August 31st, 2014

КОРРУПЦИЯ (окончание)

Ну что ж – спасибо Фрейду, он как обычно подставил нам плечо своих аналогий и позволил многое заметить и понять в динамике поведения обществ переходного типа.
Его клинический опыт неоспоримо свидетельствует о том, что лежащий в основании социальной динамики подобных типов социального устройства импульс коррупционизма (т.е. деятельной регрессии к принципу удовольствия) в обязательном порядке невротизирует (и это в лучшем случае) своего носителя. Лечением же от этого невроза выступает трансформация коррупциониста в капиталиста с переводом потребления в отсроченный режим с сохранением, и это важно, его потенциально свободного, нерегулируемого извне, статуса.

Следуя фрейдовскому аналогического методу мы обнаружили, что развитое общество как таковое возникает из индивидуальной динамики психических защит людей, названных нами коррупционистами, которые сталкиваются на пути к неограниченному потреблению (принципу удовольствия) с мучительными и патогенными переживаниями, усиливаемыми религиозными факторами, особенно – различными вариантами протестантизма.
В результате и рождается капитализм; поначалу – как хозяйственный уклад, основанный на инвестировании как «отсроченном потреблении», а затем уже – как социальный строй, возникающий в кровавом месиве буржуазно-демократических революций. В ходе этих революций «первое» и «второе» сословия (наследственная аристократия и священнослужители) отстраняется от реальной власти, т.е. от роли регуляторов потребления ограниченных ресурсов, а их место занимает «третье» сословие коррупционистов-буржуа. Последнее, дорвавшись до власти, завершает процесс либерализации потребления и начинает постепенную демократизацию социальной системы, приобщая к ценностям «общества потребления» четвертое сословие «пролетариев» и формируя культуру ответственного потребления у своих третьесословных «подопечных» (т.е. женщин и молодежи). Те же коррупционисты периода «первоначального накопления», которые в силу личностных особенностей не испытывали потребности в добровольном отказе от нерегулируемого потребления и переходе к инвестированию (капитализации) своего потребительского ресурса (т.е. «Рогожины» в типологии Достоевского или же «новые русские» нашего недавнего прошлого), просто ликвидировались как класс, а иногда и просто ликвидировались.

Таким образом, переходный период в общественном развитии можно дополнительно квалифицировать как переход от внешнего регулирования потребительских ограничений к внутреннему.

Подобного рода переход будет успешным при наличии следующих условий (или предпосылок):
1. Наличие и господство в обществе влиятельной идеологической поддержки инвестированию как добровольному ограничению потенциально неограниченных потребительских желаний коррупциониста. Как уже отмечалось, лучшая поддержка добровольному переходу к капитализации потребительских желаний оказывалась в общинах протестантских христианских церквей, как раз и породивших т.н. «протестантскую этику» классического капитализма.
2. Коррупционисты-буржуа реально приходят к власти, отстраняя от нее чиновничий аппарат традиционного типа общественного устройства. При этом в ходе буржуазно-демократических революций кровавому подавлению подлежат и эгалитарные бунты народных масс, требующих установления системы уравнительного потребления (помните незабвенную фразу Шарикова: «Отнять все, да и поделить поровну!»).
3. Пришедшие к власти коррупционисты-буржуа имеют возможность проводить либеральное переустройство общества, зачастую – шоковое и трагическое для большинства населения, без оглядки на демократическую «обратную связь». Избирательные цензы (прежде всего – имущественные) отсекают от сферы принятия решений социальные группы, «пролетариев» и «подопечных», не являющиеся носителями социальной ответственности и не готовых к добровольному потребительскому ограничению.
4. Социализация, т.е. формирование льготных и нормативно гарантированных механизмов потребления, в переходном обществе коррупционистского типа начинается только на финальной стадии превращения его в капиталистическое общество и провидится параллельно с его демократизацией. Но и на стадии развитой либеральной демократии работает базовый регулятор, препятствующий чрезмерной социализации. Я имею ввиду политический маятник, обеспечивающий в развитых обществах переход власти от социально ориентированных групп (скажем – американских «Демократов») к либеральным («республиканцам») и обратно. Откаты к либерализму неизбежны, поскольку чрезмерная социализация убивает общество капиталистического типа («бесплатный сыр бывает только в мышеловке»). Дело в том, что фиксация власти на социальной проблематике (т.н. «социальное государство») обеспечивает популистский демократический ресурс, но в отдаленной временной перспективе полностью разрушает динамику естественного инвестирования; регулятор при этом вынужденно переходит на практику редистрибуции, т.е. принудительного изъятия потребляемого ресурса и его нормативного перераспределения.

Есть еще немало предпосылок успешного перехода к развитому либерально-демократическому типу общественного устройства. Но уже эти четыре базовых условия позволяют сделать выводы о судьбе либерально-демократических проектов, реализуемых уже почти четверть века в рассматриваемых нами странах – Эстонии и России.

Начнем с Эстонии (у меня немного, мягко скажем, читателей из Эстонии, так что, если не интересно, можете не читать этот абзац).
«Протестантскую этику» в условиях тотальной нищеты и населения и государства пришлось заменить на «этику национального возрождения», что изначально отсекло от динамики социального реформирования и от его психологической комфортности как минимум четверть населения страны. Но Закон о языке преградил людям, нечувствительным к пафосу жертвенности «национальной идеи», путь к занятию должностей в органах власти и управления, а Закон о гражданстве – отсек «оккупантов» и их потомков от голосования на выборах (т.е. цензовый фильтр был все же применен, но в несколько своеобразном виде). Позднее, по мере реализации интеграционных программ и взросления нового поколения «эстоноземельцев» не эстонской национальности, эти фильтры были частично ослаблены.
В силу небольшого размера страны (население Эстонии по численности меньше, чем, скажем, в Новосибирске) и естественной узости образованного класса, государственную власть в постсоветский период сохранили выходцы из советского государственного аппарата, партийных и комсомольских органов (с ничтожным вкраплением вузовских преподавателей и вернувшихся в страну потомков былых эмигрантов). Коррупционисты же, развернувшие поначалу весьма активную деятельность в стране и разогнавшие, помимо прочего, лопнувший в 2008 году пузырь на финансовом рынке и рынке недвижимости, к реальной власти допущены не были. Самые лихие из них, как и положено, легли в красивые могилы, а самые дальновидные – вывели свои активы из страны, выдавливаемые бременем все усиливающейся «социальности» регуляционной политики властей.
Шок начала 90-х годов, когда население Эстонии буквально выживало, утешаясь только наблюдением за корчащейся в еще больших муках Россией, был связан не с либерализацией потребления, а с разрушением каналов внутрисоюзной производственной и сбытовой кооперации, приведшим к вынужденной остановке всех промышленных предприятий страны. Поэтому данные мучения были вынужденными, но не продуктивными. Причем они отнюдь не закончились: при всей социальной ориентированности государственной политики в 2014 году пособие на ребенка составляет 19,18 евро в месяц, а, скажем, пособие для лиц с ограниченными возможностями здоровья, при наличии у них «среднего, тяжелого или глубокого недуга» - 25,57 евро в месяц.
Вывод: у Эстонии был реальный шанс на прорыв к стадии развитого либерально-демократического общества, поскольку ряд важнейших предпосылок успешности прохождения переходного периода у нее имелись. Но кризис 2008 года спутал все карты и двинул страну в тупик распределительной социально-ориентированной политики. А поскольку у власти накануне кризиса и в посткризисную эпоху в Эстонии находились представители либеральной Партии реформ во главе с премьером Андрусом Антсипом, бывшим зав. орготделом Тартуского райкома Компартии Эстонии (таковы уж парадоксы идентичности постсоветских элит), социализацию государственной политики пришлось маскировать, а точнее – проводить в либеральном ключе (т.е. внимательно следя за тем, чтобы кусочек сыра в мышеловке обязательно присутствовал, но был таким маленьким, чтобы мышь, с одной стороны, не сдохла с голоду, а с другой – не отъелась настолько, чтобы сработала опасная пружина популистского протекционизма…
Сегодня, после привлечения в правящую коалицию отторгнутых ранее от власти социал-демократов, социальное государство советского типа с абсолютным регуляционным контролем над каналами нормированного до минимального уровня потреблением победило в Эстонии окончательно. С либерально-демократическим проектом на этом этапе существования страны можно на время попрощаться. Хотя маскировка явно удалась, причем до такой степени, что в 2010 году Эстонию, единственную из постсоветских государств, приняли в ОЭСР, т.е. в организацию экономического сотрудничества и развития, объединяющую «развитые страны, олицетворяющие принципы представительной демократии и свободной рыночной экономики».

Теперь о России.
Практически о ней мы все уже сказали и все обсудили в прошлом выпуске. Остались необсужденными лишь два важных обстоятельства.
Первое из них – это явное отсутствие в России, как в ее прошлом, так и в ее настоящем, упомянутой нами выше «протестантской этики», как идеологической поддержки капитализации коррупционистского потребления. Ни традиционное православие, ни, тем более, сформировавшийся в своеобразный светский культ марксизм-ленинизм, явно не годились на эту роль. Самым забавным тут было то обстоятельства, что первый том знаменитого «Капитала» Карла Маркса, активно штудируемый массами на политзанятиях (до следующих томов дело не доходило) как раз и был посвящен выявлению источников прироста капитала при успешном его инвестировании (т.н. «прибавочной стоимости»). Но в умах обучающихся основам марксизма застревала только фраза об «экспроприации экспроприаторов», переводимая на русский язык как «Грабь награбленное!». Все это, наложенное на традиционную общинную культуру и православный уравнительный идеал, породило феномен русского национального «культурного сопротивления» любым формам инвестирования как персонального отсроченного потребления. А на вершину пирамиды накапливаемого потребительского потенциала стихией «первоначального накопления» были подняты предприниматели, вышедшие из инаковых культурных традиций, прежде всего – иудаизма и суннитского ислама. Неспособность русских к капиталистическим формам хозяйствования проявлялась в 90-е годы настолько ярко, что породила даже знаменитый документ эпохи – письмо писателя Эдуарда Тополя еврейским олигархам, где он призывал последних к материальной ответственности за тот народ, к которому их послал Бог и который на «кровавом пути от коммунизма к цивилизации» переживает страшные беды: «В стране нищета, хаос, отчаяние, голод, безработица, мародерство чиновников и бандитов. Наши возлюбленные, русские женщины, на панели. Так скиньтесь же, черт возьми, по миллиарду или даже по два, не жидитесь и помогите этой нации…». Звучало обидно, но справедливо.

Сегодня же, по прошествии полутора десятков лет «путинской эры», мы можем со всей определенностью констатировать: в России не срабатывает описанная нами выше логика коррупционистского перехода традиционного типа общественного устройства на стадию либеральной демократии. Демократия в России возможна только в режиме «социального государства», обеспечивающего устойчивость уравнительных механизмов льготного и нормативного потребления. Что же касается либерализма, то повторю свою фразу из давней публикации: о каким либерализме может идти речь в стране, где слово «Свободен!» равнозначно «Да пошел ты на…!».
И это не русофобия, это признание нашей культурной инаковости, неевропейскости, если можно так выразиться. Тут нет ничего плохого, а тем более – постыдного. Просто нужно это признать и жить по своим обычаям, используя имманентную энергетику архетипических наследуемых реакций. Так живут, к примеру, Китай или Япония, и никто не упрекает их в неевропейском своеобразии. «Протестантская этика» прекрасно работает в странах с протестантской культурной традицией, так и флаг им в руки…


Второй аспект, требующий обсуждения, это судьба российской «коррупции», т.е. пресловутого «совращения» регуляторов, их традиционного в России «мздоимства».
На сегодняшний день сложилась парадоксальная ситуация. Коррупционисты как социальный слой в России практически перевелись. Это факт. Последние из них пакуют чемоданы, не в силах патриотически ограничить свое пищевое потребление в условиях нынешней «санкционной войны» (см. тэг «еда» на этой странице).
А вот коррупционеры процветают, несмотря на объявленную «коррупции» войну и призыву властей к массовой травле «мздоимцев» и «взяточников». Давайте посмотрим – возможна ли победа в такой войне?

Мы много говорили о подлинной коррупции и о ее носителях – коррупционистах. Но бывают и извращения, которые действительно должны выявляться, правильно квалифицироваться и сурово искореняться. Поговорим немного и о них. Ведь мы еще помним пример с водой и младенцем – искоренять нечто легко, сложнее понять – а что именно подлежит искоренению.

Прежде всего (и это не подлежит никакому сомнению) абсолютно извращенной является «коррупция», возникающая в сфере допуска к неограниченному типу ресурсов (например – к государственным услугам). Это все равно, что торговать воздухом. Но поскольку изначальный смысл наименования разбираемого нами социального института (т.е. «совращение» регуляторов ресурсной базы социума) никто не отменял, то это извращение искореняется только одним способом – ликвидацией участия «человеческого фактора» в распределении подобного рода универсальных ресурсов. Все без исключения государственные услуги должны быть переведены в электронный вид и мгновенно доступны любому гражданину, имеющему электронный ключ доступа (или любой другой тип дистанционной идентификации, например – код интернет-банкинга). Любой иной подход является патогенным, да и абсолютно бессмысленным, поскольку «человеческий фактор» потребен только там, где есть необходимость избирательного осознанного решения. Универсальный же ресурс (те же государственные услуги) потребляется безусловно и предоставляется автоматически – человек тут абсолютно не нужен.
Получается, что ликвидировать следует не чиновничью «коррупцию», а чиновничество как отживший класс, веками осуществлявший «ручное управление» на всех уровнях (от муниципалитета до администрации Президента) организации распределительного регулирования. Власть бюро, т.е. бюрократия, вполне способна уже при нашей жизни трансформироваться в власть сервера государственных услуг. А коррупционистская лазейка в этой уравнительной и универсальной доступности, будет заключаться в найме дорогостоящих юристов, позволяющем без нарушения закона преступать универсальные ограничения административного обезличенного регулирования. Вот тут, в ситуации вариативного выбора, человеческий фактор как раз и раскроется во всем своем хитроумии и изворотливости! Но это уже не будет «коррупцией».

Недопустимой также является «коррупция», организованная по отношению к распределению жизненно важных ресурсов – воды, «продовольственной корзины», экстренной медицинской помощи, базовой личной безопасности. Это уже уровень гуманитарной проблематики и то общество, которое допускает коррупционные ограничения в допуске к данному типу ресурсов, как правило ставится под внешний силовой контроль. Если же данное явление проявляется помимо воли регуляторов, как правило – в силу неких природных или же социальных катаклизмов, то коррупция как неконтролируемое потребление может быть на время вообще приостановлена путем возврата к уравнительным механизмам распределения подобного рода ресурсов (скажем – по «карточкам»). В этой ситуации коррупционист и коррупционер одинаково отвратительны, как отвратителен антигерой «Титаника», покупающий места в спасательной шлюпке, оттесняя неимущих пассажиров третьего класса.
А если без пафоса, то коррупционистские «платные услуги» не должны тотально обесценивать льготную и нормативную медицину, порождая в ее недрах запрос на «коррупцию». То же хочется сказать и по поводу работы полиции, но есть затруднения с допустимой к опубликованию формулировкой… Но думаю, вы поняли, что я имею в виду. Реальный способ этого добиться – страховая система многоуровневого оказания подобного рода услуг, с сохранением и бюджетным наполнением базового общедоступного уровня. Причем я бы предложил организовать страховые услуги и в правоохранительной сфере. По крайней мере это логичнее для законопослушного гражданина чем содержание «на всякий случай» персонального адвоката. Наступает страховой случай и по номеру страховки вступает в действие правовая защита соответствующего оплате уровня.

И, наконец, совершенно уже злокачественной является «коррупция коррупционеров», т.е. ситуация, когда распределяемым по коррупционной схеме является сам допуск к статусу регулятора ограниченных ресурсов. Здесь таится главная «ахиллесова пята» описанной нами выше подлинной коррупции как социального института, определяющего собой динамику общества переходного типа.
Речь идет о проблеме реальной власти в подобном типе социального устройства. Власть в традиционном обществе как раз и есть способность (не право, а именно способность) регулировать потребление ограниченных ресурсов. Но тут есть нюанс: власть проявляется не в удовлетворении запросов на такое потребление, а в их фрустрации, принуждению к вынужденному отказу. Поэтому коррупция, как мы уже знаем, еще и революционна. Буржуазно-демократическая революция, типа тех, что ведущие мировые державы переживали на пороге 18 и 19 веков, а Россия пережила в начале 90-х годов прошлого века, это и есть победа коррупции над властью фрустрационного типа.
Как мы уже знаем, коррупция приходит под знаменем демократии, что означает оборачивание пирамиды власти и перестройку государственного аппарата под нужды коррупционистского потребителя общественных благ («кто платит, тот и заказывает музыку»). Основополагающий принцип социального управления меняется самым радикальным образом: теперь не власть приносит деньги, а деньги приносят власть. В применяемой нами терминологии это звучит так: у власти должны быть не регуляторы потребления ограниченного ресурса, а его коррупционные, т.е. независимые от внешней административной воли, потребители.
И вот тут возникает пресловутый «конфликт интересов». Коррупционист, обретая реальную власть, а точнее – доведя свой уровень неконтролируемого потребления до претензий на контроль над властными структурами, трансформируется в олигарха. Что это за зверь, мы все прекрасно знаем, прекрасно изучены и его повадки: «правильно» организованные «залоговые аукционы», успешное «прокручивание» бюджетных денег и средств внебюджетных социальных фондов, и пр. и пр.
Вспомним хотя бы Владимира Потанина, автора перспективной идеи «залоговых аукционов», на одном из которых его «ОНЭКСИМ Банк» и стал владельцем контрольного пакета акцией «Норильского никеля». Причем произошло это как раз в период полугодового пребывания Потанина на посту первого вице-премьера…
Фигуры таких «баронов-разбойников» типичны для любых стран, проходивших некогда период первоначального накопления капитала. Но к реальной власти они допущены не были благодаря создаваемой многоступенчатой демократической системе, работе партийных фильтров и реального разделения властей. Максимум, что могут себе позволить владельцы миллиардных состояний – это высказывание своего мнения на заседаниях закрытых клубов «сильных мира сего».
В российских же условиях, при отсутствии развитой и независимой политической системы «сдержек и противовесов», «равноудаление» олигархов от каналов контроля над государственной властью возможно только в ручном режиме, т.е. в режиме авторитарного типа управления. Причем именно в той его разновидности, которая и сформировалась в «путинскую эпоху», т.е. при условии фактической несменяемости верховного регулятора. Идеальным же в данных условиях вообще является полумонархическая форма управления, как показывает опыт стран, наиболее близких к России по ментальности и судьбе, т.е. Белоруссии и Казахстана.
Такова плата за коррупционную революцию 90-х годов и таков единственно возможный способ сохранения государственности от угроз периода постреволюционной «реставрации».

Вот, пожалуй, и все, что я хотел написать на «избранную тему».
Возможен ли вывод из подобного рода рассуждений? А почему бы и нет …

Этот вывод предельно прост – давайте уважать коррупцию, умело отделяя зерна от плевел!

В обществе переходного типа ты свободен только тогда, когда можешь заплатить за свое право выбора объекта потребления и способа потребительского поведения. Только при наличии такой альтернативы бюрократическому контролю у такого общества появляется шанс на либеральное и демократическое развитие. А коррупционистская компонента нерегулируемого потребления ограниченного социального ресурса просто становится основой социального поведения. Шанс подобного рода трансформации у России начала 90-х годов несомненно был. Но он не реализовался, оставив по себе довольно-таки амбивалентные воспоминания.

Проиллюстрирую все это личным примером.
В 1990 году, обучаясь в аспирантуре философского факультета ЛГУ (тогда еще – имени А.А.Жданова, как уже мало кто помнит) я, подобно многим – такое было время, отправил документы в ряд ведущих американских университетов на обучение по магистерской программе, близкой к моим диссертационным интересам. И отовсюду получил отказ. Читать эти отказные письма было стыдно, но поучительно. Работники американских университетов с недоумением писали, что бесплатные магистерские программы конечно же имеются, но они предназначены для инвалидов, представителей сексуальных или же национальных меньшинств, в крайнем случае – для женщин. А белый и здоровый мужчина должен сам заплатить за свое желание получить качественное образование.
И это не его «бремя белого человека», отнюдь, это – его право как человека потенциально свободного в стремлении к получению ограниченного потребительского ресурса.
Для меня, тогда – типичного «совка», все это было своего рода откровением. И дальше я старался жить именно по этой логике: в этой жизни ты можешь получить все, что захочешь, но при условии адекватной оплаты. Это просто и это очень сложно…
Жаль, что такая логика не стала универсальной и не сдвинула мою Родину, Россию, на путь реальных либерально-демократических реформ. А может быть – и слава Богу, что не стала. Ведь предыдущий всплеск революционной либеральной энергетики в феврале 1917 года завершился приходом к власти сугубо уравнительных регуляторов, сопровождаемым кровавой гражданской войной и вынужденной эмиграцией миллионов потенциальных коррупционистов, одержимых как раз такой вот такими жизненными принципами.

Такие вот дела …

КОРРУПЦИЯ (окончание)

Ну что ж – спасибо Фрейду, он как обычно подставил нам плечо своих аналогий и позволил многое заметить и понять в динамике поведения обществ переходного типа.
Его клинический опыт неоспоримо свидетельствует о том, что лежащий в основании социальной динамики подобных типов социального устройства импульс коррупционизма (т.е. деятельной регрессии к принципу удовольствия) в обязательном порядке невротизирует (и это в лучшем случае) своего носителя. Лечением же от этого невроза выступает трансформация коррупциониста в капиталиста с переводом потребления в отсроченный режим с сохранением, и это важно, его потенциально свободного, нерегулируемого извне, статуса.

Следуя фрейдовскому аналогического методу мы обнаружили, что развитое общество как таковое возникает из индивидуальной динамики психических защит людей, названных нами коррупционистами, которые сталкиваются на пути к неограниченному потреблению (принципу удовольствия) с мучительными и патогенными переживаниями, усиливаемыми религиозными факторами, особенно – различными вариантами протестантизма.
В результате и рождается капитализм; поначалу – как хозяйственный уклад, основанный на инвестировании как «отсроченном потреблении», а затем уже – как социальный строй, возникающий в кровавом месиве буржуазно-демократических революций. В ходе этих революций «первое» и «второе» сословия (наследственная аристократия и священнослужители) отстраняется от реальной власти, т.е. от роли регуляторов потребления ограниченных ресурсов, а их место занимает «третье» сословие коррупционистов-буржуа. Последнее, дорвавшись до власти, завершает процесс либерализации потребления и начинает постепенную демократизацию социальной системы, приобщая к ценностям «общества потребления» четвертое сословие «пролетариев» и формируя культуру ответственного потребления у своих третьесословных «подопечных» (т.е. женщин и молодежи). Те же коррупционисты периода «первоначального накопления», которые в силу личностных особенностей не испытывали потребности в добровольном отказе от нерегулируемого потребления и переходе к инвестированию (капитализации) своего потребительского ресурса (т.е. «Рогожины» в типологии Достоевского или же «новые русские» нашего недавнего прошлого), просто ликвидировались как класс, а иногда и просто ликвидировались.

Таким образом, переходный период в общественном развитии можно дополнительно квалифицировать как переход от внешнего регулирования потребительских ограничений к внутреннему.

Подобного рода переход будет успешным при наличии следующих условий (или предпосылок):
1. Наличие и господство в обществе влиятельной идеологической поддержки инвестированию как добровольному ограничению потенциально неограниченных потребительских желаний коррупциониста. Как уже отмечалось, лучшая поддержка добровольному переходу к капитализации потребительских желаний оказывалась в общинах протестантских христианских церквей, как раз и породивших т.н. «протестантскую этику» классического капитализма.
2. Коррупционисты-буржуа реально приходят к власти, отстраняя от нее чиновничий аппарат традиционного типа общественного устройства. При этом в ходе буржуазно-демократических революций кровавому подавлению подлежат и эгалитарные бунты народных масс, требующих установления системы уравнительного потребления (помните незабвенную фразу Шарикова: «Отнять все, да и поделить поровну!»).
3. Пришедшие к власти коррупционисты-буржуа имеют возможность проводить либеральное переустройство общества, зачастую – шоковое и трагическое для большинства населения, без оглядки на демократическую «обратную связь». Избирательные цензы (прежде всего – имущественные) отсекают от сферы принятия решений социальные группы, «пролетариев» и «подопечных», не являющиеся носителями социальной ответственности и не готовых к добровольному потребительскому ограничению.
4. Социализация, т.е. формирование льготных и нормативно гарантированных механизмов потребления, в переходном обществе коррупционистского типа начинается только на финальной стадии превращения его в капиталистическое общество и провидится параллельно с его демократизацией. Но и на стадии развитой либеральной демократии работает базовый регулятор, препятствующий чрезмерной социализации. Я имею ввиду политический маятник, обеспечивающий в развитых обществах переход власти от социально ориентированных групп (скажем – американских «Демократов») к либеральным («республиканцам») и обратно. Откаты к либерализму неизбежны, поскольку чрезмерная социализация убивает общество капиталистического типа («бесплатный сыр бывает только в мышеловке»). Дело в том, что фиксация власти на социальной проблематике (т.н. «социальное государство») обеспечивает популистский демократический ресурс, но в отдаленной временной перспективе полностью разрушает динамику естественного инвестирования; регулятор при этом вынужденно переходит на практику редистрибуции, т.е. принудительного изъятия потребляемого ресурса и его нормативного перераспределения.

Есть еще немало предпосылок успешного перехода к развитому либерально-демократическому типу общественного устройства. Но уже эти четыре базовых условия позволяют сделать выводы о судьбе либерально-демократических проектов, реализуемых уже почти четверть века в рассматриваемых нами странах – Эстонии и России.

Начнем с Эстонии (у меня немного, мягко скажем, читателей из Эстонии, так что, если не интересно, можете не читать этот абзац).
«Протестантскую этику» в условиях тотальной нищеты и населения и государства пришлось заменить на «этику национального возрождения», что изначально отсекло от динамики социального реформирования и от его психологической комфортности как минимум четверть населения страны. Но Закон о языке преградил людям, нечувствительным к пафосу жертвенности «национальной идеи», путь к занятию должностей в органах власти и управления, а Закон о гражданстве – отсек «оккупантов» и их потомков от голосования на выборах (т.е. цензовый фильтр был все же применен, но в несколько своеобразном виде). Позднее, по мере реализации интеграционных программ и взросления нового поколения «эстоноземельцев» не эстонской национальности, эти фильтры были частично ослаблены.
В силу небольшого размера страны (население Эстонии по численности меньше, чем, скажем, в Новосибирске) и естественной узости образованного класса, государственную власть в постсоветский период сохранили выходцы из советского государственного аппарата, партийных и комсомольских органов (с ничтожным вкраплением вузовских преподавателей и вернувшихся в страну потомков былых эмигрантов). Коррупционисты же, развернувшие поначалу весьма активную деятельность в стране и разогнавшие, помимо прочего, лопнувший в 2008 году пузырь на финансовом рынке и рынке недвижимости, к реальной власти допущены не были. Самые лихие из них, как и положено, легли в красивые могилы, а самые дальновидные – вывели свои активы из страны, выдавливаемые бременем все усиливающейся «социальности» регуляционной политики властей.
Шок начала 90-х годов, когда население Эстонии буквально выживало, утешаясь только наблюдением за корчащейся в еще больших муках Россией, был связан не с либерализацией потребления, а с разрушением каналов внутрисоюзной производственной и сбытовой кооперации, приведшим к вынужденной остановке всех промышленных предприятий страны. Поэтому данные мучения были вынужденными, но не продуктивными. Причем они отнюдь не закончились: при всей социальной ориентированности государственной политики в 2014 году пособие на ребенка составляет 19,18 евро в месяц, а, скажем, пособие для лиц с ограниченными возможностями здоровья, при наличии у них «среднего, тяжелого или глубокого недуга» - 25,57 евро в месяц.
Вывод: у Эстонии был реальный шанс на прорыв к стадии развитого либерально-демократического общества, поскольку ряд важнейших предпосылок успешности прохождения переходного периода у нее имелись. Но кризис 2008 года спутал все карты и двинул страну в тупик распределительной социально-ориентированной политики. А поскольку у власти накануне кризиса и в посткризисную эпоху в Эстонии находились представители либеральной Партии реформ во главе с премьером Андрусом Антсипом, бывшим зав. орготделом Тартуского райкома Компартии Эстонии (таковы уж парадоксы идентичности постсоветских элит), социализацию государственной политики пришлось маскировать, а точнее – проводить в либеральном ключе (т.е. внимательно следя за тем, чтобы кусочек сыра в мышеловке обязательно присутствовал, но был таким маленьким, чтобы мышь, с одной стороны, не сдохла с голоду, а с другой – не отъелась настолько, чтобы сработала опасная пружина популистского протекционизма…
Сегодня, после привлечения в правящую коалицию отторгнутых ранее от власти социал-демократов, социальное государство советского типа с абсолютным регуляционным контролем над каналами нормированного до минимального уровня потреблением победило в Эстонии окончательно. С либерально-демократическим проектом на этом этапе существования страны можно на время попрощаться. Хотя маскировка явно удалась, причем до такой степени, что в 2010 году Эстонию, единственную из постсоветских государств, приняли в ОЭСР, т.е. в организацию экономического сотрудничества и развития, объединяющую «развитые страны, олицетворяющие принципы представительной демократии и свободной рыночной экономики».

Теперь о России.
Практически о ней мы все уже сказали и все обсудили в прошлом выпуске. Остались необсужденными лишь два важных обстоятельства.
Первое из них – это явное отсутствие в России, как в ее прошлом, так и в ее настоящем, упомянутой нами выше «протестантской этики», как идеологической поддержки капитализации коррупционистского потребления. Ни традиционное православие, ни, тем более, сформировавшийся в своеобразный светский культ марксизм-ленинизм, явно не годились на эту роль. Самым забавным тут было то обстоятельства, что первый том знаменитого «Капитала» Карла Маркса, активно штудируемый массами на политзанятиях (до следующих томов дело не доходило) как раз и был посвящен выявлению источников прироста капитала при успешном его инвестировании (т.н. «прибавочной стоимости»). Но в умах обучающихся основам марксизма застревала только фраза об «экспроприации экспроприаторов», переводимая на русский язык как «Грабь награбленное!». Все это, наложенное на традиционную общинную культуру и православный уравнительный идеал, породило феномен русского национального «культурного сопротивления» любым формам инвестирования как персонального отсроченного потребления. А на вершину пирамиды накапливаемого потребительского потенциала стихией «первоначального накопления» были подняты предприниматели, вышедшие из инаковых культурных традиций, прежде всего – иудаизма и суннитского ислама. Неспособность русских к капиталистическим формам хозяйствования проявлялась в 90-е годы настолько ярко, что породила даже знаменитый документ эпохи – письмо писателя Эдуарда Тополя еврейским олигархам, где он призывал последних к материальной ответственности за тот народ, к которому их послал Бог и который на «кровавом пути от коммунизма к цивилизации» переживает страшные беды: «В стране нищета, хаос, отчаяние, голод, безработица, мародерство чиновников и бандитов. Наши возлюбленные, русские женщины, на панели. Так скиньтесь же, черт возьми, по миллиарду или даже по два, не жидитесь и помогите этой нации…». Звучало обидно, но справедливо.
Сегодня же, по прошествии полутора десятков лет «путинской эры», мы можем со всей определенностью констатировать: в России не срабатывает описанная нами выше логика коррупционистского перехода традиционного типа общественного устройства на стадию либеральной демократии. Демократия в России возможна только в режиме «социального государства», обеспечивающего устойчивость уравнительных механизмов льготного и нормативного потребления. Что же касается либерализма, то повторю свою фразу из давней публикации: о каким либерализме может идти речь в стране, где слово «Свободен!» равнозначно «Да пошел ты на…!».
И это не русофобия, это признание нашей культурной инаковости, неевропейскости, если можно так выразиться. Тут нет ничего плохого, а тем более – постыдного. Просто нужно это признать и жить по своим обычаям, используя имманентную энергетику архетипических наследуемых реакций. Так живут, к примеру, Китай или Япония, и никто не упрекает их в неевропейском своеобразии. «Протестантская этика» прекрасно работает в странах с протестантской культурной традицией, так и флаг им в руки…


Второй аспект, требующий обсуждения, это судьба российской «коррупции», т.е. пресловутого «совращения» регуляторов, их традиционного в России «мздоимства».
На сегодняшний день сложилась парадоксальная ситуация. Коррупционисты как социальный слой в России практически перевелись. Это факт. Последние из них пакуют чемоданы, не в силах патриотически ограничить свое пищевое потребление в условиях нынешней «санкционной войны» (см. тэг «еда» на этой странице).
А вот коррупционеры процветают, несмотря на объявленную «коррупции» войну и призыву властей к массовой травле «мздоимцев» и «взяточников». Давайте посмотрим – возможна ли победа в такой войне?

Мы много говорили о подлинной коррупции и о ее носителях – коррупционистах. Но бывают и извращения, которые действительно должны выявляться, правильно квалифицироваться и сурово искореняться. Поговорим немного и о них. Ведь мы еще помним пример с водой и младенцем – искоренять нечто легко, сложнее понять – а что именно подлежит искоренению.

Прежде всего (и это не подлежит никакому сомнению) абсолютно извращенной является «коррупция», возникающая в сфере допуска к неограниченному типу ресурсов (например – к государственным услугам). Это все равно, что торговать воздухом. Но поскольку изначальный смысл наименования разбираемого нами социального института (т.е. «совращение» регуляторов ресурсной базы социума) никто не отменял, то это извращение искореняется только одним способом – ликвидацией участия «человеческого фактора» в распределении подобного рода универсальных ресурсов. Все без исключения государственные услуги должны быть переведены в электронный вид и мгновенно доступны любому гражданину, имеющему электронный ключ доступа (или любой другой тип дистанционной идентификации, например – код интернет-банкинга). Любой иной подход является патогенным, да и абсолютно бессмысленным, поскольку «человеческий фактор» потребен только там, где есть необходимость избирательного осознанного решения. Универсальный же ресурс (те же государственные услуги) потребляется безусловно и предоставляется автоматически – человек тут абсолютно не нужен.
Получается, что ликвидировать следует не чиновничью «коррупцию», а чиновничество как отживший класс, веками осуществлявший «ручное управление» на всех уровнях (от муниципалитета до администрации Президента) организации распределительного регулирования. Власть бюро, т.е. бюрократия, вполне способна уже при нашей жизни трансформироваться в власть сервера государственных услуг. А коррупционистская лазейка в этой уравнительной и универсальной доступности, будет заключаться в найме дорогостоящих юристов, позволяющем без нарушения закона преступать универсальные ограничения административного обезличенного регулирования. Вот тут, в ситуации вариативного выбора, человеческий фактор как раз и раскроется во всем своем хитроумии и изворотливости! Но это уже не будет «коррупцией».

Недопустимой также является «коррупция», организованная по отношению к распределению жизненно важных ресурсов – воды, «продовольственной корзины», экстренной медицинской помощи, базовой личной безопасности. Это уже уровень гуманитарной проблематики и то общество, которое допускает коррупционные ограничения в допуске к данному типу ресурсов, как правило ставится под внешний силовой контроль. Если же данное явление проявляется помимо воли регуляторов, как правило – в силу неких природных или же социальных катаклизмов, то коррупция как неконтролируемое потребление может быть на время вообще приостановлена путем возврата к уравнительным механизмам распределения подобного рода ресурсов (скажем – по «карточкам»). В этой ситуации коррупционист и коррупционер одинаково отвратительны, как отвратителен антигерой «Титаника», покупающий места в спасательной шлюпке, оттесняя неимущих пассажиров третьего класса.
А если без пафоса, то коррупционистские «платные услуги» не должны тотально обесценивать льготную и нормативную медицину, порождая в ее недрах запрос на «коррупцию». То же хочется сказать и по поводу работы полиции, но есть затруднения с допустимой к опубликованию формулировкой… Но думаю, вы поняли, что я имею в виду. Реальный способ этого добиться – страховая система многоуровневого оказания подобного рода услуг, с сохранением и бюджетным наполнением базового общедоступного уровня. Причем я бы предложил организовать страховые услуги и в правоохранительной сфере. По крайней мере это логичнее для законопослушного гражданина чем содержание «на всякий случай» персонального адвоката. Наступает страховой случай и по номеру страховки вступает в действие правовая защита соответствующего оплате уровня.

И, наконец, совершенно уже злокачественной является «коррупция коррупционеров», т.е. ситуация, когда распределяемым по коррупционной схеме является сам допуск к статусу регулятора ограниченных ресурсов. Здесь таится главная «ахиллесова пята» описанной нами выше подлинной коррупции как социального института, определяющего собой динамику общества переходного типа.
Речь идет о проблеме реальной власти в подобном типе социального устройства. Власть в традиционном обществе как раз и есть способность (не право, а именно способность) регулировать потребление ограниченных ресурсов. Но тут есть нюанс: власть проявляется не в удовлетворении запросов на такое потребление, а в их фрустрации, принуждению к вынужденному отказу. Поэтому коррупция, как мы уже знаем, еще и революционна. Буржуазно-демократическая революция, типа тех, что ведущие мировые державы переживали на пороге 18 и 19 веков, а Россия пережила в начале 90-х годов прошлого века, это и есть победа коррупции над властью фрустрационного типа.
Как мы уже знаем, коррупция приходит под знаменем демократии, что означает оборачивание пирамиды власти и перестройку государственного аппарата под нужды коррупционистского потребителя общественных благ («кто платит, тот и заказывает музыку»). Основополагающий принцип социального управления меняется самым радикальным образом: теперь не власть приносит деньги, а деньги приносят власть. В применяемой нами терминологии это звучит так: у власти должны быть не регуляторы потребления ограниченного ресурса, а его коррупционные, т.е. независимые от внешней административной воли, потребители.
И вот тут возникает пресловутый «конфликт интересов». Коррупционист, обретая реальную власть, а точнее – доведя свой уровень неконтролируемого потребления до претензий на контроль над властными структурами, трансформируется в олигарха. Что это за зверь, мы все прекрасно знаем, прекрасно изучены и его повадки: «правильно» организованные «залоговые аукционы», успешное «прокручивание» бюджетных денег и средств внебюджетных социальных фондов, и пр. и пр.
Вспомним хотя бы Владимира Потанина, автора перспективной идеи «залоговых аукционов», на одном из которых его «ОНЭКСИМ Банк» и стал владельцем контрольного пакета акцией «Норильского никеля». Причем произошло это как раз в период полугодового пребывания Потанина на посту первого вице-премьера…
Фигуры таких «баронов-разбойников» типичны для любых стран, проходивших некогда период первоначального накопления капитала. Но к реальной власти они допущены не были благодаря создаваемой многоступенчатой демократической системе, работе партийных фильтров и реального разделения властей. Максимум, что могут себе позволить владельцы миллиардных состояний – это высказывание своего мнения на заседаниях закрытых клубов «сильных мира сего».
В российских же условиях, при отсутствии развитой и независимой политической системы «сдержек и противовесов», «равноудаление» олигархов от каналов контроля над государственной властью возможно только в ручном режиме, т.е. в режиме авторитарного типа управления. Причем именно в той его разновидности, которая и сформировалась в «путинскую эпоху», т.е. при условии фактической несменяемости верховного регулятора. Идеальным же в данных условиях вообще является полумонархическая форма управления, как показывает опыт стран, наиболее близких к России по ментальности и судьбе, т.е. Белоруссии и Казахстана.
Такова плата за коррупционную революцию 90-х годов и таков единственно возможный способ сохранения государственности от угроз периода постреволюционной «реставрации».

Вот, пожалуй, и все, что я хотел написать на «избранную тему».
Возможен ли вывод из подобного рода рассуждений? А почему бы и нет …

Этот вывод предельно прост – давайте уважать коррупцию, умело отделяя зерна от плевел!

В обществе переходного типа ты свободен только тогда, когда можешь заплатить за свое право выбора объекта потребления и способа потребительского поведения. Только при наличии такой альтернативы бюрократическому контролю у такого общества появляется шанс на либеральное и демократическое развитие. А коррупционистская компонента нерегулируемого потребления ограниченного социального ресурса просто становится основой социального поведения. Шанс подобного рода трансформации у России начала 90-х годов несомненно был. Но он не реализовался, оставив по себе довольно-таки амбивалентные воспоминания.

Проиллюстрирую все это личным примером.
В 1990 году, обучаясь в аспирантуре философского факультета ЛГУ (тогда еще – имени А.А.Жданова, как уже мало кто помнит) я, подобно многим – такое было время, отправил документы в ряд ведущих американских университетов на обучение по магистерской программе, близкой к моим диссертационным интересам. И отовсюду получил отказ. Читать эти отказные письма было стыдно, но поучительно. Работники американских университетов с недоумением писали, что бесплатные магистерские программы конечно же имеются, но они предназначены для инвалидов, представителей сексуальных или же национальных меньшинств, в крайнем случае – для женщин. А белый и здоровый мужчина должен сам заплатить за свое желание получить качественное образование.
И это не его «бремя белого человека», отнюдь, это – его право как человека потенциально свободного в стремлении к получению ограниченного потребительского ресурса.
Для меня, тогда – типичного «совка», все это было своего рода откровением. И дальше я старался жить именно по этой логике: в этой жизни ты можешь получить все, что захочешь, но при условии адекватной оплаты. Это просто и это очень сложно…
Жаль, что такая логика не стала универсальной и не сдвинула мою Родину, Россию, на путь реальных либерально-демократических реформ. А может быть – и слава Богу, что не стала. Ведь предыдущий всплеск революционной либеральной энергетики в феврале 1917 года завершился приходом к власти сугубо уравнительных регуляторов, сопровождаемым кровавой гражданской войной и вынужденной эмиграцией миллионов потенциальных коррупционистов, одержимых как раз такой вот такими жизненными принципами.

Такие вот дела …