arisot (arisot) wrote,
arisot
arisot

Category:

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ… ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «БЕСКОНЕЧНЫЙ ТУПИК С СЕКРЕТОМ» (1908-1924 гг.)



Зигмунд Фрейд изначально и многократно подчеркивал кардинальное отличие своего понимания Бессознательного от стремления практически всех его предшественников и современников – включая даже его философско-психологического (в то время психология была разделом философии) наставника Франца Брентано – обозначать этим термином то, что в данный момент по той или иной причине не осознается. Исключением тут был, пожалуй, только философ Теодор Липпс, в том же 1896 году, когда Фрейд впервые ввел в научный оборот термин «психоанализ», выступивший в Мюнхене на Международном конгрессе по психологии с докладом «Понятие бессознательного в психологии». После ознакомления с текстом этого доклада (относительно недавно опубликованного на русском языке издательством «ERGO») Фрейд, рассуждая о Бессознательном, начал употреблять конструкцию «мы с Липпсом». Вот характерный отрывок из «Остроумия и его отношения к бессознательному» (1905), т.е. работы, написанной Фрейдом в дополнение к исследованию Липпса «Комизм и юмор» (1899): «Я знаю, что любой, кто находится под влиянием академического философского образования, или кто в значительной степени зависим от какой-либо так называемой «системы философии», будет противиться принятию «бессознательного психического» в том смысле, в каком мы с Липпсом используем этот термин, и предпочтет доказывать его невозможность на основе определения психического. Но определения являются предметом соглашения и могут быть изменены…». Много таких «мы с Липпсом» можно найти и в «Толковании сновидений», а в составе той части фрейдовской библиотеки, которая была вывезена в Лондон и потому сохранилась, исследователи обнаружили аж 10 книг Липпса с многочисленными пометками Фрейда.
Дело в том, что именно Теодор Липпс в уже упомянутом докладе сформулировал по поводу природы Бессознательного то, что сам Фрейд до того момента, да и впоследствии, открыто проговорить не решался, а именно – понимание Бессознательного как трансцендентного Субъекта, воля которого лежит в основании всей тотальности человеческого опыта: как психического, так и физического (телесного). Этот Субъект по отношению к человеческим индивидам, группам и массам является сверхдетеминирующим (в его тотальном воздействии нет пробелов, как утверждал сам Фрейд в «Психопатологии обыденной жизни»), но при этом сам он абсолютно трансцендентен, т.е. находится за пределами человеческого опыта (как обыденного, так и научного). И потому мы можем только догадываться о его природе, о цели его активности («работы Бессознательного»), о смысле получаемых нами загадочных посланий, содержащих импульсы его воли, да и о самом наличии такой цели, такой воли и такого смысла.
Содержание же подобного рода догадок, правдоподобность которых в психоанализе подтверждалась исследовательской интроспекцией и клиническими экспериментами, возможно выразить лишь метафорически, отражая природу «запредельного» посредством замещающих ее образов, позволяющих «как бы» описать и «как бы» понять то, что не доступно непосредственному описанию и пониманию. Кстати, читателям-психоаналитикам несомненно интересно будет узнать, что «μεταφορά» по-гречески означает «перенос».
Причем выразить эти наши догадки мы можем посредством именно образов, а не слов, поскольку никакими терминами невозможно уловить смысл «потустороннего»; в лучшем случае ими можно обозначить лишь сам факт его «потусторонности». Так, к примеру, термин «Бессознательное» фиксирует тот факт, что это трансцендентный Субъект принципиально не доступен нашему сознанию, а любое соприкосновение с ним возможно лишь в состоянии «измененных состояний психики» (типа сна), когда сознание отключено или же отвлечено. Но точно так же его можно было бы назвать «Невидимым», «Неслышимым», «Неопределенным» или «Непознаваемым». Из всех слов этой серии мне, как вы очевидно знаете, более всего нравится термин «Нечто»; но нравится он мне именно в силу своей стерильной, ничем не замутненной, содержательной пустоты.
Отсекая возможные возражения, соглашусь с тем, что любой объект может быть представлен в психике исключительно в языковой оболочке. Но Бессознательное – это не объект нашей психики, это ее Субъект, творящий ее по своему образу и подобию и тотально ее контролирующий. Принять это не просто, но возможно; следует лишь согласиться с тем, что есть Субъект «субъектнее» нас самих (т.е. признать свою «тварность»). Ну а далее все пойдет само собой, как по маслу…

К чему, спросите вы, я поместил тут такое странно и вроде бы отводящее нас от темы разговора о «таинственной маленькой дверце» введение к третьей части материала о влиянии архитектурных рамок и производных от них диспозиций на природу и смысл психоаналитической процедуры?
Дело в том, что из десятков базовых (и многих сотен второстепенных) фрейдовских метафор, многие из которых его стараниями приобрели со временем еще и символический статус, внимательный исследователь легко выделит несколько самых главных парных (как всегда у Фрейда) метафорических композиций. И главнейшая, на мой взгляд, из них – это композиция противонаправленных и одновременно взаимодополняющих археологических и архитектурных метафор.
О первых мы тут уже поговорили в первой части данного материала. К тому же сразу вслед за ним я опубликовал в своей ФБ-ленте перевод статьи Джулии Шрёдер, посвященной, помимо прочего, подробному разбору фрейдовских «археологических метафор».
А вот его архитектурные метафоры нам придется расшифровывать самостоятельно. Г-жа Шрёдер, правда, тоже попыталась это сделать, но, не будучи психоаналитиком, не обратила внимания на ряд важнейших деталей: дала точное (хотя и не полное) описание, но не заметила смысла. К тому же Зигмунд Фрейд не всегда эти детали подробно прописывал, ограничиваясь, как правило, сравнением психоанализа со зданием, которое постоянно достраивается и перестраивается, но из которого, как мы помним, нельзя произвольно выбросить ни одного конструктивного элемента.
Эта метафора психоанализа как строящегося здания уже сама по себе несет в себе весьма значимый заряд «смыслового переноса», будучи, судя по всему, производной от символики и ритуалистики масонства: мы помним о 30-летнем активном участии Фрейда в деятельности венского отделения масонской ложи Бнай-Брит (завершилось, кстати, это участие в 1926 году, когда Фрейд, как мы помним, выйдя из ложи, провозгласил программу превращение психоанализа в самостоятельную «светскую Церковь» по модели Армии Спасения). Она позволяет говорить о том, что психоаналитик такой же врач, как масон – мастер-каменщик. Хотя и тот и другой метафорически используют атрибуты (типа мастерков и фартуков в масонском посвящении) и ритуалы профессиональной деятельности, на которую «переносятся» реальные, но сокрытые от непосвященных, цели и задачи сообщества.
Объединенные же с археологической метафорической группой, фрейдовские архитектурные метафоры-переносы не просто усложняются и наполняются новым содержанием, они фактически формируют понимание того, что было Фрейдом обозначено как «психоаналитическое движение», дополняя собой еще одну главнейшую для Фрейда метафорическую конструкцию – взаимоотталкивающиеся и взаимодополняющие образы Корабля, носящегося по волнам, и Сокровища, таящегося на морском дне.
Археологические метафоры Фрейда (чаще всего связанные с раскопками в Риме, Трое и Помпеях, а также – с находками в гробницах Древнего Египта) направляли исследовательский вектор психоанализа «вниз», в потаенное и погребенное в глубинах прошлое. Только вскрытие, переживание и осмысление этого прошлого делало его реальным, актуализировало и вводило в контекст современности его эмоциональный и смысловой потенциал. Как тут не вспомнить знаменитое замечание Фрейда из клинической истории «Человека с крысами»: «Помпея ведь была разрушена только теперь, после того как ее обнаружили». И вот именно это «обнаружение прошлого», делающего его реальным и современным, формирует противонаправленный археологическому вектор психоанализа, уже не исследовательский, а созидающий. Реальность прошлого, виртуально реконструируемая археологией, должна быть теперь воссоздана и воплощена в живом мифе; на нем, как на фундаменте, должно быть выстроено здание новой культуры, уже не патогенной в силу открытости и проработанности давних и до того потаенных травм. Именно об этом писал Фрейд, рассуждая в «Будущем одной иллюзии» о том, можно или нельзя критиковать отжившие мифы и тем самым «подрывать фундамент здания, в котором еще живут люди».
Архитектурный блок фрейдовских метафор более сложен для восприятия и воплощения, чем археологический блок. Может быть потому его деятельная реализация основоположником зачастую не замечается, а его использование современными психоаналитиками очень редко соответствует фрейдовскому оригиналу. Реконструкция прошлого – это как бы понятно, эта работа легко вписывается в современное понимание психоаналитической процедуры. А вот воплощение этого прошлого в живом и целительном мифе, построение на его основе системной архитектоники связей и отношений, канализации потоков движения, игры в симметрию и синхронию, и т.п. – все это практически полностью выпадает как из оснований организации психоаналитического процесса, так и из его, этого процесса, целевых интерпретаций. А жаль, ведь тут мы имеем дело с важнейшим, а то и самым важным, аспектом психоанализа – с воплощением его продуктивного потенциала.
Во время психоаналитической процедуры поток психического расчленяется, подготавливаясь к итоговому спонтанному и уже не зависящему от воли и мастерства аналитика сновидческому психосинтезу. Но предварительно он, этот поток, должен быть остановлен, зафиксирован в пространстве и во времени, иначе никакое его аналитическое расчленение просто невозможно. Это можно сделать лишь помещая его в ходе анализа в некую стабильную форму. В форму речи, форму символической огранки, форму времени и форму места, которые, в свою очередь, придают ему определённые свойства…

Но это большой и серьезный, пожалуй даже – самый главный, разговор о психоанализе, о его возможности и о его возможностях, а нам с вами пора возвращаться в дом Фрейдов (и одновременно – в дом психоанализа).
И потому здесь достаточно будет упомянуть о том, что образы для археологических метафор Фрейд черпал из своей коллекции древностей (прежде всего – из собрания артефактов из древнеегипетских захоронений), из картин и гравюр, из книг своей библиотеки (тут стоит особо выделить приобретенные Фрейдом копии отчетов Генриха Шлимана о раскопках Трои, Микен и Тиринфа). А вот архитектурной метафорой психоанализа, того самого здания, которое он непрерывно строил и каждой деталью которого он так дорожил, для него (и, соответственно, для нас с вами) стало и навсегда осталось венское здание на Бергхассе 19. Причем стало не пассивно, а активно, т.е. не будучи избрано для метафорического переноса на его архитектурные особенности и на его планировку фрейдовских догадок о природе Бессознательного и фрейдовских находок по технике подключения к работе Бессознательного, а вобравшего в себя фрейдовскую исследовательскую и терапевтическую активность и воздействующее на нее своей архитектурой и своей планировкой.
Первые два этажа дома по Бергхассе 19 – это и есть то самое «здание психоанализа», о котором Фрейд постоянно пишет и которое стало выражением базовой («опорной») архитектурной метафоры, выражающей, поддерживающей и структурирующей все смысловые догадки («метафорические переносы»), связанные с природой Бессознательного и смыслом тех мистерий, посредством которых Фрейд пытался вступить с Бессознательным в продуктивный контакт. Именно первые два этажа, подробным разбором воздействия архитектурных особенностей и особенностей планировки мы тут и ограничимся, хотя, в качестве информации к размышлению, не могу не заметить, что на четвертом этаже этого же дома поселилась Дороти Берлингем, внучка основателя дома Тиффани и подруга Анны Фрейд, вместе с которой она основала в своей квартире клуб «ангелов Фрейда» (о них я уже писал недавно в своем блоге), члены которого (если уместно так писать о незамужних женщинах) взяли под свой контроль психоаналитическое движение после смерти Зигмунда Фрейда и инициировали создание современного – уже постфрейдовского, а по большей части даже антифрейдовского – психоанализа.

Изначально, провалившись, образно говоря, в подвал такого метафорического здания, подвал, полный мертвецов и пропитанный запахом падали («триметиламин»), Фрейд начал постепенно выкарабкиваться наружу, перенося участие в «работе Бессознательного» из сновидческого опыта в сферу бодрствования. Где можно было перехватить у Бессознательного часть его работы, а точнее – вторгнуться в тот «аналитический процесс», предваряющий итоговый психосинтез, который в состоянии бодрствования происходит обычно как бы сам собой, естественным образом реактивно расчленяя психику посредством случайных провокативных воздействий символического характера (и прежде всего – воздействий со стороны культурной среды). Фрейд научился не просто вторгаться в этот процесс, но и делать все пережитое в ходе психоаналитической сессии самым значимым его компонентом, отражающимся в сновидениях и, соответственно, становящимся стержневой основой для итогового транформационного («целительного») психосинтеза.
Именно этой работой Фрейд и занимался первые 12 лет своей аналитической практики (1896-1908), разместив свой рабочий кабинет и приемную на первом (надподвальном) этаже здания по Бергхассе 19. Чем и как он там занимался, мы уже знаем, так что нам пора двигаться дальше, добавив к сказанному в прошлом выпуске об этом периоде и об этой архитектурной конструкции, сформировавшей и оформившей первую модель «проходной» психоаналитической практики, еще лишь одно, но принципиально важное, замечание.
Важно отметить, что с самого начала у Фрейда был четко обозначен тот тренд, то направление, которое он придал «психоаналитическому движению»: направление снизу вверх, от смутной мистики сновидческих прозрений к максимально возможной технологичности и проясненности происходящего в анализе (с сохранением при этом опоры на измененные состояния психики). Именно поэтому для него приоритетом всегда было не лечение, а исследование; тут стоит вспомнить его рассуждения из «Работ по технике анализа» о приоритете «целей анализа» над «целями терапии».
Обратное же движение – сверху вниз, от надстроек к подвалу с привидениями, было для Фрейда неприемлемо настолько, что он неоднократно в самом начале перехода «на второй этаж» своей психоаналитической практики (в 1909 году по пути в Америку, в 1910 году перед конгрессом в Нюрнберге) падал в обморок, когда при нем Юнг, как раз предпочитавший подобного рода «обратку» и построивший на ней теорию и практику «аналитической психологии», рассказывал к компании коллег о своих сновидческих переходах вниз – в темное подземелье, полное мертвецов. Позднее, в 1930 году, в первом разделе «Недовольства культурой», Фрейд иллюстрирует эту свою позицию метафорической ссылкой на «Ныряльщика» Шиллера, где герой поэмы гибнет, пытаясь повторить подвиг обретения сокровища в темных и опасных глубинах. Сам Фрейд явным образом предпочитал и призывал искать сокровища здесь, наверху, где светит Солнце разума, где Аполлон доминирует над Дионисом, а жизнь над смертью.
И потому уже первая «архитектурная рамка» психоанализа, о которой мы говорили в прошлом выпуске, породила важнейшую для «психоаналитического движения» метафору Лестницы, практически мгновенно ставшую символом. Той самой лестницы, по которой он еженощно поднимался с первого этажа на второй, из своего рабочего кабинета – в супружескую спальню, совмещенную со спальней Минны (и потому Лестница изначально стала у него символом подавляемого коитального желания; ведь секс с супругой он себе запретил после того, как в 1895 году она с риском для жизни родила Анну, их последнего и незапланированного ребенка, а секс с ее сестрой был запрещен по определению).
Теперь же, в 1908 году, по этой же лестнице он поднимал свои сокровища на второй этаж, обустраивая блок аналитических помещений – комнату ожидания, приемную и рабочий кабинет – на новом месте. И постепенно начинал переформатировать психоаналитическое таинство по «лекалам» новых и совершенно иных по планировке помещений.



Схема второго этажа дома на Бергхассе 19

Повод для такого «переноса» психоанализа с первого этажа на второй стало предельно печальное событие. Большую часть левой стороны фрейдовской резиденции на Бергхассе 19 (т.е. квартиру №3) занимала семья Розы, любимой сестры Зигмунда, вышедшей замуж за известного венского юриста Генриха Графа. В конце 1907-го года муж Розы скоропостижно умирает и она съезжает с квартиры на Бергхассе, переселившись к маме. Освободившиеся помещения могут быть использованы для нужд семьи с выделением отдельных комнат подросшим детям (Матильда, старшая дочь, которой в тот год исполнилось 21 год, уже готовилась к замужеству, но остальные дети жили с родителями: Мартину было 18 лет, Оливеру – 16 лет, Эрнсту – 15, Софи – 13, Анне – 12). Но глава семьи решает иначе: под детские комнаты он отдает две передние, выходящие на улицу, комнаты (на схеме – помещения под номерами 10 и 11), где впоследствии, когда все дети, кроме Анны, покинут отчий дом, будут располагаться личная комната последней и ее рабочий кабинет, где она вела прием. А всю заднюю часть освободившейся квартиры, с окнами, выходящими в тихий дворик, засаженный каштанами, он приспособил под свои профессиональные нужды, оборудовав там комнату ожидания для пациентов, приемную и рабочий кабинет (на схеме – помещения под номерами 7, 8 и 9).

Казалось бы планировка этих комнат была подобной той, в которых он работал на первом этаже, просто она была зеркально изменена, переброшена справа налево: тот же угловой тупик кабинета, та же проходная приемная, двери из которой вели как в кабинет, так и в комнату для ожидающих пациентов. Но на самом деле этот было далеко не так… Психоаналитический процесс был перенесен в совершенно иную архитектурную рамку, наложившую свой отпечаток сначала на формальные стороны аналитической процедуры (особенности сеттинга), а затем – на ее содержание. Модель «проходной комнаты» постепенно преобразовалась в модель «тупика с секретом»).
Эта вторая по счету фрейдовская модель психоаналитической процедуры применялась им на протяжении последующих 15 дет (1908-1923); опираясь на нее и ее пропагандируя, Фрейд написал серию работ по технике анализа, благодаря чему именно она считается канонической и применяется (а чаще – имитируется) современными психоаналитиками и психоаналитическими психотерапевтами. Последующая за нею третья модель, в которой Фрейд работал с 1924-го по 1938-ой год, на много порядком менее известна, поскольку он ее публично не пропагандировал и перешел на нее уже после того, как IPA перестала ориентироваться на его концептуальные и технические новации, предпочитая их игнорировать и/или замалчивать.
Но при всей ее нынешней популярности вторая фрейдовская модель психоаналитической техники весьма далека, как мы увидим, от того, что ныне называют психоанализом, и уж тем более – от того, что называют психоаналитической психотерапией.
Далека прежде всего потому, что потеряла ныне свою смысловую основу в виде древнеегипетской мистерии, став лишь ее, этой мистерии навязчивым, но по большей части бессмысленным, ритуальным копированием.  Но и потому, что сама архитектурная диспозиция, сама планировка помещений, в рамках которых зарождалось и воспроизводилось это таинство, ныне не воспроизводится, а аналитические кабинеты превратились в тупички без секретов…
Но такие заявления можно делать только при условии, что можешь их досконально обосновать. А мое время, выделенное на написание этого текста, подошло к концу. Так что окончания этой третьей части материала о «таинственной маленькой дверце» вам придется немного подождать.

Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены
Tags: Психоанализ, Психоаналитическое расследование, Фрейд
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments