arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Category:

С ЮНОНОЙ, А НЕ НА АВОСЬ… (в продолжение цикла "Из какого сора...")




Вы, мои уважаемые Читатели, очевидно, уже заметили то терминологическое затруднение, которое я испытываю, рассказывая в этой книге о человеке, проходящем свой анализ на кушетке в психоаналитическом кабинете.
Мне не хочется его называть «пациентом», как это делал Фрейд по обыкновению своей врачебной профессии и присущих ей языковых штампов. В психоанализе ведь никто никого не лечит, и никто ни от чего не лечится; просто два человека отправляются в совместное путешествие, в ходе которого они много чего переживут вместе и по итогам которого они оба изменятся.
Есть в употреблении у современных психоаналитиков еще и термин «анализанд», но он, скорее, относится к тому анализирующему себя человеку, кто выбрал путь исключительно тренингового анализа, в настоящее время по большей части формального и регулируемого чисто количественными, а не качественными критериями его прохождения. Последнее обстоятельство делает этот термин неопределенным с точки зрения его содержания и потому я также избегаю его использовать; по крайней мере здесь, в этой книге, где мы рассуждаем о содержательной, а не формальной, стороне психоанализа.
Так что, поразмышляв над этой проблемой и не желая «плодить сущности» и придумывать новые термины для феномена, ныне являющегося уже традиционным, я остановился на выражении «психоаналитический клиент», которое и стану далее использовать. К тому же термин «клиент» свой первичный смысл заимствует из института античной «клиентеллы», т.е. особых длительных отношений «патрона», как защитника, советника и покровителя, и его «клиентов», как тех слабых и требующих поддержки людей, которых он обязался опекать, оберегая от бед, и консультировать, оберегая от ошибок. Подобного рода отношения, конечно же, не в полной мере аналогичны психоаналитическим, поскольку аналитик не консультирует, а его клиент не слушается советов; возникающая же неизбежно в анализе «клиентская зависимость» в норме является поводом для проработки, а не основой аналитического общения. Но все же такая терминология выводит нас за пределы границ терапии, определяемых отношениями влача и пациента, что в данном случае главное.
Ведь психоаналитик и вправду не лечит. Более того – в аналитическом взаимодействии его роль по большей части пассивна. Он не вмешивается в аналитический процесс, порою только исследовательски его проясняя, придавая смысл рождающимся в анализе желаниям, образам и словам (причем рождающимся также и у него самого). Главная же роль психоаналитика в другом: он сопровождает клиента в его «путешествии», обеспечивая безопасность процедуры и отыгрывая либо отцовскую защиту (это линия Фрейда и его последователей), либо – материнскую заботу (это линия школы Шандора Ференци).

Подобного рода рассуждения на тему выбора рабочей терминологии неизбежно акцентируют внимание еще и на тех языковых штампах, которые сложились в русскоязычном психоанализе при описании природы и организации «психоаналитической процедуры». У нас странным образом прижились и закрепились прямо противоположные ее смыслу описательные словесные формулы, типа «проводить анализ с клиентом» или «проходить анализ у психоаналитика». Мы так говорим по установившейся традиции, хотя это в корне неправильно (а сама языковая формула эту языковую неправильность трансформирует в неправильность организации психоаналитической техники). Психоаналитик не проводит анализ, а присутствует при прохождении анализа своим клиентом (Андерсен описал природу этой позиции аналитика – в ее отцовском варианте – в своей первой авторской сказке «Дорожный товарищ»); клиент же проходит свой анализ не у психоаналитика, а с психоаналитиком, как со своего рода умудренным опытом спутником. Последнее обстоятельство, кстати, всегда подчеркивается в иноязычном словоупотреблении, описывающем «аналитическую ситуацию». В частности, одна из самых интересных и информативных книг на эту тему, воспоминания американского психоаналитика Абрама Кардинера, так и названа: «Мой анализ с Фрейдом» («My Analysis with Freud»).
Эта роль психоаналитика как умудренного опытом спутника того, кто решается спускаться в Бессознательное как царство теней, фантомов из прошлого, которые оживают в магическом пространстве аналитической сессии, подобна роли Вергилия, ставшего проводником по всем кругам Ада для Данте в его «Божественной комедии». Впервые в аналитической литературе эту метафору привязал к психоаналитической процедуре Ролло Мэй, американский психоаналитик и экзистенциальный психотерапевт, в главе «Психотерапевт и сошествие в Ад» своей известной книги «Взывая к мифу» (1991). В России же эта метафора была подробно раскрыта психоаналитиком из Екатеринбурга Сергеем Зубаревым в его незаслуженно малоизвестной книге «Отчет Вергилия» (2008).
Фрейду эта метафора также была близка судя по тому, что в качестве эпиграфа к «Толкованию сновидений» он выбрал фразу, позаимствованную именно у Вергилия. Эту фразу – «Flectere si nequeo superos Acheronta movebo»Если не склоню на свою сторону всевышних, то разбережу Ахеронт», т.е. призову на помощь силы «подземного мира», обиталище теней, фантомов из прошлого») – у Вергилия в «Энеиде» произносит верховная богиня Юнона:
Я же, царица богов, супруга Юпитера, средства
Все, что могла испытать, испытала, ничем не гнушаясь, -
Но победил троянец меня! Так что ж? Если мало
Власти великой моей, я молить других не устану:
Если небесных богов не склоню - Ахеронт я подвигну
(«Энеида, книга VII, 308-312; пер. С.Ошерова)

Поместив эту фразу Юноны, верховной Богини, властвующей над всем миром и даже над самим Зевсом, на титульный лист своей главной книги, а также – отметив ею одно из самых глубоких рассуждений в заключительной («философской») ее главе, Фрейд тем самым дал нам не одну, а целых две подсказки, относящиеся к смыслу им написанного, помогающие разгадать те символические ребусы, которыми он, по его собственному признанию, наполнил тест «Толкования сновидений».

Но прежде, чем прояснить их смысл, отмечу, что этим эпиграфом основоположник психоанализа заложил фундаментальные основы психоаналитической мифологии, завещав нам следовать гораздо более выигрышному и перспективному варианту «суда Париса», т.е. личного и профессионального выбора типа представленности материнского комплекса в целом и отдельных материнских первообразов в магическом пространстве психоаналитической процедуры.
Все мы помним классический сюжет троянского мифологического цикла, где Парис, сын Приама – царя Трои, должен был вручить золотое Яблоко (традиционный символ материнства, а точнее – нашей привязанности к Матери) одной из трех богинь: Гере (Юноне), Афродите (Венере) или Афине (Минерве). Помним мы и последствия неправильности его выбора: отдав Яблоко Афродите, представлявшей в этом споре женщину как объект сексуального влечения и любовной привязанности, спроецировав на нее праматеринский первообраз, троянский принц получил в виде ответного дара прекраснейшую из женщин – Елену, сбежавшую от мужа и ставшую его любовницей, но погубил при этом себя, своих родных, свою Родину и весь населявший ее народ.
Зигмунд Фрейд не был, подобно Парису, наивным «пастушком», т.е. рабом сексуальных желаний, и к моменту написания «Толкования сновидений» он отверг, как мы знаем, дары Афродиты, по чьей воле пробуждались и трансформировались в симптомы желания его пациентов. Создав в сорокалетнем возрасте свой психоанализ, он полностью сублимативно растворился в нем как в особом типе интимных отношений и в сексуальной сфере предпочел позицию абстинента.
Но при этом, будучи человеком чрезвычайно тщеславным, он в своем личном выборе также ошибся, отдался на волю своих личных симпатий и выбрал на роль своей персональной Богини, т.е. репрезентации материнского имаго, Афину Палладу, богиню воинствующей мудрости. Ведь не случайно же к бронзовой статуэтке Афины он был настолько привязан, что постоянно держал ее перед собой на рабочем столе, обращаясь к ней в своих текстах, на нем написанных. А во время бегства из Вены спрятал ее под одеждой, будучи не в состоянии расстаться с нею даже на несколько месяцев (благодаря усилиям Мари Бонапарт и Уильяма Буллита вся остальная его коллекция древностей и его библиотека были отправлены в Лондон дипломатической почтой). Фрейда, несомненно, вдохновляла идентификация с великим Зевсом, который породил Афину (как воплощенную всепобеждающую мудрость) прямо из головы, усилием собственной мысли. Подняв, по его собственному образному выражению, Ключ от Обители Матерей, испуганно оброненный Иосифом Брейером, он возомнил себя новым Фаустом, творящим чудеса на Жертвеннике, похищенном у Матерей при помощи такого волшебного Ключа, дара Мефистофеля (к тексту второй книги «Фауста» основоположник психоанализа по свидетельству Франца Виттельса обращался чуть ли не ежедневно).
Итак, сам Фрейд по итогам своего самоанализа в качестве проективной модели проработки собственного материнского комплекса выбрал образ Дочери, порожденной им и им тотально контролируемой (этот образ он неосознаваемо соотносил с ровесницей психоанализа – своей младшей дочерью Анной). Он узурпировал власть Матерей, посягнул на таинство рождения, присвоил себе статус Родителя, самостоятельно творящего мир и людей по своему образу и подобию. И он, как опять же мы прекрасно знаем, поплатился за эту кощунственную узурпацию власти Матерей: его оральная зона стала сосредоточением непрерывной боли, после многочисленных операций вся поверхность контакта с материнской грудью (этим волшебным Яблоком) была у него полностью удалена и заменена протезом. А в итоге все эти мучения и неудобства вынудили его добровольно уйти из жизни.
Но для порожденного им психоанализа Фрейд в качестве олимпийской покровительницы выбрал именно Юнону-Геру, богиню женской продуктивности и материнства, предварив текст своей главной книги ее гневными словами, обращенными к восставшему против ее воли троянскому (т.е. и без того уже изначально виноватому) герою поэмы Вергилия. Я не думаю, что это выбор был осознанным и добровольным: читая его переписку с Вильгельмом Флиссом, у которого Фрейд проходил некое подобие современного «шаттлового анализа», где практически ежедневная переписка чередовалась с краткосрочными периодами их личного общения (называемых ими «конгрессами»), мы видим, что автор «Толкования сновидений» пытался в качестве эпиграфа выбрать различные отрывки из «Фауста», но Флисс был против, настояв именно на этой фразе героини поэмы Вергилия. И Фрейд не то, чтобы подчинился; скорее он принял эту рекомендацию своего аналитика на веру, сумев интегрировать ее в итоговый текст своей Книги, но не сумев, в силу ограниченности своего анализа и дефектности его окончания, интегрировать ее в содержание своей Жизни.
По своему глубинному психотипу Фрейд, несомненно, был «троянцем», невольным врагом богини Юноны, гонимым и измученным ею. Все его сны, вошедшие в текст «Толкования сновидений», пропитаны тематикой синтеза Материнства и Смерти (начиная со сновидения «об инъекции Ирме», также, кстати, навязанного ему Флиссом в качестве «главного сна» этой Книги). Но, парадоксальным образом, как психоаналитик он был «ахейцем», воином Праматери-Юноны, и метафора совместной «осады Трои» неоднократно мелькает в его переписке с коллегами. Вот – навскидку – выдержка из его письма к К.Г.Юнгу от 03.05.1908 г.: «У меня к вам большая просьба. От меня не ускользнуло, что между вами и Абрахамом намечается размолвка. Нас так мало, мы должны держаться друг друга, размолвка по личным мотивам нам не пристала... Нельзя ссориться, когда осаждаешь Трою».
Можно даже сказать, что рождение Фрейдом психоанализа в 1896 году в пространстве его личной мифологии было ознаменовано не столько смертью отца и идентификацией с ним, сколько формированием глубинного конфликта с праматеринским первообразом («имаго») как злобной Эринией, наказывающей его за грех фантазийного матереубийства (в «Психопатологии обыденной жизни» описанном им в сцене «покушения на старушку»). И потому Фрейд был, если можно так сказать, «ложным ахейцем», типа Ахилла с его «ахиллесовой пятой» – ничем не защищенным и постоянно, во сне и наяву, регрессивно саднящим травматизмом своего материнского комплекса.  
Фигура же разгневанной праматеринской Богини, негодующей по поводу желания непослушного героя основать город Рим, обиталище отцовской силы, власти и славы, таким образом, стала если не украшением форштевня корабля психоанализа (туда, как известно, Фрейд поместил образ «Анны О.», той самой пациентки Брейера, которая своим фантомным материнством так напугал своего терапевта), то воплощением тех волн, которые этот корабль тестируют на прочность, и того мощного течения, которое движет курсом этого корабля независимо от того, каким богам молится при этом его команда.
Удивительным образом монолог Юноны по духу и по смыслу подходит и Ледяной деве – «мертвой матери» из одноименной сказочной повести Андерсена, пытающейся всеми способами погубить, зацеловав до смерти, своего избранника Руди. И в финале сказки – накануне его свадьбы – Ледяная Дева все же сделала это, потерпев поражение на горных высотах, но зато преуспев в подводном мире Смерти.  Кстати, и там, и там, и на вершинах гор, и в глубинах вод, ее сила – мертвящий холод.

Получается, таким образом, что на фундаментальном уровне корпоративной психоаналитической мифологии, описываемом магической фразой – «Flectere si nequeo superos Acheronta movebo», расположено царство негативного материнского комплекса, в центре которого расположен трон разгневанной на всех нас Юноны, Великой Богини, Снежной Королевы. И все наши эдипальные игры есть лишь повод отклониться от предписанного ею жизненного сценария; ведь в пространстве мифа об Эдипе, где Великая Богиня предстает в облике Сфинкс, есть только один правильный ответ на ее загадку: Смерть…
Выходит, что эти наши психоаналитические игры с тенями эдипального мифа фантомны и вторичны, но именно они позволяют нам и самим уклониться от смертоносных когтей Сфинкс и уберечь от них наших клиентов. И тут снова Вергилий приходит к нам на помощь. В его поэме Юнона пытается подчинить себе Энея, а когда это ей не удается – убить его за неподчинение. Но мобилизуемые ею ресурсы «подземного мира» Бессознательного не страшны герою, поскольку у него есть защитный опыт «аналитического путеществия». Он ведь и сам хаживал за Ахеронт и беседовал в царстве мертвых с обитающими там тенями. И он тоже, кстати, как и Данте, ходил по этому подземному царству не один, а в сопровождении компетентного спутника – прорицательницы Сивиллы. В такие места вообще в одиночку не ходят, если, конечно, желают вернуться оттуда обновленными, но не разрушенными. Причем проходил Эней по царству Бессознательного так, как сам хотел, и беседовал исключительно со «своими», т.е. лично ему знакомыми, «тенями». А не с теми, кого ему могла бы ему навязать сопровождающая его «прорицательница».
Все эти метафорические отсылки к «Энеиде» выражают, помимо прочего, вполне четкое методическое указание: подобного рода аналитическое «сопровождение» регрессивных состояний психоаналитического клиента как человека, проходящего свой анализ, должно происходить в сугубо пассивном режиме. Аналитик при необходимости может «лишь» давать краткие целевые истолкования «видений» своего клиента, либо – средствами сеттинга, т.е. оговоренных с клиентом нормативов и правил организации психоаналитического процесса, косвенно управлять динамикой последнего.
Вот как первая из этих возможностей психоаналитической техники «целевых интерпретаций» описана у Вергилия:
«Дева, ответь мне, чего толпа над рекою желает?
Души стремятся куда?» …
Жрица старая так отвечала кратко Энею:
«Истинный отпрыск богов, Анхиза сын! Пред тобою…»
(«Энеида», книга VI, 317-321; пер. С.Ошерова)
Далее «аналитик» Сивилла дает интерпретацию псевдогаллюцинаций своего клиента, основываясь на аналогиях из его опыта и на понятных ему мифологических образах.
А вот как в «Энеиде» показаны возможности аналитика как «сопровождающего» влиять на прохождение анализа его клиентом средствами сеттинга:
«Долго беседа их шла; между тем на алой четверке
Мира срединную ось миновала в эфире Аврора.
Мог бы Эней весь отпущенный срок в разговорах растратить,
Если б Сивилла ему не напомнила речью короткой:
«Близится ночь, пролетают часы в бесполезных стенаньях!..»
(«Энеида», книга VI, 535-539; пер. С.Ошерова)
В данном отрывке речь идет о необходимости прервать «беседу» клиента с тенью (имаго) своего отца и не дать ему зафиксироваться в инфантильной позиции. Тут, как и в процитированном выше отрывке из «Энеиды», есть весьма важные для нас подчеркивания краткости вмешательств аналитика «Сивиллы» в аналитический процесс. Она не подменяет своими истолкованиями инсайтов и переживаний клиента; ее вмешательства лишь вскрывают для него ресурсные поводы для таких инсайтов и переживаний: «Шаг Эней задержал, погружен в глубокую думу, Жребий несчастных ему наполнил жалостью душу…» (Там же, 331-332).

Ну а теперь давайте вернемся к тем двум подсказкам, которые через цитату из «Энеиды» Фрейд предоставил в распоряжение тех исследователей, которые желают разгадать подлинный смысл его «Толкования сновидений».
Но об этом мы поговорим через неделю, в следующем выпуске серии «Из какого сора»…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Из какого сора, Мифология, Прикладной психоанализ, Психоанализ, Символика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments