arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Category:

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ВТОРАЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Для продолжения, а по сути – для начала герменевтического разбора избранного мною небольшого отрывка из «главного сна» фрейдовского «Толкования сновидений», нам придется вспомнить важное место из первой части этого моего «лингвистического расследования».

Для простоты просто процитирую нужные для дальнейшего продвижения абзацы:
«Тексты Фрейда – это перевод языка БСЗ-го на человеческий язык, превращение результирующих переживания мыслеобразов в слова, в рассказ о том, что принципиально невыразимо в речи или в тексте [добавлю здесь пояснение: рассказ о невыразимом всегда содержательно ложен, ибо основан на фантазии, но формально весьма информативен в силу той своей символичности, о которой речь пойдет далее].
И потому каждое (без малейшего преувеличения!) слово или же словосочетание во фрейдовских текстах символично [здесь я имею в виду именно «тексты сновидений»; я уверен в универсальности этого утверждения, но не хочу отвлекаться на ее обоснование], причем символично аж четырежды:
•   через многозначность слов немецкого языка (Фрейд называл это феноменом «железнодорожной стрелки»);
•   через личную фрейдовскую «вербальную символику» (в каком контексте читал, слышал, говорил);
•   через фонетическое звучание этих слов;
•   через привязку слов (чаще – словосочетаний), позаимствованных Фрейдом в режиме скрытого цитирования у своих литературных кумиров, чаще всего – у Гёте, к памятным ему наизусть фрагментам их культовых сочинений.
Если же мы вбираем в себя фрейдовские слова не напрямую, а в переводе, то сюда следует прибавить еще пару пунктов:


  • особенности психической организации и аналитического опыта переводчика;

  • смысловой и фонетической символизм, привносимый в контекст фрейдовских текстов иным языком их выражения».


Легко заметить, что помимо второго и пятого из этих уровней символического истолкования смыслов фрейдовских текстов (а этот второй уровень – и только его – Фрейд подробным образом раскрывает перед нами в своих интерпретациях, ну а пятый – это предмет отдельного исследования, специфичного в каждой культурно-языковой зоне психоаналитической активности) все остальные его уровни универсальны, интерсубъективны и потому – могут быть инструментально использованы вне контекста самого «первоисточника».
И потому этот многогранный и многоуровневый ребус, составленный для нас Фрейдом, решение которого (как ответ на загадку Сфинкс) является условием прохода в пространство психоанализа, в принципе вполне может быть разгадан. А точнее – мы вполне можем заняться его разгадыванием. Ведь здесь продуктивен не результат, коих может быть бесчисленное множество – и все «правильные», а сам процесс…

Вот как сам Фрейд в «Толковании сновидений» описывает подобного рода работу (в переводе А.Боковикова):
«Мысли и содержание сновидений предстают перед нами как два изображения одного и того же содержания на двух разных языках, или, лучше сказать, содержание сновидения представляется нам переносом мыслей сновидения в другой способ выражения, знаки и законы соединения которого мы сможем понять, сравнив оригинал с переводом. Мысли сновидения становятся нам сразу понятны, как только мы их узнаем. Содержание сновидения представлено, так сказать, языком образов, отдельные знаки которого должны быть перенесены в язык мыслей сновидения. Мы, очевидно, впали бы в заблуждение, если бы захотели читать эти знаки по их образному значению, а не по взаимосвязи знаков. Представим себе, что передо мною ребус: дом, на крыше которого лодка, потом отдельные буквы, затем бегущий человек, возле головы которого нарисован апостроф, и т. п. Я мог бы тут впасть в критику, объявив бессмысленной и эту композицию, и ее отдельные элементы. Лодку не ставят на крышу дома, а человек без головы не может бегать; кроме того, человек на картинке выше дома, а если вся она должна изображать ландшафт, то при чем тут буквы, которых не бывает в природе. Правильное понимание ребуса получается, очевидно, только тогда, когда я не предъявляю подобных претензий к целому и к его отдельным частям, а попытаюсь заменить каждый образ слогом или словом, находящимся в каком-либо взаимоотношении с изображенным предметом. Слова, получаемые при этом, уже не бессмысленны, — в результате получается прекраснейшее и глубокомысленное поэтическое изречение. Таким же ребусом является и сновидение, и наши предшественники в области толкования сновидений впадали в ошибку, рассматривая этот ребус как рисовальную композицию. В качестве таковой он казался им бессмысленным и ничего не стоящим».

Вы тут можете воскликнуть – а причем тут сновидения и, соответственно, к чему нам эта фрейдовская цитата о сновидении как ребусе? Мы ведь имеем только текст, рассказ о сновидческом опыте, а точнее – о его осознаваемом «послевкусии», который и читаем, работая с нарративом как с исключительно словесной конструкцией. А сам этот опыт для нас недоступен; как принципиально, будучи трансцендентным процессом, запредельным сознанию и потому невыразимым в языке, так и оперативно, в силу того, что сам сновидец давно мертв и мы не можем использовать для расшифровки «сновидческого послания» его регрессивные реакции и продуцируемые ими инсайты.
Что ж, тут вы и правы, и не правы…
Для нашего герменевтического расследования эта цитата очень важна, ведь тут Фрейд демонстрирует нам процедуру, можно даже сказать – шифровальный алгоритм, посредством которой он перерабатывал сновидение в текст, в «глубокомысленное изречение», и тем самым утаивал от нас (или – прятал для нас, тут уж все от нас зависит) нечто столь важное, что столкновение с этим «Нечто» кардинально изменило его как внешне, так и «внутренне», вытолкнуло его на орбиту нового знания, новой профессии и новой судьбы, излечило от многочисленных психотических атак и разнообразных психосоматических приступов, которые он «лечил» все нарастающими дозами кокаина (все это мы знаем по его письмам Флиссу 1894-95 годов), избавило от привычки к наркотику и даже спасло его от смерти.
Про последнее расскажу подробнее, об этом не все как правило знают. Одержимый нумерологией и обладавший феноменальным суггестивным даром единственный на период написания «Толкования сновидений» (а пожалуй, что и вообще единственный) фрейдовский друг Вильгельм Флисс убедил Фрейда в том, что тот умрет в день своего юбилея – 6 мая 1906 года. Так бы и случилось, если бы БСЗ не спасло его, буквально выдавив Флисса из жизненного мира первого психоаналитика, нагрузив образ берлинского друга неодолимым и по большей части неосознаваемым негативизмом. Спасло буквально на пороге трагедии – Фрейд сумел разорвать отношения с Флиссом и, что важнее, разорвать глубочайшую с нему интимно-эмоциональную привязанность буквально на пороге трагедии, летом 1904 года. И это все было очень серьезно. Достаточно вспомнить судьбу Карла Абрахама – одного из самых талантливых психоаналитиков первой волны, ближайшего фрейдовского ученика, главы германского психоаналитического сообщества и члена Секретного комитета (своего рода психоаналитического Политбюро). Он обратился к Флиссу просто как к врачу-отоларингологу, а в итоге получил такое же «мортальное предсказание». Флисс убедил Абрахама в том, что тот умрет на Рождество 1925 года. Так и случилось, в этот день – 25 декабря 1925 года – он действительно умер от аутоиммунной реакции на легочную инфекции (как нам сегодня это знакомо), а ведь ему и 50 лет еще не было.

Итак мы можем констатировать, что в основании материала, который Фрейд предоставляет нам как свои «сновидения», лежит очень важный, можно даже сказать – сверхценный, опыт, сопричастность которому для каждого из нас создает те же возможности, которые посредством его переживания приобрел сам Фрейд, став не просто «основоположником психоанализа» (на самом деле, повторюсь, это бессмысленное словосочетание, ведь психоанализ невозможно «основоположить», его можно пройти, трансформационно пережить, а во фрейдовском варианте конкистадора-первопроходца – в него можно неожиданно провалиться, буквально как в пропасть, как в подземелье собственной Души), а его первым «продуктом»  – постаналитическим человеком, носителем психоаналитичности как Раны и как Дара.
Он разгадал загаданные ему ребусы и, зная ответы, написал хитрую книгу-загадку, разгадывание которой и становится условием прохода в психоанализ и как в опыт особым образом организованного самоотношения, интереса к своей Душе и заботы о ней, и как в профессию. Первые сто экземпляров этой книги продавались несколько лет, но практически каждый ее читатель, разгадав ее смысл и использовав ее по реальному ее назначению, приходил к Фрейду чтобы рассказать о своем новом опыте; новом и страшном без разговора о нем с другим человеком, его пережившем. И это были совершенно разные люди:  несколько врачей, пара юристов, музыкант и даже учащийся ремесленного училища. Их собрания по средам во фрейдовской приемной, их разговоры за кофе и сигарами о пережитом опыте и полученных в нем откровениях, как раз и породили психоанализ как «знание о БСЗ», т.е. нечто явно невозможное, но уже вполне реальное. И породили психоаналитиков как психических клонов Фрейда, как людей, психика которых (подобно музыкальному инструменту на звук камертона)  в своей бессознательной части была настроена на его сновидения, а в своей сознательной части – на авторитет его суждений (они на Средах так и общались: сначала все по кругу высказывали свои предположения по обсуждаемому вопросу, а потом Фрейд озвучивал правильное суждение, на которое ом следовало ментально перенастроиться).
Исключением из этого процесса рождения первых психоаналитиков через опыт сопереживания фрейдовских снов был только К.Г.Юнг, который самостоятельно, без фрейдовского камертона, соприкоснулся с БСЗ в опыте снови́дения. Именно поэтому при первой встрече они 14 часов взахлеб рассказывали друг другу свои сновидения; и именно поэтому они в итоге расстались. И не потому, что двум медведям тесно в одной берлоге, а потому что, реализуя проект переноса в область знания и практики модель сновидческой активности психики и ее сновидческой же трансформации, ты как во сне общаешься лишь с собой, со своими психическими клонами. Если это не так, если в организуемый тобою сон наяву вторгается «чужеродный сновидец», то иллюзия рушится, а Зеркало Тролля разбивается на осколки. Так что Юнгу и вправду лучше было уйти в свой сон. Как ушел в свой сон, кстати говоря, и самый первый анализанд Фрейда – Вильгельм Штекель; и даже собственную книгу «Толкование сновидений» написал. Но это уже совсем другая история…     

Понимая это, Фрейд и придумал «филиацию» (в переводе – «усыновление») как процедуру преемственности «психоаналитического клонирования». Психоаналитиком можно было стать (т.е. быть принятым в то или иное психоаналитическое сообщество) только имея подтверждение от самого Фрейда или от его непосредственных учеников («первичных клонов» как эталонов «психоаналитичности»; самые эталонные из них стали членами Секретного Комитета). А подтверждение это рождалось в общении, причем не обязательно на кушетке: с некоторыми из самых близких своих учеников – Ранком и с Ференци – Фрейд, скажем, гулял по рингу, некоторых, как Теодора Райка к примеру, «усыновлял», принимая в свой сон, после единичного разговора о прочитанных книгах. Так рождался тренинговый психоанализ; но в процессе его последующей формализации цепочка «филиации» – увы! – прервалась (последним ее рецидивом был анализ у Теодора Райка и Пауля Федерна, пройденный Анхелем Гармой, в свою очередь породившим латиноамериканский психоанализ). И потому теперь нам приходится входить в психоанализ по изначальной модели: не общаясь, продолжая цепочку целевого клонирования с живым носителем фрейдовского сновидческого опыта, а самостоятельно работать с его книгой-загадкой, каждый раз заново пробуждая в себе психоаналитичность. Причем именно «пробуждая» как комплексное реактивное «послевкусие» сопричастности его опыту сновидческого соприкосновения с БСЗ.
Филиация же ныне просто невозможна, ведь фрейдовским подобного рода путь в психоанализ является только в процессе его освоения, реализуемого всегда под одним и тем же лозунгом «Назад к Фрейду!». Передача же освоенного, проводимая по линии «тренинга» и фиксируемая в виде «школы», неизбежно отдаляет этот первичный опыт от его фрейдовского оригинала. В этом плане очень точны слова Жака Лакана, на склоне своих лет распустившего свою «школу», на последнем в его жизни венесуэльском семинаре: «Я вижу, как вы становитесь лаканистами, но сам я жил и умру фрейдистом!».

Поэтому, имея теперь единственный путь в психоанализ – через Книгу, через освоение в режиме сопереживания и со-снови́дения фрейдовского «Толкования сновидений», мы нуждаемся в достоверно герменевтической процедуре, образчик применения которой я вам здесь как раз и демонстрирую.
Проблема тут только в том, что нам, читателям «Толкования сновидений», явленный автору «ребус» (т.е. зафиксированный в мыслеобразах результат переживаниям им серии «больших снов») надо не разгадывать, двигаясь от показанных нам образов к выражающим их словам и составленным из них «глубокомысленным изречениям», которыми автор до предела перенасыщенности наполнил седьмую главу своей книги, а напротив – идти от фрейдовских слов (т.е. его рассказа о сновидческом опыте в том виде, в каком он стал доступен его памяти) в «обратном направлении», т.е. к образам его сновидений и тем желаниям, которые порождали эти образы и наполняли их сновидческое восприятие эмоциями. Причем речь тут, как в любом «большом сне», идет не о желаниях самого Фрейда, а о желаниях этого уже упомянутого мною выше «Нечто» (так, кстати, часто и переводят фрейдовское «Оно») по поводу Фрейда.
Таким образом задача психоаналитической герменевтики по отношению к фрейдовскому «Толкованию сновидений» - реконструировать изначальный вид его сновидческого опыта, его «авторский замысел» как сосредоточение того, что Фрейд несколько странно называл «мыслями БСЗ-го». Причем автором этого «замысла», повторяю, был отнюдь не сам Зигмунд Фрейд, который в данном случае выступал в роли медиума, получившего и передавшего далее своего рода «скрижали с посланием от БСЗ» (повторив культурную миссию Моисея, ставшего героем нескольких фрейдовских исследований). Что он и делает, делясь заодно с нами своими подходами к его, этого послания, истолкованию. Понимая это, я и поместил выше слово «сновидение» в кавычки там, где писал о фрейдовских «сновидениях». Ведь в «Толковании сновидений» нет никаких сновидений – ни фрейдовских, ни чьих-либо еще. Нет, потому что и быть не может. А есть только слова, слова, слова…
А нам нужно, расчленяя (анализируя) себя и общаясь с собой посредством этой мистической книги (а в ней и вправду заключено множество мистического, т.е. намекающего на тайны, доступные посвященным и на магические возможности, даруемые тем, кто в эти тайны проникнет), эти слова расшифровать, подвергнув их герменевтическому анализу, и по итогам этой дешифровки реконструировать спрятанное там сокровище, которое сам Фрейд чаще всего метафорически обозначал как «Ключ от обители Матерей», заимствуя эту метафору, как обычно, из «Фауста» Гёте.
Это сокровище там, в этой сновидческой серии, было спрятано и от самого сновидца, т.е. Зигмунда Фрейда. Но он, используя все четыре компонента символического анализа сновидческих новелл, разгадал этот ребус и расшифровал спрятанное в нем послание. Расшифровал явно правильно, судя по тому чудесному преображению, которое с ним произошло, и по тем практически волшебным возможностям, которыми он начал практически пользоваться (не случайно же он как-то назвал психоанализ «колдовством, длительный характер которого не позволяет ему выглядеть чудом»). Нашел, расшифровал и снова перепрятал (именно поэтому, кстати, так продуктивно бродить по страницам «Толкования сновидений», используя метафоры из «Острова сокровищ», что мы и делали в прошлом году с участниками тренинга «На кушетке у фрейдовских текстов», двигаясь к перепрятанному Сокровищу по указателям из скелетов виртуальных Мертвецов).
Но при этом Фрейд оставил и нам шанс найти это Сокровище и, пережив лично тот же опыт соприкосновения с БСЗ, который был пережит им, подобно ему обрести психоаналитичность как совокупность травматических последствий переживания этого опыта и как посттравматическую защиту от него в режиме навязчивого к нему возвращения.
Тут важно то, что я выделил жирным шрифтов в прошлом абзаце: нам нужно этот фрейдовский опыт не понять, а именно пережить… А для этого нам его слова следует трансформировать в переживания.

Давайте теперь вернемся к тем словам, которые я предложил для нашего «герменевтического исследования»:
«M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».

В сторону канонического английского перевода и переводов на русский, бытующих в разного рода отечественных изданиях «Толкования сновидений», мы, как я уже писал, даже оглядываться не станем. Там нет никакой «подоплеки», не говоря уже об «изнанке».
А вот в немецком оригинале, как и везде во фрейдовских текстах, немало тех самых «слов», в которых мы нуждаемся для того, чтобы выразить желания того «Великого немого», с которым мы соприкасаемся во сне и в психоанализе.
Причем все эти необычные и многослойные по смыслу слова («слова – железнодорожные стрелки» по любимой фрейдовской метафоре) в данном отрывке – почти исключительно глаголы и отглагольные лингвистические конструкции. Что неудивительно для немецкого языка, где в ударном окончании любой фразы всегда ставится глагол.

Давайте вкратце по ним пройдемся:
- macht nichts; тут идиома «не иметь значения»/«ничего не значить» накладывается на буквальный смысл «ничего не делать»; тут же фигурирует и «macht» как «сила», «мощь» и «власть», в данном случае отрицаемые, переводимые в статус бессилия и немочи; где-то радом – за «кадром» –  звучит и «nichts zu macht», т.е. «ничего не поделаешь»;
- hinzukommen; тут говорится о чем-то, что не просто «будет», как в русском переводе, и не просто «последует во времени» («supervene», как в английском переводе), а о том, что «добавляется» или «присоединяется», причем в пассивном режиме; точный же перевод тут как раз не требует никаких дополнительных усложнений и «наворотов»: «Быть добавленным».
- ausscheiden; тут вроде все просто, ведь «ausscheidung» – это стандартный медицинский термин (поэтому он и звучит из уст «доктора М.» на данном сновидческом консилиуме), обозначающий любое выделение; но перед нами глагол и все опять усложняется, ведь он выражает целый спектр (развилку) процессуальных смыслов – от «выбывания», «исключения», «отсеивания» и даже «выхода на пенсию» до «отпадания», «оставления» и «отделения».
- rührt,(«rühren») – «мешать», «помешивать»,  «трогать», «затрагивать»,  «затронуть», «разжалобить»; Ruhr, кстати, по-немецки опять же«дизентерия», а Rührig – это нечто подвижное и живое.
Добавим сюда Infektion как «заразу», Gift как «отраву» и unmittelbar как «сразу», «напрямую», «без посредников», и у нас получится ответ на загаданную здесь Фрейдом загадку.

Четкую калибровку этому ответу может придать использование всех четырех инструментов из описанного мною выше арсенала символического исследования фрейдовских текстов, не выходящего за пределы поля немецкого языка. Но для меня, не являющегося его носителем, третий и четвертый инструменты (т.е. учет всего спектра связей используемых Фрейдом слов и словосочетаний по их звучанию (разве что явно звучит «двойка» в слове «сомнение» – Zweifel, а также – всего набора немецкоязычных литературных метафор, к ним ассоциативно привязанных) явным образом недоступны. Но зато мне доступен русский язык во всей его полноте, многосмысленности, многозвучности и культуральной ассоциативности.
Так что у меня получился очень яркий и весьма мощный по эффекту его переживания (и прежде всего – его отрицания) вариант «реального перевода» этого отрывка на русский язык. Который позволил выделить из него как базовое переживание, толкнувшее Фрейда в пропасть психоанализа, так и три порожденные им аффекта, совокупность которых реактивно породила и психоаналитическую теорию и психоаналитическую практику.
Ну а пятый пункт («особенности психической организации и аналитического опыта переводчика») я, таким переводчиком в данном случае и являясь, проработаю, пожалуй, не публично. Я не Фрейд, у меня нет амбиций его уровня и потому мне не нужно тут устраивать сеансы психоаналитической эксгибиции для создания личностной модели для собственного психического клонирования. У меня тут иной призыв: не становитесь мной, а делайте как я, используя фрейдовское наследие в полном объеме заложенных в нем ресурсов и с максимально высоким КПД.

Попробуйте это сделать и вы удивитесь, как это продуктивно для нашей личной психоаналитичности и нашей практики.
А я, чтобы не мешать вам, свой вариант решения этой задачи выложу в следующий раз, в последнем выпуске «Воскресных психоаналитических чтений» весеннего сезона, поскольку весь май планирую посвятить живому общению с группой в проекте «На кушетке у фрейдовских текстов», которое требует от меня полного погружения и не позволяет отвлекаться ни на что иное.

Кстати, я не жду здесь ваших вариантов «реального перевода» и даже комментариев по сути этой задачи. Тут мы явно выходим за рамки публичности в зону «продуктивного молчания». Но если кто захочет написать мне что-то в личном порядке – я буду не то чтобы сильно рад, но явно – доволен.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Воскресные чтения, Психоанализ, Символика, Фрейд
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments