АНАЛИЗИРУЙ ТО: НАВАЛЬНЫЙ И СТРЕЛКОВ В СКАЗОЧНОЙ СТРАНЕ



Как, спросите вы, опять Навальный со Стрелковым? Зачем? Ведь их «дебаты» так и не сумели стать медиасобытием, будучи тут же вытеснены «поцелуем Алексеевой», перетащившим на себя уже проанализированную нами архетипику Иуды и предательства.

То ли дело – спиннер: кручу, верчу, в будущее попасть хочу…

А тут два вялых и скучных мужика, явным образом неинтересных даже друг другу.
И все же – это тоже «гости из будущего», персонификация политико-идеологических реалий постпутинского периода нашей истории. Прошу любить и жаловать…
Гости же из будущего – это и есть тема наших интерпретационных изысканий в колонке «Анализируй это»…
Так что давайте укореним эту дискуссию на поле нашего внимания, не давая ей утонуть в ленте коллективной памяти, и перейдем на следующий уровень ее анализа.

Динамику проявления в дебатах  архетипа предательства мы уже проанализировали во время обсуждения последнего пятничного выпуска колонки, посвященному этим дебатам.

Следующий уровень – анализ затронутого Навальным и Стрелковым инфантильного символизма, т.е. уровень сказки. Причем затронутого неизбежно. И потому, что они хотя и политики, но и люди тоже. И потому, что они хотя и невысокого класса, но все же профессионалы, понимающие природу массы и знающие, каким языком с нею нужно разговаривать. А разговаривали они именно с массой, а не друг с другом… Так всегда бывает на политических дебатах.

Тут для нас важен язык именно сказки, а не идеологемы о Мальчише-Кибальчише, которую я уже примеривал на наших «подопечных». Эту аналогию мы, пожалуй, оставим на уже пройденном уровне архетипа предательства. Стоит лишь добавить сюда некую экономическую нотку.
Плохиш-Навальный открытым текстом раз десять повторяет: мы за свое предательство получили место на мировом рынке, где по дешевке, но в больших количествах распродаем богатства, выкачиваемые из тела нашей Матери-Родины. И главный его лозунг таков: если уж мы все равно плохиши и иуды, то нужно хотя бы по-справедливости поделить полученные за продажу материнского молока барыши, чтобы пряников сладких хватило на всех.
Ну а Стрелков уверяет, что можно потреблять достояние нашей Родины напрямую, без долларового или любого иного внешнего посредничества. Не торговать материнским молоком, чтобы купить в магазине импортную молочную смесь, а просто пить его, не нуждаясь в суррогатах.

Прочувствовав эту разницу и аналитически оценив ее символизм, мы сразу же попадаем в особый инфантильный (сказочный) мир, не идеологический, в вполне натуральный, где живут герои, выясняющие отношения с Матерью, которая внезапно, по непонятной пока причине, повернулась к Лесу передом, а к нам – задом, и превратилась в страшную и жестокую Бабу-Ягу.
Это мир травматизма «орального упрека», мир сказочных сюжетов, персонажей и символов, отыгрывающих сепарацию ребенка от Матери и переживание им фиксируемой на всю оставшуюся жизнь амбивалентности, двойственности, присущих этому этапу развития аффектов: с одной стороны вины и страха, а с другой – зависти и яростной агрессии. В горниле этих переживаний, как в сказочной Печи, формируется наше «Я», наша идентичность, наша способность или неспособность к самостоятельному, сепаратному, существованию. И наша социальность, поскольку масса людей позволяет каждому, кто растворяет свое «Я» в коллективном «Мы», избавиться от мучений «оральной амбивалентности», лишить их характера самонаказания и отыграть их вместе с другими подобными нам «лишенцами».

Динамика «орального упрека» переживается каждым из нас единожды, а массой – постоянно, в фоновом режиме, с явным обострением в периоды революционных социальных изменений.
Уровень аффективности «орального упрека» в России (да и не только в России) является базовым критерием готовности массы к очередному разрушению «до основания» привычного социального уклада и обслуживающего его политического режима.
Вспомним тут и марксову формулу о неизбежности экспроприации экспроприаторов, трансформировавшуюся в предреволюционной России в массовый лозунг «Грабь награбленное!»; и пресловутые «генеральские дачи», «узбекское дело, нити которого ведут на самый верх» и наше преклонение перед апостолами «орального бунта» конца 80-х - Гдляном и Ивановым.
Подобного рода уязвимость обществ патерналистского типа всем известна и активно используется претендентами на абсолютную власть (а младенческий тип массы, одержимой «оральным упреком», востребует именно такой тип властвования), с готовность поднимающими флаг «борьбы с коррупцией».  Вспомним, к примеру, путь к абсолютной власти президента соседней Беларуси.
Алексей Навальный также был буквально вынужден встать под эти знамена, когда после своих ранних экспериментов с русским национализмом (будучи соучредителем движения «Народ», участником «Русских маршей», соорганизатором «Русского национального движения», и т.д.), понял, что национализм в политическом итоге всегда охранителен, а вот борьба с коррупцией – всегда разрушительна и революционна.

Символика «орального упрека» проста и прозрачна. Она прекрасно выражена в культовой сказке, квалифицированной Фрейдом при работе со своим знаменитым русским пациентом Сергеем Панкеевым («Человеком-Волком») как базовый символический сюжет, отражающий глубинную специфичность «русскости» как таковой. Я имею в виду сказку о Козе и ее семерых козлятах. У Матери-Козы не хватает на всех молока и она «уходит их дому», превращаясь в коварного и злонамеренного Волка-Людоеда.
Эту сказку нам и рассказывает Навальный, выдавая себя за жертву коварного Волка-Людоеда, за того самого последнего козленка, который вовремя спрятался и уцелел. Он публично свидетельствует о преступлениях этого Волка, изначально являющегося, напомню, Матерью-Козой, преображенной нашим «оральным упреком» до неузнаваемости. Теперь она – Волк, окруживший себя волчатами, высасывающими все молоко и не дающими нам ни капли.
Зачем Навальный залез в эту сказку? Для того, чтобы этого Волка завалить (с помощью всех других «лишенцев» и потенциальных жертв) и получить статус новой Матери: поилицы, кормилицы и защитницы. Запасы молока у нашей Родины огромны, их просто крадут. Их нужно отнять у «жуликов и воров», переработать в творог и сметану и выгодно продать буржуинам. И вот тогда-то мы и заживем…

А что Стрелков? Кто он в этой сказке? А никто, его тут просто нет. Он герой совершенно иного символического сюжета – сказки о Красной Шапочке. Там тоже есть Мать, отторгающая от себя ребенка и отправляющая его в темный Лес. Там тоже есть Волк-Людоед, который пожирает ребенка, заняв место его Матери. Но там есть и Стрелок, храбрый Охотник, который убивает Волка и освобождает мир безусловной материнской любви и заботы, мир счастья, от разрушительного волчьего присутствия.
Кстати, если кто забыл – напомню. Волк – это Отец, который именно в таком обличье появляется в проективной культуре детства, сопровождающей, а порою и инициирующей наше развитие.
Тот самый Отец, который институционально выражен в фигуре Властителя, фигуре, которая и становится объектом трансформации «орального упрека» в агрессию.

И тут есть две сказочные стратегии, олицетворяемые двумя нашими героями.
Отца можно постепенно изводить «оральными упреками», потихоньку стаскивая с него маску Матери-Козы, проясняя его чужеродную природу и своекорыстные интересы. Это не ваша Мать, кричит чудом спасшийся из звериной пасти козленок, я знаю и свидетельствую. Это Волк-Людоед, не любите его, бойтесь его и гоните его из нашего Дома!
А можно отца спокойно и по-деловому зарезать, просто убить как скотину, как это было сделано с Николаем Романовым в Ипатьевском доме. Не обязательно при этом в «реале» убивать его физически. Убийство на языке сказки означает резкое и внезапное лишение любви. В этом варианте Отец не отторгается, а просто исчезает. Как это происходит технически мы знаем на примере бывшего уже президента соседней Украины. И Стрелок, охотник на Волков, дает нам понять, что и такой исход для Отца-Волка возможен.
В любом случае революция – это отцеубийство. Один из ближайших фрейдовских соратников и друзей – Пауль Федерн – даже отдельную книгу об этом написал: «Психоанализ революции: общество без отца» (1919).

Вот это и есть две дороги нашего общего будущего (они обе ведут налево, как мы уже выяснили, но все же не до конца совпадают).
Первая из них более комфортна; все битвы тут фантомны и гремят они лишь в области пропаганды и агитации, скандальных разоблачений и торжественных манифестаций. Идущий по ней удачливый козленок хочет, притворяясь заботливой Козой, получить статус нового Волка и навести свои порядки в Лесу. И это не ирония и не издевательство. Я даже допускаю, что козлиные порядки будут в чем-то лучше и справедливее прежних. Проблема только в том, что козленок этот какой-то не родной: даже считает он (а герои сказки о козе и козлятах постоянно навязчиво что-то считают), не загибая, а отгибая пальцы. А для тех, кто понимает язык телесной символики, это много чего значит.
Вторая дорога не столь извилиста и не столь богата достопримечательностями. По ней спокойно и не торопясь идет Спаситель Отечества, Охотник на Волков. В зоне этой дороги повисла тишина ожидания. Ожидания запроса на Стрелка… И я думаю, что Навальный уже догадался, какого уровня ошибку он допустил, напомнив миллионам, живущих в брюхе у Волка, про сказку о Красной Шапочке. Стоит добавить, что, будучи призванным к власти, Охотник не станет притворяться Козой, а сразу станет новым Волком.

Вот вроде бы и все, что я хотел сказать на данном уровне анализа.
Добавлю лишь, в качестве бонуса, свои предположения о персональных сказках героев разбираемой нами дискуссии. Это сказки их собственной жизни, не связанные непосредственно с их политическим имиджем.
Для Навального такой сказкой, несомненно, является «Колобок». Причем, наблюдая его пиетет к статусу собеседника как старшего офицера органов государственной безопасности, можно легко понять, какой именно зверь в нашем лесу его проглотил.
Стрелков же в данном плане не так откровенен, но смею предположить, что его по жизни ведет пафос героев классических американских комиксов.
Но это уже совсем другая история. К данным дебатам отношения не имеющая.