arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Category:

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»...



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: СИМВОЛИЗМ ОТРАВЫ И ЗАРАЗЫ В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

Добрый день, коллеги и друзья! Давайте продолжим наши воскресные «игры разума»…

Я рад, что так многих участников «Воскресных чтений» по психоанализу заинтересовал жанр историко-биографических психоаналитических расследований, по шаблону которого был выстроен мой очерк о Марии «Муре» Закревской-Бенкендорф-Будберг. При случае мы еще не раз вернемся к этому жанру, у меня в запасе много материалов для подобного рода «исторических виньеток», украшающих изнанку истории психоаналитического движения. Кстати, и мельком затронутая в этом материале тема наличия в этой истории весьма запутанного и разветвленного «чекистского следа», тоже еще до конца не раскрыта с тех пор, как она была впервые обозначена в «Эросе невозможного» Александра Эткинда, основоположника этого жанра в России. При обсуждении всплыло и то, что «Мура» имела отношение и к «масонскому следу» в истории психоанализа, не менее интересному и пока что покрытому покрывалом тайны.
Вижу (по счетчику в ЖЖ), что и мой опус о самореализующихся пророчествах в творчестве Владимира Высоцкого тоже привлек немалую аудиторию. Ныне для психоаналитического исследования, проводимого в рамках проекта «Russian Imago» и посвященного анализу культовых произведений отечественной культуры (простите за невольную тавтологию), несколько сотен читателей – это уже чуть ли не огромная аудитория, такие уж настали времена. И обязуюсь, возможно – через неделю, продолжить этот анализ символики, переданной через нас с вами из далеких 60-70-х годов и взорвавшейся ныне, породив нашу современность. Ну а продолжу я эту тему, само собой, разговором о творчестве братьев Стругацких, в самореализовавшихся прогнозах которых мы ныне и живем…

Сегодня же я хочу вам представить еще один жанр психоаналитических расследований, еще один «девайс» нашего детективного искусства. Речь идет о не менее обширной по сравнению с историко-биографическими изысканиями области – о психоаналитической герменевтике. Т.е. об истолковании, разгадывании, а порою и – расшифровке смысла того текстового (и даже еще шире – информативного) наследия, которое нам оставил Зигмунд Фрейд. Ну а проще говоря – о его понимании. Причем не о его «правильном понимании», и тем более – не о его «истинно и единственно правильном» понимании, а о его понимании «актуальном», привязанном к нашей с вами современности, к особенностям организации нашей психики (говоря языком фрейдовских метафор – к строению с степени прочистки «дымоходов» здания нашей с вами душевной организации), а также – к реалиям тех практических задач, для успешного решения которых мы и желаем проконсультироваться у «профессора д-ра Зигмунда Фрейда». Я поместил его в кавычки не только потому, что он давно уже мертв; это как раз не беда, ведь каждый из нас, входя в психоанализ, его в себе воскрешает, начинает сначала беседовать с ним, потом с ним спорить, а в итоге – выдавливает его из себя, спроецировав на это полупереваренное месиво свое сопротивление психоанализу. В кавычках же наш «основоположник» пребывает прежде всего потому, что он в психоанализе жил, но по сути так ничего в нем и не основоположил… А точнее – его жизнь, организованная весьма специфическим образом, и была психоанализом.
Фрейд совершенно точно определил психоанализ как некое перманентное «движение», как процесс ритмических (пульсирующих) изменений, где чередуются регрессивные трансовые переживания и их сновидческие разрядки (как процессы «проявления» и «закрепления» в пленочной фотографии), как путешествие по «Via Regia», которое каждый из нас проходит, не имея, в отличие от древних караванщиков, ни цели ни даже направление движения. Цель тут фиктивна, главное – сам процесс движение от себя – к себе, от себя – к себе, снова и снова от себя – к себе… Ведь только в этом движении рождается, воспроизводится, зреет и плодоносит то, что я уже привычно для вас называю «психоаналитичностью», т.е. особым образом организованным культивированием развития своей Души, заботы о ней.
Именно поэтому, кстати, мифическим первообразом (Имаго) психоаналитичности, я в этом абсолютно уверен, является не Эдип, а все же Сизиф, бесцельные усилия которого, запущенные его подвигом – пленением Танатоса, не просто самодостаточны, но и сверхценны. Если же привязать его к «эдипальному мифу», соблюдая некую мифическую преемственность, то можно констатировать, что Сизиф и только Сизиф правильно (и что важно – молча) ответил на загадку Сфинкс, обозначив значимость и смысл четвертого, уже ночного, состояния человека. И Фрейд, совершив похожий подвиг, был подобен именно Сизифу, отыграв в своей жизни все нюансы этого мифа и даже разгадав его финал – каким образом умер «бессмертный» герой этого мифа.
Фиксировать эту процессуальность в тексте и превращать ее в знание – задача столь же бессмысленная, как и «сизифов труд». Поэтому мы всегда понимали фрейдовские попытки «наукообразить» психоанализ как своего рода мимикрию, маскировку, стремление избежать излишней критики в сфере психотерапевтической практики, которая позволяла получать те экспериментальные данные, без накопления которых задача превращение психоанализа из таинства трансформационного самопознания в профессию среди прочих профессий была невыполнима. А там, в пространстве психоневрологии, психиатрии и психотерапии, и во фрейдовские времена, и поныне, царил и царит естественнонаучный подход к человеческой Душе. А работа с нею напрямую, в модели сновидческих и предсонных (трансовых) состояний, полагается если не чистым шарлатанством, то чем-то из области магии и экстрасенсорики. Помните реплику великого Крафт-Эббинга, главы Венского общества врачей, произнесенную им после доклада Фрейда на заседании этого общества: «Это какие-то ненаучные сказки!»…
Вот Фрейд и старался выразить свои открытия, а точнее – те откровения, которые он получал в часы своих ночных бдений, медитируя над своими снами и теми «посланиями от БСЗ», которые он получал от медиумов-пациентов, в виде квазинаучных монографий и статей, а свою главную книгу, посвященную мистике толкования сновидений, он даже написал в форме научной диссертации: с обзором литературы по теме, со ссылками и сносками на «источники», с экспериментальным материалом и его заключительным концептуальным обобщением.
Для людей, причастных таинствам психоанализа, подобного рода оформление Фрейдом своего психоаналитического опыта, являющегося для нас каноническим и путеводным (как тропа, проложенная Сталкером по смертельно опасной Зоне, в глубинах которой спрятана Комната Счастья), является проблемой и ставит перед нам сложнейшую, но разрешимую задачу – истолкования его текстового наследия, возвращение ему изначального смысла, превращения слов в мыслеобразы, а последних – в изначальные переживания.
К счастью для нас Фрейд, как мы тут уже выяснили, был не ученым, и даже не врачом. Вот его характерное признание из знаменитого письма к Флиссу от 01 февраля 1900 года, написанного, кстати, сразу же после выхода в свет «Толкования сновидений»:
«Возможно, грядут тяжелые времена, как лично для меня, так и для моей практики. В общем, я заметил, что Вы меня как обычно сильно переоцениваете. Однако мотивация этого Вашего заблуждения обезоруживает любые упреки. Ведь на самом деле я вовсе не человек науки, не наблюдатель, не экспериментатор, не мыслитель. По своему темпераменту я не кто иной, как конкистадор, если желаете перевода – авантюрист, со всем любопытством, смелостью и упорством, свойственными человеку подобного типа. Таких людей обычно уважают только в том случае, если они добиваются успеха, действительно открывают нечто новое; в противном случае они отбрасываются на обочину. И это нельзя назвать совсем уж несправедливым. Однако в настоящее время удача меня покинула; ничего стоящего я больше не нахожу ... Полагаю, научный путь становится все труднее. Вечерами мне хочется, чтобы меня кто-то подбодрил, освежил и расчистил мой ум, но я всегда один ... Только что приобрел Ницше, в котором надеюсь найти слова для многого, что остается немым во мне, но еще не раскрыл его. Я слишком ленив для существа, жизнь которого ограничена во времени…» (это мой перевод, я не настаиваю на его каноничности, но гарантирую его смысловую точность).
Мне, кстати, очень близок этот образ, особенно – в преломлении через гумилевского «Старого конквистадора». Так и представляешь Фрейда на исходе его лет, заблудившегося в «неведомых горах», доживающего свое век «в тени сухих смоковниц»:
Как всегда, был дерзок и спокоен
И не знал ни ужаса, ни злости,
Смерть пришла, и предложил ей воин
Поиграть в изломанные кости.
Да, это явно и про него, про Зигмунда Фрейда – авантюриста и первооткрывателя неведомых далей и глубин…

Опыт своих «путешествий» в неведомое Фрейд воплощал в слова по ночам, во время многочасовых предсонных бдений, когда из-под его пера выходили столь странные тексты, что он откладывал их в сторону на несколько лет, а потом, к ним вернувшись, либо уничтожал (он неоднократно полностью уничтожал свой архив), либо превращал в известные нам книги, которые при всем желании невозможно назвать научными трактатами. Сам он их называл то очерками (типа «Психопатологии обыденной жизни»), то эссе (типа «Будущего одной иллюзии» или «Неудовлетворенности культурой»), то спекулятивной фантастикой (типа «По ту сторону…» или «Я и Оно»), то даже историческими романами (типа «Человека Моисея…»).
Для нас – его последователей, для которых эти книги являются не оригинальной по стилю беллетристикой, а путеводителями, важны даже не особенности его художественной прозы (в своей совокупности отмеченной в 1930 году решением европейских писателей премией имени Гёте), а само наличие в ней тех слов, которые позволяют нам выразить и закрепить то многое, что порождает в нас опыт психоаналитичности, но что до времени своего проговаривания «остается немым в нас». Так же и самому Фрейду нужны были для этой же цели, как мы видим из письма к Флиссу, слова Ницше, да и слова самого Флисса; процитированное мною письмо заканчивается таким криком души: «Не забывайте о том, что самые мрачные виды на будущее у меня возникают всегда, когда Ваши письма долго не приходят…».
Но эти его слова – это не слова Ученого, набрасывающего логику понятий на хаос реальности и вносящего тем самым в него порядок; и даже не слова Писателя, провоцирующего в нас сотворческое воображение и легко трансформирующиеся в фантазийные образы.
Это слова Сновидца, который использует их как материал для выражения природы и смысла пережитого им опыта, причем пережитого «по ту сторону» языка.
Тексты Фрейда – это перевод языка БСЗ на язык людей, превращение результирующих переживания мыслеобразов в слова, рассказ о том, что принципиально невыразимо в речи или в тексте.
И потому каждое (без малейшего преувеличения!) слово или же словосочетание во фрейдовских текстах символично, причем символично аж четырежды:


  • через многозначность слов немецкого языка (Фрейд называл это феноменом «железнодорожной стрелки»);

  • через личную фрейдовскую «вербальную символику» (в каком контексте читал, слышал, говорил);

  • через фонетическое звучание слов;

  • через привязку слов (чаще – словосочетаний), позаимствованных Фрейдом в режиме скрытого цитирования у своих литературных кумиров, чаще всего – у Гёте, к памятным ему наизусть фрагментам их сочинений.


Если же мы вбираем в себя фрейдовские слова не напрямую, а в переводе, то сюда следует прибавить еще пару пунктов:

  • особенности психической организации и аналитического опыта переводчика;

  • смысловой и фонетической символизм, привносимый в контекст фрейдовских текстов иным языком их выражения.

И потому «Фрейд» Моисей Вульфа и Якова Когана, выраженный на русском языке с преломлением через идиш, радикально отличен не только от «Freud’а» немецкого оригинала, но и от его переложения на английский («Standard Edition»), испанский («Obras Completas») и пр. языки. Соответственно, столь же радикально отличаются друг от друга не только «психоанализы» («психоаналитические школы») данных языковых культур, но и модели переживания «психоаналитичности» как регрессивного самопознания.
Но все же, если мы не хотим, скажем, тратить время на изучение мотивов и смыслов словоупотребления у Якова Когана, встающего между нами и Зигмундом Фрейдом в наших попытках расшифровать то послание, которое Фрейд пытается до нас с вами донести в «Толковании сновидений», нам стоит работать с оригиналом. Хотя бы там, где сконцентрировано наибольшее количество именно первичной символики, а не ее (у Фрейда как правило – намеренно фальшивого) истолкования.

Это все была преамбула к конкретике того образчика «герменевтического расследования», разбор которого я сегодня вам продемонстрирую.
Для начала давайте дружно проклянем Вильгельма Флисса, который строжайшим образом запретил Фрейду писать «Толкование сновидений» на материале одного «большого сна». Случись иначе, психоанализ был бы един (строго моничен); мы все «видели» бы и сопереживали один и тот же сон, стройными рядами выходя из него, как из общей колыбели, подобно тому, как вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели».
Замена единого «большого сна» на несколько десятков дидактических сновидений (вкупе с исчезнувшим эпиграфом из Гёте, по требованию все того же Флисса замененного на гневный монолог Юноны из «Энеиды») породил в психоанализе шизоидный бред плюралистического «многосонья», в свою очередь породивший ребусный стиль своего истолкования.
Погружаясь в «Толкование сновидений», эту родовую купель, священную микву, психоанализа, мы вынуждены поэтому «снить» себя в калейдоскопе многосонья, не имея единого стандарта переживания и его последующего осмысления.
Но в череде множества сновидений, приведенных и первично, в режиме подготовки полуфабрикатов в кулинарии для дальнейшей домашней «готовки», проанализированных в главной Книге психоанализа, есть одно – первое среди равных. Которое формирует единую тему всех снов этой книги – тему травмы рождения, тему сложно и многогранного переживания глубинной сращенности образов Матери и Смерти.
Это, как вы конечно же поняли, сновидение «об инъекции Ирме».

В жанре «психоаналитической герменевтики» я целую книгу написал об этом сновидении, но сегодня хочу показать вам только маленький кусочек подобного рода «лингвистического расследования».
Для этой демонстрации я взял лишь пару фраз из фрейдовской записи этого сна: «M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».
Речь тут идет, как мы помним, о странной фразе доктора М. (некой смеси Иосифа Брейера и фрейдовского брата Александра) по поводу уплотнения, нащупанного героями сна у «Ирмы». А после него появятся главные персонажи этого сновидения – отравленный шприц и триметиламин, с его запахом падали.

Супруги Стрейчи, не мудрствуя лукаво, перевели этот отрывок следующим образом: «M. said ‘There’s no doubt its an infection, but no matter; dysentery will supervene and the toxin will eliminated’ . . We were directly aware, too, of the origin of her infection». Как говорится - почувствуйте разницу... Так что в эту сторону мы даже смотреть не будем. Английский перевод Фрейда подобен результату работы вивисектора: все вроде бы похоже на жизнь, только живые существа заменены их чучелами, внешне от них неотличимыми, но не подающими признаков жизни. Тут нет глубины – одна поверхность; нет многозначности и многосмысленности весьма странных и "незаезженных" слов – все просто и ясно. Фактически в английском переводе вообще нет слов – есть только указующие знаки, не имеющие никакого скрытого подтекста…

Этим же путем пошли и отечественные переводчики – от таинственного М.К. в издании 1913 года до не менее таинственного анонима, перевод которого, опубликованный издательством «Питер» в 2018 году, является самым антипсихоаналитическим, изобилуя перлами типа «Толкование сновидений – это королевский путь к познанию подсознательных процессов сознания» (!!!!!?). В усредненном виде этот перевод, усердно изучаемый студентами, выглядит следующим образом: «М. говорит: Несомненно, это инфекция. Но ничего, у нее будет дизентерия, и яд выйдет… Мы тоже сразу понимаем, откуда эта инфекция».

Хороший перевод? Вроде бы да, но также, как и в английском варианте, все нюансы и вариации понимания убраны, все фрейдовские «шероховатости», за которые можно зацепиться, разглажены, вся многосмысленность сведена к единой трактовке, а многослойность - к поверхностности. Тут, как говориться, нечего ловить; как в анекдоте – это просто каток, зимняя рыбалка тут невозможна.

А так ли это?

Мы ведь помним, о чем говорит с Фрейдом мир его неосознаваемых аффектов и желаний, буквально ударивших по основам его психики после известия о шестой беременности жены, которая по единодушному мнению врачей должна была привести к ее гибели.

И я сегодня завершу этот свой воскресный пассаж двумя вопросами:
Как бы вы, коллеги и друзья, привлекая сюда ресурс русского языка и опираясь на понимание переживаний сновидца, перевели с немецкого оригинала эти две фразы, выразив их и в предложной форме, и в форме кратких концентратов-мыслеобразов?
И как вы полагаете – что из себя представляли бы фрейдовские тексты и чем бы они для нас были, если бы мы так перевели все фрейдовское наследие?

Сам я, конечно же, представлю вашему вниманию свои варианты ответов и их обоснование через пару дней, когда накоплю и проанализирую ваши версии.

Так что – продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Воскресные чтения, Психоанализ, Символика, Сопротивление психоанализу, Фрейд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments