АНАЛИЗИРУЙ И ТЕХ, И ЭТИХ: СПИННЕР ПРОТИВ ПУЛЕМЕТА…



Относительно небольшая активность, проявленная поклонниками нашей колонки при обсуждении материала, который был посвящен анализу дебатов Навального и Стрелкова, диктует необходимость выхода из этой темы.
В первом посвященном ей материале, опубликованном ровно неделю назад, мною были намечены несколько уровней анализа политической дискуссии; из них мы с вами прошли только два – мифологический (архетипический) и сказочный (инфантильный). Дальше, с силу отсутствия интереса у аудитории, идти явно не стоит. Но стоит запомнить эти уровни (и пройденные, и не пройденные) как некий методологический шаблон. Мало ли – а вдруг политические дебаты когда-нибудь станут частью реального, а не фиктивного, как в данном случае, российского политического процесса.

Напоследок же, переходя в режим работы над следующей темой, я хотел бы поговорить о главном послании, которое частью открыто, но по большей части – скрыто, латентно, транслировали нам участники анализируемой дискуссии. И о том послании, которое мы получили от самой этой дискуссии как медиа-конструкта (так и не ставшего медиа-событием).

Навальный постоянно говорил с нами о будущем. Это – человек со спиннером (см. нашу предыдущую колонку, посвященную глубинно-психологической природе этого атрибута), перманентно находящийся в самонаводящемся нарциссическом трансе. И говорящий с нами из-за экрана этого трансового (сновидческого) состояния.
В первом из материалов на эту тему я назвал его самозванцем, лже-Борисом. И таков он с точки зрения обычных людей, живущих «здесь и сейчас». В мире же его собственных фантазий, его персонального сна о России, он – кандидат в Президенты; более того – он уже Президент. Президент некоей виртуальной страны, явно не России, где все просто и логично устроено, где меры, необходимые и достаточные для наведения порядка и достижения всеобщего благополучия, можно перечислись, отгибая пальцы на одной руке.
Он, как добрая Мать, готов накормить и напоить всех. Но власть – это не раздача благ; власть формируется лишением, изъятием. Что отнимает у нас Навальный, формируя основу для своего властного фантазма? Он отнимает у нас прошлое…
Навальный «знает как надо» и готов все начать с чистого листа. При всей традиционной для России левизне его политическая программа калькирована с идей европейской социал-демократии. Она светла и прозрачна, в ней все сосчитано и переведено в денежный эквивалент. В ней нет и намека на российскую, не измеряемую «общим аршином», специфику и на исторические прецеденты.
Подобного рода фантазию можно сравнить со сновидением наяву. И это очень простое, так называемое – «детское», сновидение. Где фантазийно визуализируется и переживается непосредственное исполнение желания, ни в малейшей степени не привязанное к «дневному остатку» (т.е. к реальной жизни людей) и к символике бессознательного (т.е. к их прошлому опыту).
А если это так, то перед нами «мертвое будущее», производное от полета фантазии человека, не укорененного в социокультурной почве своей и нашей Родины. Такие фантазии типичны для подростков, которые страшатся реального мира, на пороге которого они стоят, и подменяют его, этот реальный мир, некими фантазмами о том, каким он должен быть в идеале.
Носители синдрома «мертвого будущего» бывают весьма опасны, особенно – если смогут возбудить своими идеями естественную для старших школьников и студентов тревожность, трансформировать ее в агрессию и направить эту агрессию против существующих социальных устоев (как это было, скажем, во Франции в конце 60-х годов). Но в их силе таится и их слабость: социальная опора таких протестантских вождей, носителей фантазмов об идеальном будущем и кошмарном настоящем, весьма неустойчива. Людям свойственно взрослеть и врастать в реальность. А столкновение с нею в ходе участи в молодежных бунтах только ускоряет это взросление.
Символический атрибут Навального вполне соответствует этому месседжу. Это – спиннер, т.е. игрушка для подростков, а также – для так и не повзрослевших взрослых. Зависая в ходе ее кручения, они впадают в самонаводящийся транс и входят в упомянутую выше квази-реальность. В которой и играют в свои подростковые игры под лозунгами, поражающими внешнего наблюдателя свой бредовостью. Вроде того, что публично озвучил недавно один питерский восьмиклассник: «Мы платим налоги, а они все разворовывают!»…

Стрелков же, напротив, постоянно говорит о прошлом. А точнее – многозначительно молчит о нем, отказываясь обсуждать и свои монархические идеалы, и свои боевые подвиги. Но опирается он только на них, тотально игнорируя любые разговоры о будущем как о новации, как о продукте модернизации.
Будущее для него – это повторение идеального прошлого.
Мир Стрелкова – это мир реконструкции, реставрации этого прошлого. Свой ресурс власти он черпает из украденного у нас будущего (к которому он присовокупил и отрицаемый им отрезок последних ста лет российской истории). Перед нами фантом, вышедший из машины времени, реально (для него – реально) живущий в январе 1917 года: белый офицер, готовый подавлять Смуту и возрождать Империю в боях за Веру, Царя и Отечество.
В принципе, опора на прошлое всегда лучше беспочвенных мечтаний о светлом будущем.
Но не в данном случае. Ведь речь тут идет не о живом прошлом, укорененном в памяти и семейной традиции ныне живущих в России людей. Отнюдь… Стрелков идеализирует «мертвое прошлое», которое уже безвозвратно утонуло в исторической памяти народа, превратилось в легенду, в миф. А последние можно использовать в политическом дискурсе только косвенно, посредством отыгрывания отражаемых в них иллюзий. Но не напрямую. Ведь это прошлое и вправду «мертво», энергетически разряжено и актуально лишь в контексте художественной культуры или при его привлечении к символическому разговору с массой ее реальных властителей. Но не маргиналов-реконструкторов.
Стрелков также, как и Навальный, живет в исключительно сновидческой квази-реальности, но это уже не «детское» сновидение. Это – так называемое «травматическое» сновидение, которое постоянно напоминает нам о некоей травме, причем о травме типической и настолько фундаментальной, что напоминание о ней переориентирует психику не ее компенсацию и отвлекает от любых актуальных проблем.
Но, опять же, не в данном случае, поскольку травма, терзающая Стрелкова как сновидца, не является для отечественной массы ни типический, ни фундаментальной. Он – сновидец-маргинал, чью сновидения интересны для анализа лишь в контексте его собственных проблем. Но не более того.
Его атрибут – пулемет «Максим», с которым он так любит фотографироваться. Это очень качественный символ, который при правильном его употреблении может подключить его носителя к отечественной массе посредством громадного количества культуральных «переходников» (от «Белого солнца пустыни» до «Брата-2»). Но, снова, не в этом случае. В руках у Стрелкова этот пулемет лишь символ реванша. Реванша каппелевцев над Анкой-пулеметчицей… И кого, скажите, такой пафос сегодня может задеть за живое?

P.S. Получается, что единственным реальным политиком в России все же является Путин, и пока что только Путин. Он олицетворяет собой настоящее, опирается на символы живого прошлого (на ту же Победу) и вообще избегает экскурсов в грядущее, проводя политику в реактивном режиме и делая «здесь и сейчас» то, что уже никак нельзя не сделать.
А каков его атрибут? С чем в руках он является массе? А ни с чем… Еще точнее – со всем, что угодно… Его рука в кармане, но что в этом кармане заранее не знает никто, даже он сам. То, что будет надо, то он оттуда и вытащит. По крайней мере он будет оставаться электоральным фаворитом массы до тех пор, пока она верит в его мастерство в исполнении этого фокуса…
В свое время, на пороге миллениума, когда еще формировался имидж Путина в преддверии его раскрутки на роль ельцинского преемника, мною была предложена следующая метафора: Принц-Лягушонок, который обещает после того, как его поцелуют, проголосуют за него, превратиться в нечто желанное каждому из целующих. Т.е. лидер, как сосредоточение всего диапазона текущих, актуальных, желаний массы. С тех пор ничего не изменилось, разве что эти актуальные желания он сам и научился генерировать.
Это и есть искусство «реал-политик», рассмотренное с психоаналитической точки зрения.

А участники рассмотренных нами дебатов пока вообще не могут быть названы политиками.
Но кто же они? Если спросить психоаналитика, то ответ звучит примерно так: перед нами носители двух типов, прогрессивного и регрессивного, бредовых фантазмов, генерирующих собственную квази-реальность и оценивающих нашу жизнь с позиции этой бредовой конструкции.
Реальный же политик – это обсессант, одержимый синдромом навязчивости и терзающий проявлениями этого синдрома подвластный ему сегмент реальности. Терзающий, реагируя набором своих навязчивых (и потому, к счастью, предсказуемых) реакций на запросы организуемой им реальности. Реальности живой, а потому и непредсказуемой.
Тут тоже много интересной и порою тревожащей психодинамики… Ведь набор навязчивых реакций у такого типа лидеров, как у Органчика из «Города Глупова», весьма ограничен и не всегда адекватен этим запросам.
Но это уже совсем другая история, которая, почему бы и нет, тоже может стать темой для нашей колонки «Анализируй это»...