arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Categories:

«ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ». ДЕЛО ПЕРВОЕ – «СООБЩЕНИЕ ПАПИНИ»: ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.



На календаре снова воскресенье, а это значит, что мы собираемся на уже традиционные психоаналитические чтения. И я напоминаю, что несколько последующих встреч (а может и множество встреч, если нас с вами взаимно заинтересует общение в рамках именно этой тематики и именно этого жанра «прокачки» нашей с вами психоаналитичности) мы посвятим «психоаналитическим расследованиям» – разгадыванию загадок, ребусов, намеков и тайн, доставшихся нам в наследство от Зигмунда Фрейда. Усилия по разгадыванию которых, по моему убеждению, является единственно возможным ныне способом понимая и освоения подлинного смысла фрейдовского психоаналитического проекта.

Сегодня мы как раз и начнем наши расследования, впервые попробуем поиграть в психоаналитических детективов, двигаясь с лупой по следам Зигмунда Фрейда. Кстати, в этом нет ничего необычного или оригинального – он и сам советовал выстаивать анализ как детективное расследование. В самом начале седьмого тома оригинального собрания фрейдовских сочинений («Gesammelte Werke») напечатан текст очень интересного и на русский пока что не переведенного доклада «Tatbestands Diagnostik und Psychoanalyse» («Диагностика состава преступления и психоанализ»), прочитанного Фрейдом в июне 1906 году на юридическом факультете Венского университета и опубликованного в журнале «Архив криминалистики и криминальной антропологии».
Начав свой доклад с презентации ассоциативного эксперимента (прообраза детектора лжи), разработанного к тому времени Юнгом, и с рассказа о перспективах его использования в ходе следствия и в судебной практике, Фрейд далее переходит к описанию «психоанализа» как нового метода исследования психики, проводя параллели между пациентом и преступником, психоаналитической процедурой и криминальным расследованием.
Приведу тут небольшую цитату из этого фрейдовского доклада, важную для понимания жанра «психоаналитического расследования», придуманного Фрейдом: «Так что задача, стоящая перед аналитиком, подобна той, что стоит перед следователем; мы призваны выявлять скрытое психическое содержание, для чего мы придумали приемы своего рода детективного искусства (в оригинале - «Detektivkünsten», у Стрейчи в SE – «detective devices»), отдельные элементы которого вы – господа юристы – теперь будете у нас заимствовать».

Именно это «детективное искусство» помогало Фрейду в глубинах психики своих пациентов обнаруживать постыдные тайны, деструктивные фантазии и преступные желания. Вспомним хотя бы его раннюю классику, случай «Элизабет фон Р.» из «Исследований истерии», где поводом для появления у пациентки болей в ногах, постепенно переходящих в паралич нижних конечностей, стала смерть сестры. В мужа которой она была влюблена и, часто с ним гуляя, неосознаваемо желала сестре смерти. Будучи «уличенной» аналитиком-следователем в подобного рода преступном желании, она гневно кричала на него, все отрицая, выгнала его вон, прервав терапию, но ноги болеть у нее перестали.
Похожую процедуру Фрейд отработал и в сфере «психологии народов», истолковывая дефекты коллективных психотипов (чаще всего – еврейского, русского и американского) как вариации навязчивого самонаказания за преступление, таящееся в глубинах коллективной психики и переживаемое через миф, формирующий психические особенности такого психотипа. В своей последней книге, напоминаю, он вырыл из глубин иудаистской мифологии труп Моисея, убедительно доказал, что евреи сами его убили, и пояснил, что сделали они это совершенно правильно, не переходя границ необходимой самообороны. Показав тем самым, что итогом «психоаналитического расследования» может стать не только обвинительное заключение, но и реабилитация – снятие бремени вины и оправдание за отсутствием состава преступления.
Даже в своем самоанализе Фрейд, как мы знаем, настойчиво и беспристрастно допрашивает самого себя и дает признательные показания в желании смерти самым близким людям… И это «явка с повинной» помогает ему излечиться и измениться.

Сегодня мы начнем применять это психоаналитическое «детективное искусство» к самому психоанализу. Ведь во фрейдовском его понимании он ныне мертв; а поскольку это свое состояние психоанализ начал принимать еще при жизни Фрейда, сразу после дискуссии 1926 года, то мы вправе констатировать, что он не умер вместе со своим создателем (как Фрейд и предполагал в известном письме к Ференци), а был убит еще при его жизни.
Но умер он не безвозвратно. Позволю себе тут процитировать свой собственный комментарий из сетевого общения последних дней: «а вот бывает психоанализ и таким - живым и перманентно продуктивным... В постфрейдовкую эпоху он таковым был в 40-е годы в Великобритании, в 50-е - в США, в 60-е - во Франции, в 70-е - в Уругвае, в 80-е - в Аргентине, а 90-е - в России... А дальше пока - тишина...». И каждый очередной всплеск этой «психоаналитической реанимации» был связан с реализацией программы «Назад к Фрейду!», явно провозглашаемой или неявно подразумеваемой.
Почему эти «всплески» долго не живут и что именно их убивает – мы хорошо знаем: на задачу их предотвращения и их ликвидации в случае, если они все же появятся, как раз и ориентирована вся империя IPA в ее том виде, в котором ее сформировали после войны Эрнест Джонс и Анна Фрейд.
А вот как они возникают – это вопрос гораздо более интересный и малоисследованный. Фрейд замыслил процесс воспроизводства живого психоанализа как «филиацию» (в прямом переводе – «усыновление», а по сути – «духовное родительство»), т.е. процедуру персонального межпоколенного его переноса не как знания или умения, а как особого ментального состояния – «психоаналитичности». В основе которого всегда была готовность и способность оживить в себе Фрейда, модель психики которого сохранялась в цепочке «филиации» и воспроизводилась в ней, изначально начинаясь с самого Фрейда и группы лично им избранных его ближайших учеников. Так, к примеру, родился латиноамериканский психоанализ, один из самых «живых» в истории психоаналитического движения, основоположники которого свой аналитический тренинг прошли у Теодора Райка, одного из самых близких Фрейду его друзей и учеников. Того самого Райка, который был вынужден, перебравшись в США и проработав там до своей смерти в 1969 году, создать отдельную психоаналитическую ассоциацию (NPAP), поскольку все структуры, аффилированные с IPA, отказались от сотрудничества с ним. Знаем мы и о том, как умер психоанализ в Латинской Америке, исчерпав ресурс филиации: именно об этом в своем сенсационном манифесте «Последний психоаналитик» написал в 2015 году Мариано Горенштейн, замечательный аргентинский психоаналитик. И мне понятно теперь, почему мы так бурно в российском психоаналитическом сообществе этот манифест обсуждали: мы уже чувствовали тогда, что наш российский психоанализ, чудесным образом восставший к жизни из пепла на пороге 90-х, также уже более мертв, чем жив…

Но как же такое чудо возможно: возрождение психоанализа там, где цепочка «филиации» либо прервалась, либо вообще никогда до этого места не дотягивалась?
И как обрести персональную психоаналитичность в условиях, когда корпоративно она уже не воспроизводится?
Тут выход один – персональное возвращение к Фрейду не по линии тренинговой преемственности «оживления Фрейда в себе» (которая ныне, кстати, уже нигде не существует; судя по всему, по принципу испорченного телефона, она не сохраняет исходное послание более, чем в трех его передачах), а непосредственно, т.е. реально повторяя фрейдовский опыт, двигаясь по его следам, оживляя его в себе.

Для решения этой задачи нам и потребуется применение к массиву психоаналитического наследия разработанного Фрейдом «детективного искусства», требуется умение работать со всеми его «детективными девайсами». И задача тут проста: проанализировав (по-русски это означает – «расчленив», ведь «психоанализ» переводится как «расчленение души») труп фрейдовского наследия, мы за каждой его частичкой находим преступление, расследуем его и в ходе этого расследования эту мертвую частичку превращаем в нечто живое и продуктивное. А потом, когда таких оживших фрагментов «фрейдианы» накопится достаточное количество, они (по себе знаю, да и участники моих тренингов персональной психоаналитичности последних лет в этом убедились) спонтанно и порою даже внезапно объединяются. И этот их синтез становится основанием твоего понимания и принятия психоанализа в его подлинном виде. Незабвенным мастером подобного рода «психоаналитического психосинтеза» был Лакан, изгнанный из IPA, осужденный ею, но оставшийся в памяти подлинных психоаналитиков как идеальная персонификация процесса «возрождения в себе Фрейда».
Фрейд – как знал, что нам понадобится этим заниматься! – изначально, с текста «Толкования сновидений», где все его сновидения истолкованы с умышленными искажениями доступных ему их смыслов, выстраивал публичную часть своего наследия по принципу верхушки айсберга, подводное основание которого как бы есть, но его содержание непосредственно нам недоступно. Оно либо уничтожено самим Фрейдом, либо сокрыто в составе его до сих пор засекреченного рабочего и личного архива (допускаю, кстати, что засекреченного именно по его предсмертной воле), либо оно «просто» им подразумевалось, не будучи зафиксировано текстуально. Не случайно же он писал Юнгу, что многое в психоанализе «оставляет себе», скрывая от коллег (особенно – от коллег-медиков), чтобы не отпугнуть их от своего проекта раньше времени. Либо – формулирует так, чтобы его могли понять «только посвященные». Но это латентное основание психоанализа определяет собой все содержание его манифестируемой «верхушки» без малейшего исключения. И только тщательная реконструкция содержания этой «подводной части» позволяет понять опубликованную часть фрейдовского наследие в ее изначальной системной целостности, в ее целевой динамике и в совокупности ее подлинных смыслов. Образно говоря, в том «здании психоанализа», которое Фрейд завещал нам достраивать и из которого запретил произвольно изымать отдельные элементы его конструкции (он вообще очень любил масонскую символику, будучи весьма статусным «братом» в ложе «Бней-Брит»), отсутствуют схемы фундамента, коммуникаций и несущих конструкций, а на этажах полно потайных комнат, двери которых открываются только тем, кто понял – что именно там спрятано.
Подобного рода работа по реконструкции смыслов фрейдовского наследия ведется и профессионально; этим занимаются специалисты, к когорте которых я и сам принадлежу и которых в своих работах называю психоаналитиками-исследователями; большая их часть сегодня сосредоточена во франкоязычной, италоязычной и испаноязычной зонах психоанализа. И наши наработки каждый из тех, кто решился на психоанализ психоанализа и готовит себя к психоаналитическому психосинтезу, может использовать в качестве рабочих инструментов и прецедентов.
Особое внимание в таких исследованиях обращается на тонкости фрейдовского словоупотребления (и его кросскультурального перевода); на синхронию результатов параллельной отработки им обоих своих психоаналитических проектов – психотерапевтического и гуманитарно-методологического – и их отражения в его переписке; на символический характер его культуральных интересов, проявлявшихся как в ссылках и упоминаниях, так и в отдельных текстах (типа работы о Леонардо); на те метафоры, прежде всего – мифологические и литературные, которыми он иллюстрировал свои книги и статьи; на наложение его публикаций на жизненные обстоятельства, позволяющие вскрыть реальный смысл сновидений и биографических эпизодов (типа «покушения на старушку» или забывания слова «aliquis»); на явные или скрытые конфликты с учениками или же оппонентами, отражением которых были его публикации или их отдельные фрагменты (например «Тотем и табу» непонятен, если не учесть то обстоятельство, что перед нами фундаментальная и принципиальная полемика с Юнгом); и еще много на что…
Очень интересные данные можно подчерпнуть и из тех интервью, репортажей и воспоминаний, где родственники Фрейда, его друзья, коллеги, ученики и пациенты, а порою – случайные визитеры, зафиксировали высказывания основоположника психоанализа на темы, случайно или намеренно оставленные им в статусе «белых пятен психоанализа» и в его опубликованных работах вообще не отраженных.

С такого материала мы и начнем наше первое «психоаналитическое расследование», озаглавленное мною «Дело о сообщении Папини».
Помимо прочих резонов, этот мой выбор материала для первого нашего «дела» был обусловлен еще и тем, что мы с вами с этим материалом уже столкнулись в прошлое воскресенье. Помните мою ссылку на небольшое эссе В.М.Аллахвердова, где он, пользуясь неопределенностью и многозначностью термина «бессознательное» (настолько выраженными и настолько странными, что нам скорее всего и по этому поводу придется провесили отдельное расследование), буквально издевается над Фрейдом, тыкая его как нашкодившего ребенка в логические парадоксы, якобы лежащие в основании психоанализа (если кто не помнит, то дублирую эту ссылку - https://psy.su/feed/8861/). А потом, вдоволь натешившись, автор как бы восклицает – ну а кто такой этот Фрейд? Он даже не ученый, что с него взять! Он всего лишь – художник и фантазер… Он ведь сам об этом писал – а дальше идет цитата из текста Джованни Папини «Визит к Фрейду».

Этот небольшой текст, мой перевод которого на русский язык я сегодня предлагаю вам перед началом расследования в качестве информации к размышлению, широко известен в мировом психоанализе и переведен на многие языки (теперь вот и на русский). На него часто ссылаются критики психоанализа, но нечасто – сами психоаналитики и историки психоаналитического движения (тот же Э.Джонс мемуар Папини демонстративно игнорировал). И тем не менее этот текст включен в канонический сборник «Freud as we know him», изданный в США в 1973 году и содержащий более 50 мемуарных очерков об основоположнике психоанализа. И там в самом начале этого издания, после воспоминаний о Фрейде А.Бретона, Т.Манна и С.Цвейга, на стр. 98-102 расположен текст Папини, названный им «Визит к Фрейду» (на английском языке опубликованный впервые в 1934 году). С английского я его и перевел, уточняя некоторые смысловые детали по переводу на испанский и по итальянскому оригиналу.

Для начала просто прочитайте этот текст, он и вправду достоин внимания.

Джованни Папини (1881 – 1956)
ВИЗИТ К ФРЕЙДУ
8 мая 1934 года

«Пару месяцев тому назад, будучи в Лондоне, я приобрел красивую мраморную статую эллинистической эпохи, которая, по мнению археологов, изображала Нарцисса. Зная, что на днях у Фрейда был день рождения – ему исполнилось 77 лет, он ведь родился 6 мая 1856 года, я послал ему эту статую в подарок с почтительным письмом, адресованным «первооткрывателю нарциссизма».
В ответ на это удачно подобранное подношение я получил приглашение от патриарха психоанализа.
Сейчас, по возвращению из его дома, я хочу сразу же записать самые главные части нашего разговора.
При встрече он показался мне усталым и немного грустным. «Празднования дней рождения, - сказал он мне, - слишком похожи на поминки и напоминают о смерти». Меня поразил его рот – полные и чувственные губы делали его похожим на сатира, что визуально проясняло его теорию либидо. И все же он явно был рад меня видеть и тепло поблагодарил за Нарцисса.
«Ваш визит для меня - большое утешение. Вы ни пациент, ни коллега, ни ученик, ни родственник! Я живу круглый год в окружении людей истеричных или одержимых навязчивостями, которые признаются мне в разного рода мерзостях, причем почти всегда одних и тех же; врачами, которые либо презирают меня, либо мне завидуют; и учениками, которые делятся на хронических попугаев и амбициозных раскольников. Наконец-то я могу с кем-то просто поговорить. Я учил других добродетели исповеди, но никогда не мог обнажить свою душу. Я написал короткую автобиографию, но больше в целях пропаганды [психоанализа], чем для чего-то еще, и если я когда-либо делал отрывочные интимные признания, то это было только в «Traumdeutung». Так что никто не знает и даже не догадывается о подлинном секрете моей работы. Вы имеете какое-нибудь представление о психоанализе?».
Я ответил, что читал несколько его книг в английском переводе и что сейчас задержался в Вене только для того, чтобы увидеться с ним.
«Все думают, - продолжил он, - что я забочусь о научном характере своей работы и что моя основная задача заключается в лечении психических заболеваний. Это ужасное недоразумение, которое преследует меня уже много лет и которое мне так и не удалось исправить. Я ученый по необходимости, а не по призванию. По своей же подлинной натуре я – художник. С самого детства моим тайным кумиром был Гёте. Я мечтал стать поэтом, желал всю жизнь посвятить написанию романов. Все мои способности - и школьные учителя признавали это - были именно такого рода, они прямо толкали меня к литературному творчеству. Но если Вы поймете, в каких условиях должна была существовала австрийская литература последней четверти XIX века, вы поймете вставшую тогда передо мною дилемму. Моя семья была небогата, а поэзия, по свидетельству даже самых знаменитых современников, приносила мало дохода или приносила его слишком поздно. Более того, я был евреем, что, очевидно, ставило меня в уязвимое положение при антисемитской по своему духу монархии. Изгнание и несчастный конец Гейне меня буквально обескуражили. И под влиянием Гёте я выбрал естественные науки. Однако же мой темперамент всегда оставался романтичным. В 1884 году, торопясь встретиться со своею невестой на пару дней раньше – она жила далеко от Вены – я не довел до конца работу с кокой, в результате чего у меня украли и славу, и выгоду от открытия кокаина в качестве анестетика.
В 1885-86 годах я жил в Париже, а в 1889 году провел некоторое время в Нанси. Это пребывание во Франции оказало на меня решающее влияние. Это было связано не столько с обучением у Шарко и Бернгейма, сколько с погружением во французскую литературную жизнь, в те дни – чрезвычайно насыщенную и бурную. Как настоящий романтик, я целые часы проводил на башнях собора Нотр-Дам, по вечерам часто посещал кафе Латинского квартала и конечно же читал все книги, наиболее обсуждаемые в те годы. Литературная борьба была в самом разгаре, символизм поднял знамя борьбы против натурализма. Малларме и Верлен набирали влияние на молодое поколение, оттесняя Флобера и Золя. Незадолго до моего приезда вышел в свет роман «À rebours» Гюисманса, и стало ясно, что этот ученик Золя перешел к декадентам. Я был во Франции, когда были опубликованы «Jadis et Naguère» Верлена, сборник стихов Малларме и «Illuminations» Рембо. Я рассказываю Вам об этом не для того, чтобы просто продемонстрировать свои культурные предпочтения; дело в том, что три литературные школы – недавно умерший романтизм; находящийся ныне под угрозой гибели натурализм; и символизм, еще и сегодня находящийся на стадии становления, – были источником вдохновения для всех моих более поздних работ.
Писатель по своим глубинным влечениям и врач в силу давления жизненных обстоятельств, я задумал превратить одну из отраслей медицины - психиатрию - в литературу. И хотя внешне я напоминаю ученого, я был и остаюсь поэтом и писателем. Психоанализ - это не что иное, как перенос моего литературного призвания в область психологии и патологии.
Естественно, что первый импульс, который привел к открытию моего метода, пришел ко мне от столь любимого мною Гёте. Вы конечно же знаете, что он написал «Вертера», чтобы освободить себя от гнета болезнетворной печали; для него литературное творчество стало целительным катарсисом. И разве в чем-то ином заключается мой метод лечения истерии, когда я рекомендую пациенту рассказывать все, что приходит ему в голову, чтобы освободить его от обсессии? Я всего лишь заставлял своих пациентов поступать так же, как и Гёте. Ведь исповедь - это и освобождение, и исцеление. Католики знали это веками, но Виктор Гюго научил меня, что поэт – это тоже священник; и таким образом я смело поставил себя на место исповедника. Первый шаг был сделан.
Вскоре я понял, что признания моих пациентов представляют собой драгоценную подборку «человеческого материала». То есть я выполнял тот же план, что и Золя [в его «Человеческой комедии»]. Только он превратил эти «материалы» в романы, а я был вынужден держать их при себе. Затем поэзия декадентов привлекла мое внимание к сходству сновидений и произведений искусства, а также – к важности языка символов. Психоанализ родился не из предложений Брейера, не из идей Ницше или Шопенгауэра, как порою говорят, а в результате научной переработки любимых мною литературных школ.
Попробую пояснить это более подробно. Романтизм возродил традиции средневековой поэзии, провозгласил примат страсти и свел всякую страсть к любви; и это натолкнуло меня на концепцию сексуальности как центрального ядра человеческой жизни. Под влиянием романтиков-натуралистов я, конечно, дал любви менее сентиментальную и мистическую интерпретацию, но все же принципы романтизма я разделяю.
Натуралисты, и прежде всего – Золя, приучили меня принимать самые отвратительные, но при этом – самые обыденные и общеизвестные стороны человеческой жизни: чувственность и похоть, скрываемые под лицемерием прекрасных манер скотского по своей природе человека. И мое открытие постыдных тайн, сокрытых в глубинах бессознательного, есть не более чем еще одно доказательство правдивости тех беспристрастных обличений, которыми наполнены книги Золя.
И, наконец, символизм научил меня двум вещам: ценности сновидений, уподобляемых поэтическим произведениям, и особой роли символов и аллюзий в искусстве, то есть в воплощенном сне. Именно тогда я начал свою великую книгу о толковании сновидений, которая раскрывает подсознание - то самое подсознание, которое является источником творческого вдохновения. Я узнал от символистов, что каждый поэт должен создать свой собственный язык, и поэтому я создал символический словарь языка снов, онейрическую идиому.
Завершая разговор о литературных источниках [психоанализа], я добавлю, что раннее изучение классических произведений - в котором я был первым в своем гимназическом классе - натолкнуло меня на мифы об Эдипе и Нарциссе. Я узнал у Платона, что вдохновение, как излияние бессознательного, является основой духовной жизни; а у Артемидора – что каждая ночная фантазия имеет свой скрытый смысл.
То, что моя «культурная ориентация» по сути своей литературна, убедительно доказывают многочисленные цитаты из Гете, Грильпарцера, Гейне и других поэтов в моих произведениях. Моя душа имеет склонность к жанру эссе, к парадоксу и драматизму, будучи далека от педантичной технической жесткости, присущей истинному ученому. Об этом неопровержимо свидетельствует и тот факт, что во всех странах, в которые проник психоанализ, его лучше понимали и применяли не врачи, а писатели и художники. Мои книги на самом деле больше похожи на игру воображения, чем на трактаты по патологии. Мои исследования повседневной жизни и остроумия на самом деле являются беллетристикой, а в «Тотеме и табу» я попробовал свои силы в жанре историческом романа. Моим изначальным и самым сильным желанием было писать настоящие романы, и у меня есть кладезь материалов из первых рук, на базе которых сотни писателей сколотили бы себе состояние. Но боюсь, что сейчас для меня уже слишком поздно.
И тем не менее, мне удалось косвенным путем обмануть судьбу на неминуемой вроде бы развилке и осуществить свою мечту: стать литератором, внешне оставаясь врачом. В каждом из великий ученых обнаруживается закваска фантазии, порождающей их творческую интуицию; но никто еще, подобно мне,  не предлагал напрямую воплотить продукты вдохновение, порождаемые течениями современной литературы, в научные теории. В психоанализе вы можете найти сплавленные воедино, хотя и выраженные на научном жаргоне, три величайшие литературные школы девятнадцатого века: школу Гейне, школу Золя и школу Малларме, объединившиеся во мне под эгидой гения моего старого учителя Гёте. Эта очевидность тем не менее никем не замечена и остается тайной. И я бы не стал об этом рассказывать, если бы у Вас не возникла замечательная идея подарить мне статую Нарцисса».
Тут разговор изменился, и мы заговорили об Америке, Кейзерлинге и привычках венских дам. Но самое главное в нашей беседе, что достойно быть запечатленным в памяти,  - это то, что я уже тут записал.
Провожая меня к выходу, Фрейд попросил меня молчать о его признаниях: «К счастью, вы не писатель и не журналист, так что я уверен, что вы не раскроете моей тайны».
Я успокоил его, и сделал это совершенно искренне; так что эти мои заметки не предназначены для печати».

Прочитали? А теперь давайте поработаем с этим сообщением нашего информатора.
Начнем с простых вопросов, а потом постепенно раскрутим это дело до статуса особо важного. Последнее не удивительно, ведь речь тут идет ни много и ни мало как о фундаменте «третьей башни» психоаналитического здания (это был спойлер, если что…).
Итак, как вы полагаете: можно ли верить сообщению Папини? Вот американцы сомневаются в правдоподобности этого источника («its veracity has been questioned»); англичане от комментов воздерживаются, ведь каноническая версия «Визита к Фрейду» при жизни последнего была опубликована именно в Лондоне; французы и испанцы ему верят как полноценному первоисточнику и вовсю его цитируют. Верят в него, как мы уже знаем, и российские критики психоанализа (помимо В.М.Аллахвердова часто в своих книгах клеймит Фрейда этим текстом еще и Андрей Курпатов), но они Папини не читали и даже о нем не слышали, а повторяют все время один и тот же небольшой кусочек из этого мемуара, позаимствованный ими из «Исцеляющего вымысла» Хиллмана, и потому уверены, что цитируют самого Фрейда и глумятся над «автором» не скрывая торжества реванша подлинных ученых над беллетристом и фантазером.
У итальянцев своя позиция (и я ее полностью разделяю), но об этом пока умолчу. Тем более, что Джованни Папини – это не проходимец какой-нибудь, а человек, который вместе с Роберто Ассаджиоли создали в начале XX века знаменитый проект «Леонардо», из которого вырос весь итальянский психоанализ как таковой.

Спрошу еще более конкретно: если Фрейд такого даже и не говорил буквально, то мог ли он это сказать? И если мог (по крайней мере – если не опроверг эту публикацию), то что это значит для нашего понимания истории, природы и предметного поля психоанализа?
Мне тут есть что сказать и есть, что вам показать, в качестве дополнительных материалов для дальнейшего расследования. Но не будем торопиться – слишком многое тут поставлено на карту. И еще большее предстоит поставить, прежде чем открыть все карты и распорядиться выигрышем (или – достойно проиграть, такое в расследованиях тоже бывает).
Я жду ваших реакций на прочитанное – вы можете их размещать тут, в Живом Журнале, можно (и даже удобнее) это сделать и в моей ленте в Фейсбуке, где я дублирую материалы нашей Воскресной школы.
Прошу Вас только об одном постоянно помнить: на сей раз мы не готовим обвинительное заключение, а проводим внутреннее расследование. Наша задача – понять смысл и статус материала, выдержки из которого в нашей стране (и что парадоксально – только в нашей стране и более нигде) используются для дискредитации и самого Фрейда как ученого, и психоанализа как его детища. И судя по недавней публикации профессора Аллахвердова, будут использоваться для этого и впредь – он ведь и своим студентам эти свои измышления о психоанализе несомненно рассказывает.
На первом этапе нашего расследования дела о «сообщении Папини» мы решаем только эту задачу.
А дальше, когда через неделю соберемся снова на оперативное совещание по этому делу, постараемся, как говаривал Горбачев, ее расширить и углубить.
В том числе и при помощи ваших реактивные замечаний и предложений.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Психоаналитическое расследование
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments