КОРРУПЦИЯ

Подготовка к выпуску следующей порции материалов о большой игре в «подкидного дурака» займет у меня определенное время. И я решил для разминки и для наполнения блога отработать давно уже «зудящую» в голове тему о пользе и вреде коррупции.

Последней каплей, подвигнувшей меня на эти размышления, стала годичная проволочка (знаменитая «волокита») с исполнением простейшей государственной функции, в данном случае – приватизации участка земли, на котором я давно проживаю и право на которую имею в неоспоримом порядке. Причем речь идет не о родной России, а об Эстонии, официально объявленной антикоррупционным агентством «Transparency International» страной с высочайшим уровнем искоренения коррупции на постсоветском пространстве. Более того, по данным аналитического мониторинга, проведенного этой организацией, уровень коррупции в Эстонии намного ниже, чем во многих странах центральной и южной Европы. Парадоксальным результатом этого «искоренения коррупции» в Эстонии стала пробуксовка механизмов индивидуального допуска к простейшим государственным услугам и невозможность без участия государственных и муниципальных органов реализовать свои потребности в свободном, не ограниченном никакой внешней волей, режиме.
Выслушав в ходе последнего разбирательства объяснения ответственного за исполнение моего приватизационного запроса чиновника, что все правильно, я действую абсолютно в соответствии с законом, но сложные межклановые и межпартийные конфликты не дают ему возможности принять соответствующее решения, я мало что понял и решил спокойно обдумать ситуацию и объективно во всем разобраться.

Так родился этот текст.
Предварительно, правда, хочу извиниться перед его возможными читателями, привыкшими к публицистическим материалам, образным и стилистически завлекательным. Этот же текст, как и мой недавний материал о психологической природа истинного и ложного патриотизма, не таков. Я хотел написать сугубо научное исследование, не заморачиваясь, правда, ссылками на источники (данный вид публикации не требует стандартных процедур оформления). Тем более, как можно заметить, я редко цитирую, а по большей части – выдаю исключительно «авторский текст» в его чистом виде.

Итак, начнем мы с того, что «коррупция» – это неточное наименование, того обширного и фундаментального социального института, природу которого я собираюсь проанализировать, соблюдая мою любимую методологию – «Не плакать, не смеяться, а понимать!». Слово это, как известно, переводится с латыни как «растление» и совершенно справедливо придает негативистский оттенок одному из побочных явлений предмета нашего анализа. А чтобы впредь не путать анализируемое социальное явление с негативной оценкой одного из его аспектов, давайте «коррупцию» как «растление» (кого и как – рассмотрим позднее) употреблять сугубо в закавыченном виде.
Как распространенное и совершенно невинное с точки зрения любого «растления» социальное явление коррупция представляет собой способ организации справедливого, т.е. недискриминационного, доступа к сфере потребления ограниченных ресурсов в условиях общества переходного типа.
Напоминаю, что в европейской исторической традиции переходный тип человеческих сообществ отделяет т.н. «традиционные общества» (иначе называемые архаическими, тоталитарными, сословными, недемократическими и т.п.) от обществ современного типа, основанных на либерально-демократических ценностях.

Традиционное общество в целом характеризуется приматом общественного над личным, жесткой иерархичностью и сословным, т.е. открыто дискриминационным, принципом допуска к потреблению ограниченных ресурсов. Сегодня такое общество доминирует на азиатском и африканском континентах, а некогда подобным образом был социально обустроен весь род человеческий.
В либерально-демократическим сообществе, в особенности – в его социально ориентированных современных трансформациях, допуск к ограниченным ресурсам носит не дискриминационный, но уже и не коррупционных характер (пояснение – чуть позже, а то увязнем и текст потеряет динамику). А вот переход от первого ко второму без «коррупционного прорыва» к внесословному потреблению ограниченного ресурса (т.е. любого рода «дефицита») просто невозможен.
А поскольку современная Россия, к примеру, это и есть такое переходное общество, то без коррупции оно просто не может существовать. Более того, прошу воспринять нижеследующее серьезно и непредвзято: Россия не просто была вброшена в начале 90-х годов прошлого века в такую вот переходную эпоху. Россия – это сама по себе промежуточная, евразийская цивилизация. И ее многократно, начиная с петровских времен, пытались развернуть в сторону перехода к общеевропейскому пути развития. И каждый раз она скатывалась обратно, не выдержав искушения подлинной коррупции и трансформировав ее в «коррупцию» извращенную (самый характерный историческим пример – судьба НЭПа). Именно поэтому столь важна рассматриваемая нами сегодня тема, ведь судьба страны, находящейся на переходном этапе, зависит от того, насколько она примет коррупционный путь трансформации распределительных отношений и сумеет интегрироваться через него в новые для нее либерально-демократические общественные устои. Или же не примет и откатится назад, в том числе – путем пафосной борьбы с «коррупцией» как «совращением».

Понять – почему я так считаю поможет краткий обзор базовых характеристик подлинной коррупции, назовем их так – «организационные стандарты подлинной коррупции»:
• Коррупция в переходном обществе существует залог социальной справедливости, как лекарство от сословного застоя и любой дискриминации в условиях неизбежной ограниченности потребных людям ресурсов (звучит несколько неомальтузиански, но это не лишает данную мысль ее истинности).
Таким ресурсом может быть все что угодно (от социальной статусности до инсайдерской информации), что по определению не может быть универсально доступным.
Механизм подлинной коррупции выражается предельно простой формулой: доступ к ограниченному ресурсу открывается передачей регулятору необходимого и достаточного количества принятого в данном обществе ценностного эквивалента.
Какого эквивалента – опять же не важно (в историческом диапазоне от песцовой шкурки или нитки стеклянных бус до денежной суммы или же встречной услуги). Главное, чтобы никакого другого, более или менее ограничительного, способа приобрести именно этот ресурс не существовало и любые попытки подобного рода резко и жестоко пресекались. А ценностный эквивалент, дающий доступ к ресурсу, был бы доступен каждому в обмен на труд, талант, предприимчивость или же удачу. В крайнем случае – просто доступен каждому (например – отдаваемый регулятору временной интервал, часть собственной жизни, т.е. пресловутая «очередь»).

• В любой системе регулируемого потребления ограниченного ресурса должны существовать социально обусловленные уровни допуска: льготный (для социально защищенных групп), нормативный (для всех без исключение, готовых платить личным временем – «по очереди») и коррупционный (для готовых отдать установленное регулятором количество ценностного эквивалента). Наличие коррупционного потребления ресурсов без организации льготных и нормативных альтернатив недопустимо, поскольку приводит к росту фактора социальной напряженности. Противоположный же тренд приветствуется, поскольку он как раз и выводит общество переходного типа на целевую стадию социально ориентированной либеральной демократии.

• Если общество изначально свободно от коррупции (к примеру – СССР), значит речь идет не об европейской модели социального развития, ориентированной на личностные, персонализированные формы социальной динамики. И ничего плохого в этом нет, кроме одного обстоятельства: столкнувшись рано или поздно с европейской цивилизацией общество подобного типа будет просто раздавлено коррупционным взрывом, поскольку сопротивляться соблазнительной простоте коррупции архаические ритуалы распределения ограниченных ресурсов, как правило – сложные и запутанные, оказываются просто не в состоянии. Примером тому служит также и современный Китай.

• Подлинная коррупция должна быть универсальной, без примешивания к ней остаточных проявлений сословного или же персонализированного (т.н. «кумовство») допуска к ограниченным ресурсам, т.е. она системно разрушает любую форму дискриминации.

• При дополнительном ограничении ресурса или же – при росте общественного спроса на его потребление просто вырастает его стоимостный эквивалент, но не ограничивается допуск к нему потенциальных потребителей. Потенциальная возможность допуска должна быть у всех, реальная возможность – у тех, кто готов расстаться с потребным количеством ценностного эквивалента.

• Коррупция максимально демократична, более того – разрушая сословные и дискриминационные барьеры, она становится в обществе переходного типа основой его подлинной демократизации. Поясню: демократия – это не процесс всеобщего голосования на выборах (это как раз наихудшее из возможных ее проявлений, власть некомпетентного и безответственного большинства, охлократия, от которого в современных демократических сообществах разработаны изощренные форма защиты). Демократия – это согласование и максимально адекватное выражение властью интересов наиболее активных общественных групп, от деятельности которых зависит общественное благосостояние (т.е. само наличие распределяемых ресурсов). В развитых обществах существуют многочисленные механизмы такого согласования и выражения групповых интересов, в обществах же переходного типа эту роль играют механизмы коррупция (вплоть до «лоббирования», т.е. коррупционного распределения властного ресурса).

• Коррупция открывает «социальные лифты» в изначально застойном, сословно дискриминационном обществе. Хочешь попасть «из грязи в князи» - нет проблем. Просто заплати… Можешь талантом или телесной привлекательностью, можешь – платным элитным образованием, можешь – удачным стартапом, и т.д. Главное – не нужно больше рождаться с серебряной ложечкой во рту, т.е. изначально иметь сословные, имущественные или же клановые ресурсы. Причем именно общество переходного типа демонстрирует просто реактивную динамику в сфере коррупционных социальных лифтов. Развитые же типы общественного устройства стремятся не к динамике, а к стабильности (и в этом их потенциальная слабость). Социальные лифты при этом формализируются и перекрываются многочисленными фильтрами, а распределение ограниченных ресурсов практически полностью переходит в льготный и нормативный режимы. Так что «общество равных возможностей» - это по определению коррупционное общества, т.е. скорее современная Россия, чем современные Соединенные Штаты Америки (для Штатов эта фраза была актуальной в 19 веке, максимум – в начале 20-го).

• Борьба с коррупцией в обществе переходного типа может быть инициирована только извне. По одной простой причине – само такое общество не может бороться с коррупцией, поскольку последняя составляет основу, а точнее – базовую среду, само условие его существования. Как воздух для птиц или как вода для рыб. Успешная борьба с коррупцией всегда убивает общество переходного типа, либо выталкивая его на стадию развитого «цивилизованного» общества, либо – отбрасывая назад, на стадию сословной дискриминации.



В этом месте наших рассуждений можно уже понять, что же случилось с Эстонией, с антикоррупционных успехов которой я и начал данный текст. При всех иллюзиях изначальной принадлежности к сообществу либерально-демократических стран, лишь на время прерванной советской «оккупацией», Эстонская Республика на момент обретения в августе 1991 года своего нынешнего статуса была классическим традиционным обществом, вступившим в переходный период. И не тяготы «оккупационного режима» были тому причиной, отнюдь. Такова логика истории и перескакивать отдельные ступени в этой логике недопустимо (вспомним, хотя бы, государственный переворот Пятса-Лайдонера, установивших в 1934 году в Эстонии классический авторитарный режим правления «Верховного Протектора Эстонии», названный позднее историками «эпохой безмолвия»). Сегодня, правда, многие утверждают, что такое, мол, было время и всеми соседними странами также правили диктаторы. Возможно, но и при такой постановке вопроса тезис об изначальной принадлежности Эстонии к миру либеральной демократии явно не проходит.
Вступив в 1991 году переходный период, Эстония вынуждена была либерализовать сферу потребления ограниченных (в ее случае – предельно ограниченных) ресурсов и, тем самым, запустить механизмы подлинной и продуктивной коррупции. Дополнительную динамику этому процессу придали ускоренная приватизация и пресловутая реституция, т.е. возврат всей собственности, имевшейся у граждан Эстонии на период включения ее в состав СССР, ее владельцам или же их наследникам. Резкое социальное расслоение в условиях катастрофической бедности и слабости новорожденного государства не только простимулировало механизмы подлинной коррупции, но и мгновенно запустило механизмы извращенного коррупционного «растления». Малочисленность страны, подключение демократических процедур (прежде всего – острого межпартийного соперничества) и открытость информационного поля позволили быстро вскрыть и ликвидировать коррупционные «извращения». Но вместе с водой был выплеснут и сам младенец, т.е. фактически были заблокированы любые формы коррупционного, т.е. свободного, доступа к ограниченному ресурсному потреблению.
Что тут было главным, а что поддерживающим фактором – национальная уравнительная ментальность, роднящая эстонцев с финнами; малочисленность, буквально – семейность, народа; предельная ограниченность потребляемых ресурсов и заорганизованность регулирования их распределения; – теперь уже не важно. А важен результат: после краткого периода реального продвижения Эстонии в сторону либеральной демократии наступил откат, т.е. возврат к предельно забюрократизированному социальному обществу советского типа. Описанные нами выше механизмы подлинной и продуктивной коррупции были практически полностью заблокированы, а их место заняли тотально регулируемые государством и органами местного самоуправления льготные и нормативные распределительные модели. Демонстрация внешней похожести последних на схожую модель распределения, принятую в развитых странах Запада, позволила Эстонии сформировать совершенно ложный имидж «развитой либерально-демократической страны с рыночной экономикой» и почить на лаврах. Тогда как в реальности все нужно начинать с самого начала, но уже в гораздо менее благоприятных условиях.
А пока что стоит с сожалением констатировать, что современная Эстония, гражданином которой я являюсь и судьба которой мне явно не безразлична, представляет собой национально ориентированное традиционное общество с жестким сословным делением, с уже наследственной политической элитой и до карикатурности разросшейся бюрократией (даже спилить дерево, мешающее проезду, можно только после подачи заявления в городскую управу и его рассмотрения профильным чиновником). Все это усугубляется «национальным вопросом», т.е. отторжением от «клановой стратификации» основной массы представителей «нетитульных национальностей», «языковым вопросом», комплексом «жертвы оккупации», и пр. особенностями, в совокупности говорящими о том, что новый всплеск «либерально-демократической» революции в Эстонии наступит не скоро. Если наступит вообще (в той же России либерально-демократическое «Правое дело», лозунги которого в начале 90-х собирали миллионы сторонников, набрало на последних думских выборах 0,6 % голосов). Популярность в современной Эстонии социал-демократических идей и программ также весьма симптоматично. И ничего страшного или же уникального в этом нет: на постсоветском пространстве только Грузия и Украина на деле сохраняют верность идеям либеральной демократии; и хотел бы я видеть человека, который пожелал бы своей собственной стране повторение их судьбы!
Ну и довольно. Это очень большая и очень больная тема, но нас пока интересовал лишь ее коррупционный аспект.

Продолжение следует …