, поскольку голову Петра он ваял с сохранившейся предсмертной маски, а все остальные пропорции тела взял из бытующих традиционных представлений о внешнем облике императора. Т.е. кроме головы в этой статуе все мифологично, включая обувь: до нас дошли реальные штиблеты Петра 38-го размера, но маленькие ножки императора превратили бы эту, и без того сомнительную, скульптуру в прямое кощунственное издевательство над святыней.

Первый, поверхностный и необремененный смыслами взгляд на данное скульптурное изображение дает нам, как обычно, самое верное о нем представление. На этот «первый взгляд» нам явным образом кажется, что какой-то маленький испуганный человечек залез внутрь огромного костюмного муляжа и терпеливо застыл, напряженно отбывая некую мучительную повинность.

Так оно и есть. Давайте же рассмотрим – как, почему и зачем залез он в эту конструкцию, отбросив на пороге все «близкое, милое, кровное»: родину, семью (любимую жену и единственного сына), ритуалы отцовской веры, родной язык и даже материнскую бытовую культуру… Что-то ведь должно было случиться, чтобы из царевича-татарчонка родился великий император, т.е. монарх, претендовавший на власть над всем раздробленным наследием Римской империи! Кстати говоря, мало кто обращает внимание на последовательность действий Петра на пути к объединению Европы под властью династии Романовых: еще за два десятилетия до объявления себя императором Всероссийским (и прочая, и прочая, и прочая) он получил согласие Римского Папы на признание его «императором Востока». За десять лет до коронации он выдал своего сына за принцессу Шарлотту, сестру супруги императора Священной римской империи Карла VI. Как известно, у Карла VI не было сыновей и по его смерти в 1740 году впервые в истории императрицей Запада стала женщина – его дочь Мария-Терезия. Это не понравилось тогда многим могущественным правящим домам Европы, в том числе – испанским Габсбургам и баварским Виттельсбахам. Сложись все иначе и Петр II, внук Петра Великого и племянник Карла VI, мог бы уже в 1740 году объединить Европу под единой императорской короной.
По крайней мере на трон императора Священной римской империи он имел бы не меньше прав, чем в свое время Михаил Романов – на трон Московского царства.

Но вернемся к Петру Великому. Петр Алексеевич, как это не странно, ничем таким особо гениальным не выделялся среди других детей «тишайшего» Алексея Михайловича Романова, скорее даже наоборот. Семья была, скажем так, «западно-ориентированная»; всех детей, включая даже царевну Софью, учили иностранным языкам, включая латынь и польский (как язык наиболее вероятного на тот период противника). Царь в массовом порядке завозил в страну иностранцев, ввел т.н. «полки иноземного строя» (рейтарские, солдатские, драгунские и гусарские), лично писал им уставы. Он же завел порядок составления в Посольском приказе дайджестов свежей иностранной прессы (некоторые наиболее важные переводы, например о том, что свергшие и казнившие своего короля англичане сильно жалеют об этом, царь лично зачитывал на заседаниях Боярской думы). Провел церковную реформу, сломив своеволие патриарха Никона, отрешив его от сана и добившись у Церковного собора права преследования и казни всех сторонников традиционного православного культа (старообрядцев). Другом детства и ближайшим соратником Алексея Михайловича был глава правительства Артамон Матвеев, известный как первый русский «западник», театрал, писатель и библиофил.
Можно даже добавить, что из всей огромной царской семьи только Петр, в 4 года оставшийся без отца и отосланный вместе с матерью в подмосковное село Преображенское, не получил приличного западного образования (а наставником его сводных старших братьев и сестер был сам Симеон Полоцкий) и даже достойного воспитания. По сути дела, его воспитала «улица», т.е. придумываемые им самим «потешные игры» со сверстниками. Языкам его не учили, даже по-русски до конца своих дней он писал с ошибками. Да и трудно было полагать, что к чему-то серьезному стоит готовить 14-го по счету царского ребенка!

Но чудесным образом Петр все же попал на отцовский трон. Нас с вами не интересуют подробности, но чего только там не было – и смерть старших наследников – Алексея и Федора, и дворцовый переворот, учиненный Нарышкиными с Артамоном Матвеевым, попытавшимися протолкнуть к трону малолетнего Петра в обход его старшего сводного брата Ивана, и кровавый стрелецкий бунт 1882 года, установивший триумвират власти правительницы Софьи при формальном царствовании ее младших братьев – Ивана и Петра. В августе 1889 года эта чехарда закончилась: благодаря поддержке церковных властей, озабоченных католическими симпатиями Василия Голицына, фаворита правительницы Софьи и главы ее правительства, Петр смог избавиться от опеки старшей сестры и формально стать полновластным государем.
Но лишь формально. До смерти старшего брата Ивана (1896) он был лишь «младшим царем», да и в этом качестве его серьезно не воспринимали даже ближайшие родственники, составившие под эгидой матери царя Натальи Нарышкиной новое русское правительство (т.н. правительство Л.Нарышкина и Б.Голицына). Он и венчан-то на царство в 1682 году был как бы понарошку – дешевой копией шапки Мономаха и без облачения в «большой царский наряд». Все эти регалии существовали строго в единственном экземпляре, поскольку великим предшественникам царей Ивана и Петра на московском троне и в страшном сне бы не приснилась картина совместного правления двух несмышленых пацанов, в спинке парного трона которых было проделано окошечко для подсказки им правильных слов и действий (этот трон и сейчас хранится в Оружейной палате Кремля).

Итак, перед нами первый и главный признак мифогенного исторического персонажа – это маргинал, человек, выпавший из контекста традиции и из-под влияния важнейших социальных институтов (от церкви до семьи). Он ничем не дорожит, ему ничего не жалко. Он живет не почвой, а компенсаторными фантазиями, которые более или менее успешно превращает в реальность.
Чтобы понять смысл данного утверждения, стоит привести противоположный пример. Таковым может стать жизнь и деяния Александра Невского, старшего наследника Великого князя Ярослава Всеволодовича. Все мы помним его осторожную, сугубо охранительную политику, связанную с отношением к стране как к «вотчине», которую следует защищать от «латинян», вымаливать у ордынцев, отбирать из рук неразумных и буйных родственников с единственной целью – сохранить и приумножить ее ресурсы, провести ее из прошлого в будущее с минимальными потерями и максимальными людскими и территориальными «прибытками».

Второй признак мифогенного персонажа – его попадание в структуру архетипического сюжета и формирование «альтернативной реальности» по образу и подобию определенного исторического мифа. Говоря языком современной литературной фантастики он – попаданец, т.е. человек, живущий в современном ему мире в качестве гостя из иной временной плоскости. Только, в отличие от литературных «попаданцев», мифогенные герои всегда являются выходцами не из будущего, а из прошлого.
Герои романов о «попаданцах», попадают в иную временную реальность как правило по неизвестным внесюжетным причинам. Мифогенные же «попаданцы» налаживают личностную связь с прошлым и начинают жить и действовать как герои прошлых эпох по вполне объяснимым причинам. Но объяснения эти мы находим в пределах все того же литературного жанра – альтернативной истории.

Комплекс «ненастоящего царя» (фиктивного лидера) требует от культурного маргинала своего деятельного отыгрывания, происходившего, как правило, поэтапно. Поначалу в чисто психотерапевтических целях создавалась небольшая группа из сверстников, где ущемленное лидерство будущего героя не подлежало никакому сомнению. Стиль общения членов такой группы, по сути дела определяющий собой стиль будущего правления, в огромной степени зависел от личности взрослого наставника будущего героя. Затем – на базе членов такой группы – создавались центры принятия решений, альтернативные и параллельные традиционным; наиболее известны из них Избранная Рада (Иван IV) и Негласный Комитет (Александр I). А на завершающей стадии подобного рода трансформации формировался персонифицированный идеал, образ, ролевая маска, постепенно захватывающая власть над героем и позволяющая впоследствии выстроить на основе его жизни и деятельности политический миф, определяющий судьбу страны на десятилетия (и иногда и более) после его кончины.
Образ этот всегда брался из отечественной истории, причем реальный (или же обобщенный) исторический персонаж, стоявший за этим образом, был в свое время велик и мифогенен, но не дотянул до статуса национального мифологического героя с силу краха олицетворяемого им проекта. И наш «попаданец» как бы влезал в шкуру данного исторического персонажа, поднимая оброненное знамя и ведя незримое мифологическое воинство к упущенной в исторической реальности победе. Он как бы переписывал историю, создавая тем самым новую реальность («эффект бабочки»), хотя его современникам это не всегда было понятно и очевидно. По жизни он был для всех чужим, поскольку жил в ином времени и видел мир через призму иных смыслов.

Для Ивана Грозного, потомка Мамая, судьбоносной стала роль ордынского хана-чингизида, возродившего великий поход к крайнему морю (отсюда, к примеру, его зверства в Новгороде: он ведь был царем улуса Джучи, т.е. новым Батыем, который все же дошел до Новгородской земли). Для Александра же Первого, к примеру, основой пожизненной сценической роли стал облик Св. Александра Невского, в честь которого он, кстати говоря, и был именован (повинуясь магии этого образа, он фактически собственноручно организовал всеевропейский «крестовый поход» против России, победой над которым и обессмертил свое имя; подобно Невскому он также умер в пути, передав спасенную державу младшему брату).

А что же наш Петр? Классический случай, все по схеме. Сначала – потешные игры со сверстниками под надзором Никиты Зотова (автора весьма прогрессивной концепции воспитания по принципу – не в чем не перечить воспитаннику и проводить обучение исключительно по «потешным книгам с кунштами», т.е. с картинками). Затем – Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор, во главе с князь-папой Зотовым и князь-кесарем Ромодановским. Сам царь в этом соборе играл роль «протодьякона Паха Пихахуя Михайлова» (прошу прощения за воспроизведение этой клички, но прочие чины Собора именовались еще похабнее). И это был реальный орган власти, в частности именно «князь-кесарь» оставался местоблюстителем российского престола во время двухлетнего путешествия Петра по Европе в составе Великого посольства. Все военные чины самого царя, вплоть до последнего – вице-адмирала (1714), жаловались ему указами князя-кесаря Всешутейшего Собора. Резиденцией Собора, действовавшего до смерти Петра, была «потешная фортеция», т.е. земляная крепость, построенная еще в 1686 году для детских воинских игр царя в селе Преображенском.
Остается ответить на последний вопрос: кто же стал прообразом, персональной моделью для вхождения Петра Первого в контекст сложной исторической ролевой игры как особой психотической «реальности», которую он за годы своего правления превратил в истинную реальность для огромной страны на многие годы и даже на столетия?

На первый взгляд, по сумме всех своих политических достижений и династических провалов Петр до мелочей повторил судьбу Бориса Годунова. Будучи таким же, как и Годунов, потомком худородного татарского мурзы, он продублировал все, утерянные после Смуты, достижения царя Бориса столетней давности (только в странном временном замедлении). В частности, именно Борис Годунов в ходе молниеносной и большей частью дипломатической войны со Швецией за три года вернул России Ингрию и Корелию, сделав русским все побережье Балтийского моря вплоть до Ивангорода. У Петра на это уйдет 25 лет. Именно Годунов в 1596 году быстро и бескровно вывел Россию в разряд морских торговых держав, повелев на месте небольшой торговой фактории поставить город Архангельск и предоставив английским купцам право беспошлинной торговли на этой площадке. Лишь смерть и Смута не дали реализоваться его проекту создания в Москве полноценного европейского университета. Именно Годунов привнес в Россию современную ему европейскую культуру, широко приглашая на службу иностранцев и посылая русских людей учиться за границу. Он приказал построить в Кремле водопровод и даже брил бороду (хотя подданных это делать не заставлял). Как и Годунов через брак дочери, Петр через брак сына попытался династически захватить контроль над Священной римской империей, т.е. над всей центральной Европой (и так же потерпел фиаско не по своей вине). И так далее. В контексте подобного рода сравнения Петр Первый выглядит полной, но какой-то вялой реинкарнацией Бориса Первого. Там, где царь Борис добивался успеха, используя принцип «мягкой силы», царь Петр рубил с плеча, но, в итоге, добился того же, сократив при этом податное население страны на четверть.

Парадокс? Да, но лишь на поверхностный взгляд. Более же глубинный анализ дает нам четкое понимание причин подобного рода различий и совпадений.
Хотя, казалось бы – чего проще? Страна миновала своего рода столетний «штрафной круг», на который ее отправила катастрофа Смутного времени. И Петру просто достался, как в свое время датскому принцу Гамлету, непростой удел – «восстановить времен связующую нить», порвавшуюся по смерти Бориса Годунова.
Все так, но не совсем. Иначе Россия имела бы в своем пантеоне не Петра Великого, воплощенного Пушкиным в образе Медного Всадника («На берегу пустынных волн Стоял он, дум великих полн, И вдаль глядел…»), а Великого Бориса с его позднейшими более или менее удачными эпигонами.

Действительно, Петр Первый практически зеркально повторил деяния Бориса Годунова в силу схожести их жизненных обстоятельств и обстоятельств исторического развития страны.
Но не только поэтому. В основе мифогенной жизненной ориентации обоих царей лежал единый исторический образец, одно и то же архетипическое основание – мифологизированная память о могуществе и европейском статусе домонгольской Руси Рюриковичей (т.е. памятной нам Гардарики).

Различия же в темпах и методах возрождения древней Гардарики у царя Бориса и царя Петра были обусловлены разной мотивацией их деятельности.

Для Бориса Годунова идеология возрождения Великой Киевской Руси была удобным политическим лозунгом, созвучным эпохе и частично уже отработанным его предшественниками (так, претензии Ивана III Великого на власть над Новгородом обосновывались исключительно тем, что город в период Гардарики был вотчиной Рюриковичей). Логика варяжского мифа позволяла, как мы видим, эффективно выстраивать переговорный процесс со Швецией и держать в постоянном напряжении Польшу, в контексте данного мифологического сюжета выступающую в роли незаконного оккупанта исконно русских земель. Венчанный на царство шапкой Мономаха по решению Земского Собора, но не имеющий второго основания монаршей власти – клятвенной присяги Боярской Думы, царь Борис был вынужден играть роль нового Владимира Мономаха, обеспечивавшего единство страны «мягкой силой», т.е. путем компромиссных соглашений с представителями властвующей элиты. И одновременно – жестко и бескомпромиссно решавшего внешнеполитические задачи по всему периметру Русской земли. Печальная участь династии Годуновых указывает на то, что игра эта удалась, но ее исполнитель, сам не будучи Рюриковичем, никем всерьез не воспринимался. Шведско-польский карательный отряд просто вышвырнул его наследника вон из Кремля, как когда-то Ольгерд вышвырнул из Киева безродных узурпаторов Аскольда и Дира, претендовавших на роль варяжских конунгов. Населению Киева, недоумевающему по поводу убийства их варяжских князей, просто был предъявлен малолетний Ингвар, сын Рюрика. И вопросов больше не былою

Для Петра же варяжский миф стал буквальной отравой, он жил и дышал этим мифом, он наслаждался им и жертвовал ради него всем, не останавливаясь перед любой ценой и любой жертвой.
К чему это привело и как отразилось в содержании национальной мифологии России – поговорим на следующей неделе.