arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Category:

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ОТ СЛОВ – К ДЕЛУ

Жизнь нынче стала богата впечатлениями и возможно, что мне нужно напомнить читателям о том, что предшествовало этой заключительной части моего «герменевтического расследования».
Даже если это не так, я все же возьму небольшой разбег, больно уж серьезную высоту мне нужно сегодня покорить, предварительно нырнув на опять же рекордную глубину.

Начну вот с чего: в 1926 году в небольшой книге, для лучшего понимания смысла которой Фрейд выбрал подзаголовок «Разговоры с Посторонним», он написал, что в психоанализе ничего не происходит, кроме беседы двух людей друг с другом. Так оно и есть, если смотреть на психоанализ извне, с точки зрения того же Постороннего, подглядывающего за происходящим на психоаналитической сессии, как это одно время практиковалось в Московском институте психоанализа, сквозь зеркало Гезелла.
Подобного рода разъяснение исходит из неоднократно озвученного Фрейдом тезиса о том, что человеку, не имевшему психоаналитического опыта, правду о психоанализе рассказывать бессмысленно, для него у нас приготовлено «три короба придумок», предназначенных для отвлечения внимания о той пропасти, на грани которой мы более или менее успешно балансируем. Оно и вправду успокаивает фрейдовского собеседника: «Вид нашего Постороннего не только свидетельствует теперь о явном облегчении и расслаблении, но и ясно показывает определенное презрение». А как же – тут ведь просто болтовня… Так что Фрейду приходится срочно выходить из вынужденного самоуничижения и искать метафоры для пояснения природы той «магии слова», того «колдовства», на которых реально основан психоанализ. Находит он их, как обычно, у Шекспира и у Гёте.

Это знаменитый диалог Гамлета и Полония:
Полоний. Что читаете, милорд?
Гамлет. Слова, слова, слова…
Полоний. А в чем там дело, милорд?
Гамлет. Между кем и кем?.. (Пер. Б.Пастернака)
Вот именно, мне вот тоже интересно – между кем и кем напряжена энергетика «дела», порождающего слова?

Это и издевка Мефистофеля над «всесилием слов», которую, по мнению Фрейда, «вряд ли когда забудет хотя бы один немец»:
Студент
                                                     Да, но словам
                       Ведь соответствуют понятья.
Мефистофель
                       Зачем в них углубляться вам?
                       Совсем ненужное занятье.
                       Бессодержательную речь
                       Всегда легко в слова облечь.
                       Из голых слов, ярясь и споря,
                       Возводят здания теорий… (Пер. Б.Пастернака)
И тут хороший вопрос: а какова альтернатива «бессодержательным речам» и «голым словам»? Во что слова должны быть «одеты», чтобы придать речи содержательность?

Сам же Фрейд, и подспудно, и явно (скажем – в заключительных строках «Тотема и табу») следовал не цинизму Мефистофеля, а мудрому завету доктора Фауста, озвученному им в процессе перевода начальный строк Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»:
Фауст
                 "В начале было Слово". С первых строк
                  Загадка. Так ли понял я намек?
                  Ведь я так высоко не ставлю слова,
                  Чтоб думать, что оно всему основа.
                  "В начале мысль была". Вот перевод.
                  Он ближе этот стих передает.
                  Подумаю, однако, чтобы сразу
                  Не погубить работы первой фразой.
                  Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
                  "Была в начале сила". Вот в чем суть.
                  Но после небольшого колебанья
                   Я отклоняю это толкованье.
                  Я был опять, как вижу, с толку сбит:
                  "В начале было дело", -  стих гласит. (Пер. Б.Пастернака)

Вот, отсюда, как от Печки, мы и начнем сегодня двигаться к завершению нашего «герменевтического расследования». В начале было дело, учат нас Гёте и Фрейд, сначала было некое реальное событие, которое и запускает, как камень, брошенный в воду, реактивные импульсы, волнами от него идущие и порождающие все новые и все более отдаленные от первичного события его последствия, накладывающиеся друг на друга, видоизменяющиеся, в свою очередь воздействующие на реальность и изменяющие ее, несущие в себе отдаленную память о первичном воздействии, но уже ничем его не напоминающие.
Так и вся «вселенная психоанализа» возникла в результате своего рода «Большого взрыва» – опыта соприкосновения с БСЗ (в юнгианстве такое называют «нуминозным опытом») сорокалетнего венского врача. Этот опыт, отразившись в его сновидениях, не стал основой для психотического разрушения психики только благодаря тому, что этот человек, Зигмунд Фрейд, сумел подчинить свою психику и свою жизнь этому опыту, фактически – смог умереть в своем предшествующем состоянии робкого и зависимого неудачника, терзаемого мечтами о компенсаторном величии и заглушающего все возрастающими дозами кокаина свои фобии, навязчивости, невралгические боли психосоматического характера и депрессивные состояния; и смог возродиться в совершенно ином телесном и психическом состоянии, буквально за пару лет превратившись из «маменькиного сынка», из неуверенного в себе молодого человека, нуждающегося в постоянной внешней опеке и наставлении, в мощного Старца, отца психоанализа (это свое родительство он неоднократно сравнивал с рождением Зевсом дочери Афины из собственно головы; понятнее эта метафора становится, если вспомнить, что «психоанализ» по-немецки – женского рода), тотемного вождя избранного им народа.
По горячим следам пережитого он написал свою «духовную автобиографию» – книгу «Толкование сновидений», которую вполне можно было бы снабдить таким вот подзаголовком: «Что со мною произошло, одарив меня «психоаналитичностью» и принудив меня стать психоаналитиком, и как мой опыт может быть относительно безопасно повторен».
Итак, вся «вселенная психоанализа» выросла из деятельного развертывания разового нуминозного импульса, совокупность первоначальных реакций на который – сновидческих и когнитивных – описана в «Толковании сновидений». Все сложное здание этой книги, в свою очередь, базируется, как на краеугольном камне, на «сновидении об инъекции Ирме» как на «главном сне психоанализа», переживание и истолкование которого Фредом породило всю эту книгу, а в итоге – и весь «психоаналитический проект». А в этом сновидении я выделил тот небольшой отрывок из его описания сновидцем, который мы тут с вами и анализируем. Выделил, не опираясь на чье-то авторитетное мнение (в психоанализе, кстати, вообще не бывает авторитетов; как не бывает их, скажем, в снови́дении или же любом ином измененном состоянии психики), а сугубо интуитивно, по принципу: «холодно» - «теплее» - «тепло» - «горячо». Над этим нашим общим первичным сновидением все мы более или менее длительно медитируем, примеряя его на себя и оценивая послевкусие такой примерки. Я тоже этим занимался, время от времени, на протяжении последних трех с половиной десятилетий (вот только сейчас прикинул и поразился, как быстро пролетели эти годы!). И вот только сейчас сумел нащупать на этой горной граде тот небольшой кратер, где горячая лава БСЗ буквально опаляет жаром и где как раз и таится проход в искомое нами «подземное царство» («Обитель Матерей»).
Наша задача теперь – совершить нечто прямо противоположное тому, что в этой же точке совершил Зигмунд Фрейд. Движимый неким неодолимым влечением (а точнее – влекомый некоей неодолимой волей «желания по поводу себя», т.е. желания, где он сам выступал не субъектом, а объектом; позднее он назовет это «первичными позывами психики»), он защитно привязал аффективные переживания, возникающие у него по этому поводу, к образам своего непосредственного окружения (много, кстати, узнав при этом интересного о реальных чувствах, им питаемых к родным, друзьям и коллегам). А затем выстроил вокруг этих травматических переживаний многоуровневую вербальную защиту из интерпретаций, концептов и связывающих их друг с другом объяснительных моделей. Которые далее уже могли быть откорректированы и подогнаны под конкретику решаемых концептуальных или практических задач. Вот, кстати, как сам Фрейд пытается донести природу этой текучей и принципиально незавершимой задачи построения «знания о БСЗ» до своего собеседника-Постороннего: «Если я хочу быть до конца понятым Вами, то тогда я, наверное, должен представить Вам ту часть психологического учения, которая неизвестна или еще недостаточно оценена по заслугам вне аналитического круга... Мы разрабатывали ее очень медленно, подолгу сражаясь за каждую частичку, непрерывно модифицируя нашу теорию в постоянном контакте с реальностью, пока она, в конце концов, не приобрела ту форму, в которой она, по-видимому, вполне подходит для наших целей. Всего лишь несколько лет назад я вынужден был бы излагать это учение другими словами. Естественно, что я не могу ручаться за то, что сегодняшняя форма выражения останется неизменной… Но в том виде, в каком сейчас находится наше учение, оно является именно тем, что мы имеем…».
Тут очень важно оценить главное фрейдовское признание (а «Разговоры с Посторонним» - это одна из самых откровенных его книг о психоанализе): мы, находясь в постоянном контакте с Реальным и наблюдая соприкосновения с Ним у своих подопечных, пропуская через аналитическую процедуру поток «подлинно реального психического», фиксируем этот постоянно обновляющийся опыт все время обновляющимся набором «новых слов», надстраивая их над теми «другими словами», которые уже свое отработали и стали не актуальными.
Сам Фрейд многократно производил по отношению к психоанализу эту процедуру его «изложения новыми словами»; в трех блоках «лекций», в двух блоках метапсихологических работ, и даже в посмертно изданном «Абрисе психоанализа». И это были совсем не «голые слова», не голословные утверждения, хотя основывались они, если честно, всего лишь на текучем и постоянно обновляемом опыте сингулярности, т.е. уникального в своей единичности и принципиально неповторимого опыта. Но в основе этих «новых слов» лежал все тот же его «первичный опыт» рождения психоаналитичности как переживания, с которым все эти слова коррелировали и который они каждый раз по-новому, но в целом единообразно описывали.
Но он ни разу не решился на то, чем мы с вами тут пытаемся заниматься, а именно – на возвращение к истоку психоаналитичности и высвобождение из-под нагромождения слов того первичного переживания, которое эту «машину по производству слов» и привело некогда в движение. И это понятно: для Фрейда такое оборачивание вспять и исследовательское проникновение в зону «по ту сторону психоанализа» было нежелательно: и по причине того, что такой опыт был чреват еще одной и явно ему не нужной радикальной личностной трансформацией (хотя я на его месте рискнул бы – возможно при этом удалось бы купировать репрессивность материнского комплекса, выскользнуть из-под ударов по оральной зоне как наказания за фантазийное матереубийство, которые так мучали его и в итоге свели в могилу); и в связи с тем, что таящиеся там переживания он уже проработал (по крайней мере – к 1925-26 годам, когда он резко изменил свое отношение к Смерти, сумев по достоинству и с достоинством оценить ее дары).
А вот для любого адепта, входящего в мир психоанализа «через Фрейда» (а другого входа тут просто нет и быть не может), такое проникновение в жерло «психоаналитического вулкана» весьма желательно. По крайней мере альтернативой ему является то, что я бы назвал «навязчивым словоблудием», заменяющим собой реальное «дело», реальное «событие» обретения «психоаналитичности». Проблема тут только в том, что в условиях прерывания цепочки «филиации» такое дело становится не только сложным, но и опасным.
Тут ведь нужен спутник – условный «Вергилий», или говоря более живыми метафорами – условный «Сталкер», облеченный опытом того самого переживания, которое предстоит пережить адепту, и опытом той трансформации, которая этим переживанием запускается. Найти такого спутника среди сонма нынешних «тренинговых аналитиков» разного рода психоаналитических и околопсихоаналитических сообществ почти нереально; так что приходится действовать «по старинке» и отправляться в «первичное психоаналитическое погружение» в компании все того же Зигмунда Фрейда. А точнее – с его главной Книгой подмышкой.

Вот мы и вернулись к этой Книге, к ее «главному сновидению» и к тому отрывку из него, который я выбрал для герменевтического экзерсиса:
  «M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».
Получив в прошлой части этой публикации далеко не полный, но достаточный для дальнейшей работы «расклад» тех «слов – железнодорожный стрелок», которыми Фрейд как обычно насытил свой рассказ о сновидческом опыте, вы очевидно воскликнули: как тут все сложно, многовариантно и запутано!
Да, это так, но может ли быть иначе? Ведь никаким иным способом «психоаналитические впечатления» (как описал свой первичный опыт Фрейд в предисловии к «Абрису психоанализа») и не опишешь. Не случайно по итогам своего творчества Фрейд был отмечен профессиональной наградой не как врач и не как ученый, а как писатель. А в творениях художников слова всё всегда сложно, метафорично и многозначно.
Но как раз сама эта сложность и взывает к простоте.
Все у нас тут усложнилось потому, что мы отгородились словарями от реального смысла сказанного, вместо того, чтобы просто услышать сновидца, пойти напрямую (unmittelbar) от фрейдовских слов к фрейдовским переживаниям, сопереживание которым и которых и есть ключ к двери в психоанализ. Мы кружим какими-то окольными путями, «накручиваем эпициклы», как сказали бы древние астрономы, совмещавшие птолемеевский геоцентризм с реальными наблюдаемыми траекториями небесных тел. Все это сложности демонстрируют, что мы отдаляемся от подлинности, от живого опыта, подгоняя его под шаблоны его «понимания». В данном случае – под языковые шаблоны и шаблоны перевода.
Но что же делать? Как нам упростить наш результат, т.е. как максимальным образом приблизиться к изначальному переживанию сновидца, а точнее – к его желанию, породившему это переживание?
Деятельный ответ на эти вопросы напрашивается сам собой: следует отойти от лингвистического соответствия и перейти к соответствию эмоциональному. Образно говоря, нам не нужно по словарям искать соответствия между словами или словосочетаниями, выкрикиваемыми немцем и русским в ситуации падения на их ногу тяжелого чугунного радиатора. Они звучат по-разному, но эмоционально всегда совпадают.
Формула такого перевода проста: тожественность аффекта (эмоционального переживания) ставится во главу угла, а затем облекается в слова с опорой на те возможности, который Фрейд для этого нам предоставил многозначностью и многосмысленностью используемых им слов и словесных конструкций.
Я попробовал это сделать, подключив ресурсы русского языка, соответствующие фрейдовским лингвистическим конструкциям, и используя те нюансы смыслов использованных им слов, которыми в силу их «маргинальности» пренебрегли те, кто переводил этот отрывок ранее.
И вот что у меня получилось:
«М. говорит: Вот уж точно – зараза! Тут уже ничего не поделаешь, но авось все же пронесет… И мы все сразу просекаем – что это за зараза такая и откуда взялся такой гнилой замес…».

Всё – Бинго! Теперь у нас всё «срослось», все смыслы в одной корзинке, ничего не просыпалось. А «корзинка» эта – сгущенное, можно даже сказать запрессованное, в этих двух фразах (и «размазанное» по всему пространству этого сновидения) эмоциональное переживание: смесь беспокойства (обильно приправленного отчаянием), бесшабашной надежды на избавление от напасти и злорадного поиска виновника произошедшего…
Кстати этот виновник – потенциальный «козел опущения» – не заставляет себя долго искать. Уже в следующей фразе мы узнаем, что это именно «доктор Отто», т.е. домашний врач семейства Фрейдов Оскар Рие, виноват в инъекции нестерильным шприцом, занесшим смертельно опасную «заразу» в лоно фрейдовской жены, очередная беременность которой угрожает ей смертью. Ну и доктор Флисс, само собой, тоже виновен (против него свидетельствует реальный прототип «Ирмы» – Эмма Экштейн, которая чуть не погибла от процедуры, проведенной с нею именно Флиссом и основанной на его назальных этиологических фантазиях). В данном же случае его вина все та же – в авторстве очередных завиральных идей, в которые Фрейд поверил как в Святое писание. И как видно зря, по крайней мере в той части нумерологических открытий своего берлинского друга, которые касались календарного метода предохранения от нежелательной беременности.
Итак, из-под груды мертвых слов мы вытащили нечто живое и потому продуктивное: триаду СТРАХА, НАДЕЖДЫ и ЗЛОБЫ.
Вот она – та Троица запредельно взрывных аффектов, которая вывернула наизнанку психику сорокалетнего венского врача с уже солидной практикой, главы большого семейства, человека вполне состоявшегося и в определенной мере даже вполне состоятельного (ведь его злоба, обобщенно выплеснутая во сне на брата Александра и Иосифа Брейера, был связан именно с финансовым унижением – они отказались от погашения им тех денежных сумм, которыми они его ссужали в годы его полунищего прозябания). Вывернула наизнанку, предъявила ему его «психическое исподнее» и указала на главный стрежень, лежащий в основании этой триады и убивающий его своим ядом, порождающий всего симптомы и все его жизненные неудачи.
И это, конечно же, ВИНА… Вина, проработав которую в своем самоанализе и выплеснув результаты этой работы в текст своей Книги, Фрейд преобразился и телесно и ментально.
Что это за вина? Тут разговор долгий, но предварительно замечу, что подробный анализ всего массива материалов, приведенных в «Толковании сновидений» (рассказов о сновидениях, их истолкований и концептуальной проработки последних), показывает, что это вина «материубийцы», проявление базового травматического узла психики Фрейда, его «комплекса Ореста», из которого вырос весь психоанализ как его ментальная и деятельная компенсация.
Не нравится? – спрошу я тут коллег-психоаналитиков. Понимаю, ведь казалось бы – кому такое может понравиться? Но отвечу на возможное ваше возмущение только одним замечанием: такое может не понравиться только человеку, чуждому психоаналитичности, Чужому среди Своих, или, как сам Фрейд таких называл – Постороннему (Unparteischen).
Одержимость страхом, надеждой и злобой, питаемых неосознаваемой виной,  является своего рода «камертоном психоаналитичности», на который люди, чувствующие свою конгениальность этому эмоциональному ядру психоанализа, настраивают на него свои души и становятся психоаналитиками.
Это наш главный «шибболет», наше «прокрустово ложе» первичного притяжения и отбора.

Но что же делать, если звук этого камертона не вызывает душевного резонанса? Но глубины человеческой психики все равно манят и как место работы, и как убежище «по жизни»?
Мой совет: пробовать настроиться под другие камертоны, которыми калибруют и гармонизируют души, превращая из в рабочие инструменты, в других, порою не менее солидных и знаменитых оркестрах.
Скажем, у братьев наших меньших юнгианцев, «оркестр» которых организовал тогда еще начинающий дирижер фрейдовской школы, подававший большие надежды, но обнаруживший в самом начале своей карьеры диссонанс с «психоаналитическим звучанием», есть своя триада аффективной настройки. И там нет, скажем, нашей злобности, сопряженной, если ее подробно анализировать, с манией преследования, с комплексом инаковости и гонимости, а в самом ее основании – с чувством вины, требующим перманентного искупления и/или оборачивания в злобную агрессивность. Злобы там нет, но есть и Страх, и Надежда, и порождающая их Вина… А злобу в юнгианской Троице заменяет Любовь, что на самом деле не столь уж и благостно, как может показаться на первый взгляд.
Но это уже совсем другая история…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Воскресные чтения, Психоанализ, Символика, Фрейд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments