КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ВТОРОЙ: В ЧЕМ СИМВОЛ ВЕРЫ?



Прежде чем продолжить, хочу немного еще поиграть предложенной аналогией, демонстрируя эвристическую мощь рассмотрения психоанализа как религиозной конфессии.
Мы со всей определенностью можем утверждать, что в психоаналитической традиции четко выделяются и католические, и православно-ортодоксальные, и протестантские церковные организации (и соответствующие им системы вероучения и культа).
Причем ареалы их «бытования» практически совпадают с соответствующими культурными ареалами распространенности соответствующих направлений христианства. И это тоже явно не случайно… Любого рода религиозные новации жизнеспособны лишь при условии соблюдения ими культурной преемственности, оживления ими в себе «живого сердца» умирающей и вытесняемой культуры массового верования и воцерковления (т.е. массовой регрессии и навязчивой обрядности). Как христианство строило, образно говоря, свои храмы и алтари из срубленных священных дубов языческих культов, так и психоанализ служит свои мессы на алтарях оскверненных им храмов. Иначе нельзя: лишенная преемственности религиозная культура деградирует к примитивной тотемной архаике, к сотворению кумиров и человеческим жертвоприношениям.
И потому католический фундамент французской психоаналитической школы, доведенный в лакановской традиции до иезуитских изысков, культурально неизбежен в той же мере, как неизбежен фундамент протестантской прагматики и этики «добрых дел» («прижизненного воздаяния») в психоанализе британском и североамериканском. С православием сложнее: российский психоанализ неявно берет у последнего его мистику таинств и его культовый догматизм. Но этого мало, необходимо более серьезное проникновение в природу православного вероучения и культа. И хотя «свято место» и в России почти что пусто (а Фрейд по этому поводу был радикален как Лютер; помните его рассуждения по поводу того – почему можно и нужно подрывать основы Храма, где еще молятся люди), занять его и начать в нем работать, подхватив угасающую традицию, отнюдь не просто. Для этого нужно предварительно понять: как все это работало и как все это наладить вновь. Отсюда, кстати, все нарастающий интерес наших «смежников», психологов и психотерапевтов, к православию и «христианской психологии». Отсутствие такого интереса у нынешнего поколения российских психоаналитиков как раз и не позволяет психоанализу в России сформировать собственную конфессиональную идентичность, вынуждая пользоваться в режиме карго-культов теми суррогатами, которые привозят к нас инокультурные миссионеры. Не желая здесь углубляться в эту тему, я, пожалуй, сошлюсь на свой текст из «Russian Imago», посвященный тем моделям «ложной идентичности», которые российский психоанализ, не желающий подключаться к корням отечественной религиозной традиции, отыграл за годы своей новейшей истории. Отыграл с весьма печальным результатом.
Вот эта ссылка, кому интересно - http://medvedevvladimir.ru/publication/medvedev-va-v-poiskah-zhanra-maski-i-roli-psihoanaliza-v-rossii

Тем не менее, и с православием как перспективным основанием укорененной в его традиции психоаналитической конфессии в целом все понятно.
Проблема же возникает тогда, когда мы попытаемся найти в этой аналоговой сетке место фрейдовскому классическому психоанализу. Но превратив топологию в динамику, мы легко поймем, где это место. Фрейдовский психоанализ – это наша первичная «авраамическая» религиозная база, это голос Пророка, первоотца все верующих, который первым услышал язык Бога, поверил ему, принял его и заключил с ним Завет. С культовой же точки зрения фрейдовский классический психоанализ, несомненно, есть полный аналог реформаторского иудаизма (о чем много писали разнообразные исследователи).
Однако, авраамические аналогии заставляют нас искать на психоаналитическом поле и аналог ислама, т.е. сравнительно молодой и явным образом живой религии. Искать – и не находить. И вопрошать по этому поводу – а возможен ли психоанализ там, где Бог и без того жив? Стоит, наверное, спросить об этом участников недавнего психоаналитического Конгресса в Баку, собиравшихся для обсуждения именно этого вопроса. И обратить внимание на длительную дискуссию на эту тему, начавшуюся на площадке IPA на базе осмысления экспансии этой психоаналитической организации в Иран и появления там первых прецедентов психоаналитического тренинга.

Из вышесказанного легко заметить, что, приняв эту аналогию в качестве основы для описания нашей психоаналитической персональной, корпоративной и социальной идентичности, можно красиво и много писать об психоаналитической ортодоксии (православии) и психоаналитическом папизме (католичестве), о протестантах и сектантах, о катакомбной Церкви и Церкви государственной, о «нестяжателях» и «иосифлянах» от психоанализа, о свободе совести и теократии. Все это было в истории психоанализа, все это есть и все это будет, пока наша история длится.
Но важнее понять другое – где проходит линия, отгораживающая ересь, которую приходится безоговорочно и жестко отвергать как нечто абсолютно чужеродное, от новаций, возможно даже кощунственных и приводящих к очередному расколу, но принимаемых для обсуждения как нечто «свое», как свой сор в своей избе. Сор, из которого может в итоге родиться нечто органичное самому психоанализу и достраивающее архитектонику его здания.

Если внимательно приглядеться к фундаменту этого здания, то в качестве подобного рода критериев различения «свой – чужой» могут быть предложены следующие три постулата («краеугольных камня») психоаналитического «Символа веры»:

1.Монистическое понимание природы Божества (в нашем случае речь идет о БСЗ в его канонической троичности: ID, EGO и  SUPEREGO). Тут комментарии, как говорится, излишни.

2.Принятие в полном объеме Учения Пророка – Зигмунда Фрейда, подлежащее различным истолкованиям (экзегетике), комментариям и основанным на них дополнениям, но не критике, а тем более – не отрицанию. Особое место тут принадлежит каноническим текстам – Великой Книге («Толкованию сновидений») и Евангелиям («Благим вестям»), т.е. «классическим клиническим случаям». В первой описан Путь, а во-вторых – сопутствующие ему чудеса. Важно отметить, что речь при этом идет исключительно о тех фрейдовских сочинениях, которые он, обычно – после долгих сомнений и многолетнего выдерживания в ящике своего письменного стола, публиковал. И особенно ценно тут именно «Толкование сновидений», каждое из восьми прижизненных переизданий которого, он вычитывал и дополнял новыми главами, примерами, разъяснениями и примечаниями. Что же касается его эпистолярного наследия, посмертных публикаций и его архива (по большей части до сих пор закрытого), то все это не носит и не должно носить канонического характера. Это апокрифы, относящиеся не к сущностной природе созданной им религии, а к его собственной личности и к его личному «четвертому краеугольному камню», о котором речь у нас пойдет в дальнейшем.

3.Воспроизведение базовых ритуальных таинств культа (по конвенциональной договоренности речь идет о переносе и сопротивлении) и его атрибутов (кушетка, диспозиция, периодичность, оплата, базовые техники, и пр.).

Это и есть наш Канон, т.е. формальная сторона нашего вероучения и культа, позволяющая без лишних вопросов и уточнений приходить к однозначным выводам по поводу принадлежности к психоаналитической «конфессии» как таковой или же отпадания от нее.
Тут, в своего рода – ядре нашей веры, нет и не может быть места для «новаций». Да – да, нет – нет, а третье – от Лукавого…
Возведение на божественный пьедестал альтернативных богов (от «златого тельца» до сознания или же клинической целевой прагматики), избирательное принятие канона, отказ от культовых ритуалов и атрибутов (от позиции нейтральности или той же кушетки, к примеру) – все это не «новации» и даже не «маргинальные позиции», как бы расширяющие «поле психоанализа». Это – недопустимая ересь, какой бы убедительной она не казалась и какими бы чудесными исцелениями не прикрывала свою экспансию.
Это чудеса не нашего Бога…

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ПЕРВЫЙ: А ПОЧЕМУ ИМЕННО РЕЛИГИЯ?



В контексте модных ныне размышлений о «регрессивном скачке», «Новом Средневековье» и прочих актуальных попыток понять глубинную сущность нашей современности весьма эвристичной представляется мне аналогия природы психоанализа и истории развития психоанализа (в целом и в каждой новой для него культурной среде) с историей любой религиозной традиции, к примеру, скажем, того же христианства.

Аналогия эта проста и прозрачна, органична и наглядна, она как бы напрашивается сама собой.
И тут, и там мы имеем дело с верой в запредельную человеческому опыту силу, таинственным образом творящую нас по своему образу и подобию. И не только творящую, но и определяющую своей волей все в нашей жизни – от малейшего телесного движения до мимолётной мысли.
И тут, и там мы имеем вероучение, объясняющее те требования, которые эта сила нам предъявляет, и культ служения этой силе. И тут, и там мы имеем таинства, в процессе прохождения которых мы вступаем в зону проникновения этой силы в наш обыденный мир, зону, насыщенную чудесами (в том числе - чудесами исцеления) и мистическими трансформациями.
И тут, и там мы видим запросы на кодовые роли – пророков и первосвященников, пастырей и паству, обращаемых язычников и традиционных верующих, консервативных хранителей ортодоксии и протестантских реформаторов.
И тут, и там мы видим сонмы грешников, одержимых гордыней и неверием, которые пытаются, намеренно или же случайно, сопротивляться божественной воле. И подвергаются за это разнообразным и мучительным наказаниям.
И тут, и там мы видим священников, профессиональных служителей культа, которые опекают массы верующих, указуют для грешников пути раскаяния и искупления, окармливают их ритуалами исповеди, проповеди и молитвы.
И тут, и там мы обнаруживаем чудесные исцеления, производные как от веры исцеляющихся, так и от церковного статуса целителя, каковыми, кстати говоря, в публичном пространстве представали перед массой страждущих основатели и той, и другой традиции: и Иисус Назаретянин и Зигмунд Фрейд. Оба они публично исцеляли и оба они публично же отрекались от целительства как своей главной цели и миссии.
И тут, и там проходили расколы и формировались обособленные в рамках единого вероучения конфессии. Расколы, производные от глобальных исторических катаклизмов (отделивших некогда восточное христианство от западного, европейский психоанализ от британского и американского). И расколы, производные от деяний и учений великих религиозных реформаторов и протестантов (типа Лютера или Кальвина, Адлера или Юнга).
И тут, и там были и есть разнообразные ереси (например – ересь гностиков о том, что Мессия принёс людям не веру, а знание, столь искусительная и для христиан, и для психоаналитиков); ереси, которые нарушают баланс сакрального и бытийного и впадают в крайности: либо в тотальную «нуминозную мистику» и «таинства откровения», либо – в прагматику «добрых дел» и «психотерапевтической методики и техники».

Ещё со времён «Толкования сновидений», базового священного текста нарождающегося в начале прошлого века психоаналитического культа невидимого и всемогущего БСЗ, его пророк Зигмунд Фрейд противопоставил рассуждениям философов об Абсолюте как предельном основании нашего опыта и нашего знания (т.е. «метафизике») «метапсихологию», опирающуюся на терапевтический критерий «истинности» внеопытных спекулятивных постулатов. Доказать их, пишет ЗФ, невозможно, но вера в них творит чудеса. В буквальном смысле этого слова, как во времена Иисуса: обезноженные страдалицы встают и идут, мучительные невралгии отступают, и т.д. По крайней мере, именно так все выглядит в опубликованных ЗФ клинических случаях, как бы мы сегодня не относились к уровню их достоверности. Но кто требует достоверности от Евангелий? Это целевые пропагандистские материалы, несущие «благую весть» о возможности чуда при условии веры в догматы и соблюдения культовых ритуалов. «По вере вашей да будет вам» (Матф.9:29). Лучше и не скажешь… Эту фразу можно (да и нужно) писать над дверями всех психоаналитических кабинетов.

В психоаналитической традиции, кстати, есть даже свой «воскресший Лазарь». Я имею в виду Берту Паппенхайм («Анну О.»), умершую, ушедшую из нашего мира в день смерти своего отца. И ровно через год воскресшую по воле своего психотерапевта, Иосифа Броера, которому Фрейд в нашей религиозной традиции отвёл роль Иоанна Предтечи.

Ну и так далее. Какая-то очень уж странная получилась у нас аналогия: точная и универсальная. Как будто мы рассматриваем два отражения одного и того же явления.

Не пора ли спросить: если нечто крякает как утка, ходит и плавает как утка, выглядит как утка и на вкус, будучи приготовленным по традиционному рецепту, неотличимо от утки, то может это утка и есть?

Если психоанализ, возникнув на пороге 20 века в статусе пророчества о явлении живого Бога - БСЗ-го, живущего в каждом из нас и по вере нашей обрекающего нас на страдания или дарующий нам чудесные возможности, предложил настолько действенный культ поклонения этому божеству, что он деятельно воспроизводится уже более столетия, демонстрируя все типические черты религиозной конфессии, то не логичнее ли полагать, что он и есть религиозная конфессия?

Да, психоанализ ярко и открыто критиковал с самого момента своего появления наличные формы религиозности. Но была ли эта критика антирелигиозной? Вспомним культурных героев, с деяниями которых Фрейд неоднократно сравнивал собственную культурную миссию (а точнее - миссию психоанализа). Прежде всего это - Апостол Павел; а также - Святой Бонифаций. Первый из них был создателем христианства как такового, организатором новой религиозной конфессии, альтернативной религиям, бытовавшим в то время в Малой Азии; второй - срубил священный дуб германцев, проложив дорогу религии живого Бога там, где поклонялись Богу дряхлому и умирающему.

И последнее - как же нам в контексте таких разговоров расценивать фрейдовское понимание религии как коллективного синдрома навязчивости? Так и расценивать - как наше, психоаналитическое, понимание природы религиозного опыта. И помнить о том, что любого рода «навязчивость», которая интегрирована в культуру и цивилизацию, которая воспроизводится в массовом режиме, есть защита от страхов и травм. Индивидуальные же формы навязчивости патологичны именно потому, что основаны на «выпадении» носителя этого синдрома из коллективных ритуалов, в том числе - религиозных. В этом смысле любая обсессия может быть понята как проявление религиозного самоотношения, т.е. воспроизводства религиозного чувства вне контекста той или иной религиозной конфессии. Отсюда простой вывод - любая религиозная конфессия терапевтична для индивидуальных форм навязчивости, но при одном условии - если люди, страдающие этой индивидуальной навязчивостью, входят в пространство вероучения и культа живого Бога.
Одним из таких пространств сегодня как раз и является психоанализ. Причём является объективно, все зависимости от того, помнят об этом участники психоаналитических ритуалов и таинств, или же воспроизводят вероучение и культ созданной Фрейдом религии в режиме навязчивости, поддерживаемой корпоративными требованиями и запретами.  

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВВЕДЕНИЕ



В конце июня та часть российских психоаналитиков, теоретическая подготовка и профессиональный тренинг которых производны от питерского проекта, запущенного и развивавшегося в том числе и при моем участии, собирается на очередную свою Летнюю Школу.
Посвящена она будет анализу экуменических тенденций в современном психоанализе, рассматриваемом как конфессия, т.е. как ритуально организованное вероучение. Эта тема мне настолько близка и интересна, что я решил поучаствовать в этих школьных мероприятиях и поделиться со «школярами» своими «размышлениями по поводу».
Не упущу случая в который раз поблагодарить Сергея Авакумова за предоставленную им возможность подумать и поговорить на такую значимую для всего психоанализа (а уж тем более - российского) тему.

Текст своего доклада - «Катехизис психоанализа: насущные вопросы о вере и неверии» - я, как обычно, выложу здесь, в своей ФБ-ленте, и отвечу здесь же на все ваши вопросы и замечания. По возвращению в Россию я практикую именно такой способ «докладывания» и профессиональной полемики, поскольку на конференциях и школах о чем-то рассказать и что-то обсудить просто нереально. Да и организуются они не для этого, а для неформального общения в изменённом состоянии сознания. ;)

Не думаю также, что сами участники нынешней Школы будут активны в этом, мною инициированном, сетевом обсуждении. Им сегодня не до метапсихоаналитических и теологических дискуссий; они едут в Петербург с иными целями - на Чрезвычайную Ассамблею, где будут решать судьбу своей организации. Хотя им, полагаю, и в этом деле не помешали бы рассуждения о том, скажем, какую роль динамика «отцеубийства» играет в трансформации любой конфессии из секты в Церковь. Ту самую «светскую Церковь», образ и социальную миссию которой Фрейд полагал идеальными для психоанализа.

Но этих «официальных психоаналитиков», интересующихся ныне лишь статусами и методиками, не так уж и много среди моих друзей и подписчиков. Гораздо больше тех, кому как раз интересны и смысл, и миссия нашего родного психоанализа. Данное определение, часто мною к психоанализы применяемое, не есть просто красивое и доброе слово. Ведь войдя в психоанализ, в нем рождаешься сызнова, обретая новую Родину и новых Родственников.
Вот для них-то я сегодня и начинаю выкладывать серию «размышлизмов» - кратких заметок и мыслей, которые не влезают в упомянутый доклад, но рождаются по ходу его подготовки. И куда-то их нужно деть... Так почему бы нам вместе о них не подумать?...
По форме это будет все тот же Катехизис - набор вопросов и ответов. О вере и неверии, о грехе и искуплении, о любви и страдании... Ответов, производных от откровения, полученного в мире снов никому не известным (а ныне - известным всему миру) венским врачом и сделавшего его Пророком.
Короче - о психоанализе как вероучении и культе Бессознательного.


N. B. Далее в своих рассуждениях, вопросах и ответах я, как обычно, стану употреблять аббревиатуру БСЗ для обозначения того Божества, по отношению к воле которого психоанализ выстраивает свои толкования и ритуалы. И не только потому, что по итогам постреволюционной реформы русского языка в именование нашего Бога проник кощунственный элемент бесовщины. Термин «бессознательное» просто не подходит для имени Божества в силу его, этого термина, пустоты и его негативизма. Говорить о БСЗ-ом - значит говорить о чем-то не осознаваемом нами; и это значит не говорить о нем ничего. Это некое замещающее слово, при помощи которого мы говорим о запретном, удерживаясь на границе нуминозности (это как в русской тотемной традиции говорить о живом воплощении тотема «медведь», т.е. «ведающий мёд», не произнося сакрального имени Божества). И потому в тех разговорах, которые мы с вами тут начинаем, разговорах жрецов (своего рода - современных авгуров), причастных тайнам и переживших в той или иной мере этот нуминозный опыт, мы вместо замещающего слова будем употреблять вот это сочетание букв - БСЗ.
Есть, правда, еще одно хорошее имя, предложенное самим Фрейдом - ID, т.е. Оно, Нечто, Что-то... Но это имя наш Пророк дал лишь одной из ипостасей нашего триединого Божества. И мы к нему ещё вернёмся, когда попробуем проговорить мистику психоаналитической Троицы.

ПОДБЕРУ МУЗЫКУ К СЕБЕ… ПСИХОАНАЛИЗ КАК НАСЛАЖДЕНИЕ



У живого психоанализа, т.е. психоанализа переживаемого, а не «изучаемого и профессионально применяемого», скукожившиеся корешки которого в российской почве я продолжаю теребить с любовной бесцеремонностью, есть множество призов, которыми он одаривает своих адептов.
В той комнате счастья, которую мы, как сталкеры, ищем в зоне БСЗ-го и которую помогаем найти там нашим клиентам, есть дары для каждого. И никто оттуда не уходит обиженным…
Этих даров, повторяю, очень много. По большому счету я только о них и рассказываю, раздавая, как из рога изобилия, путеводители к залежам чудесных обретений тем, кто в них «по жизни» нуждается. И кто, услышав зов от своего БСЗ-го, готов к контакту с последним, используя психоаналитика как медиатора.
И это уже не клиника, это – жизнь в ее максимально возможной для нас степени свободы…
Менеджерам я рассказываю о том, как получить от БСЗ-го ресурс власти, бизнесменам – ресурс богатства, криейторам – ресурс творчества, педагогам и родителям – ресурс общения с Ребенком, трейдерам – ресурс погружения в психодинамику рынков, медийщикам – ресурс сублиминального контроля, и т.д.
Говоря языком культового фильма, я обучаю доверившихся мне людей выходить из Матрицы, но при этом не воевать с демонами БСЗ-го, питающимися энергией наших телесных желаний, а использовать их силу и их власть над людьми в своих собственных интересах.
Главное тут понимать, что дары эти идут в качестве бонуса за внимание к себе, за уважение к БСЗ и стремление понять его волю, за психоаналитичность как стиль жизни, за мудрость, т.е. понимание меры своей ответственности за каждое движение в пограничной с БСЗ зоне. Где не только зарыты клады ничем, кроме наших страхов, не ограниченных возможностей, но и таятся весьма опасные и еще никем не прирученные демоны…
Раз уж сам я по ряду причин нарушил завет недеяния и вернулся с финальной ступени своего анализа обратно в область растворенности психоанализа в прикладных практиках, то почему бы мне не поделиться всем, что знаю и умею в области «прикладного» психоанализа. Тем более что владение нашими знаниями, повторяю, делает их носителей не только успешнее, но и психоаналитичнее, т.е. мудрее; психоанализ в этом отношении есть, пожалуй, самая щадящая методика целевого манипулирования индивидуальной, групповой и массовой глубинной психодинамикой (об этом говорит вам и мое БСЗ, заставившее меня сначала написать «пожалей» вместо «пожалуй»).

Но самый ценный из даров живого психоанализа не может быть привязан к какой-либо конкретной области профессиональной деятельности. Этот дар мы, как правило, обретаем при доведении своей «психоаналитичности» до той стадии, когда проанализированная часть нашей психики из «рабочего инструмента» превращается в инструмент своеобразного и уникального наслаждения.
Не бойтесь, коллеги, я тут не стану раскрывать все наши интимные тайны, вытаскивая напоказ неведомые непосвященным психоаналитические радости. Любопытствующим же из-за стены отвечу, что эти радости доступны всем: заходите и наслаждайтесь. Только заплатите за вход; прежде всего – годами жизни, потраченными на зачатие себя на кушетке, на вынашивание и рождение себя в пространстве психоанализа. Нашу стену не перепрыгнешь; нужно «просто» умереть там и родиться здесь…

Расскажу, пожалуй, только о главном – основой такого наслаждения является, прямо как у античных стоиков, столь любимых Фрейдом, периодически случающееся прекращение страдания, в целевой перспективе переходящее в свободу от телесной зависимости. Того самого страдания, которое мы не только генерируем вокруг себя в качестве психокоррекционной процедуры, но и принимаем в качестве единственно возможного пути к собственной трансформации.
Мы прекрасно помним, что искомое нами состояние «улыбки Будды» достижимо только через принятие и интеграцию страдания. И фиксацию моментов счастья, когда  (помните слова Фрейда из его интервью Виреку) в твоем теле и твой душе уже ничего не болит.

И в эти мгновения в нашу душу входит МУЗЫКА…
Входит, обустраивается в ней и становится ее, нашей души, формой существования. Объединяя при этом в едином экстатическом переживании все пласты нашего БСЗ, обычно столь враждебные нам, а здесь – радующиеся вместе с нами. Психика начинает звучать, как арфа, пробуждаемая малейшими дуновениями наших реакций, освободившихся от боли и страха. А уж окунувшись в музыкальную среду, особенно – в среду музыкальной классики, наша душа становится подобна (как описывал ее в этой ситуации Платон) птенцу, выпавшему из гнезда и услышавшему родные звуки птичьего пения.
Каждый, кто дошел в своем психоанализе до значимых и ощутимых результатов, подтвердит это. Подтвердит молча, улыбаясь и что-то напевая…
А один из величайших «живых психоаналитиков», Теодор Райк, даже проговорился об этом публично в своей книге «The Haunting Melody: Psychoanalytic Experiences in Life and Music», сравнив наше БСЗ с навязчивой мелодией, а нас – с инструментами, которые можно «просто» настраивать, коррелируя их звучание с огромным богатством музыкальной культуры.

* * * * *

К чему это я вам здесь и сейчас написал? Может просто хотел похвастаться тем, что уже несколько дней, после проведенного в выходные «погружения» в символику детства, снова стал слышать свою музыку? Может быть, но не только…
Хочу сообщить вам такое вот известие: в рамках реализуемого в нашем Санкт-Петербургском психолого-аналитическом центре цикле событий (именно событий!)  «Тайны нашего тела», который начнется уже в мае темой о тату, жертвенной красоте и психологии членовредительсва, помимо разговоров о еде, о болезни, о спорте, о танце, о сексе и пр. готовится и разговор о музыке как средстве общения с душой через память тела.
Готовим мы такой разговор вместе с Еленой Истратовой – музыковедом, певицей, музыкантом, композитором, аранжировщиком.
Следите за нашими обновлениями, подписывайтесь на наши новости (http://spbanalytic.ru/category/novosti/) и приходите на наши события…

О ПСИХОАНАЛИТИКАХ КАК ЗАЩИТНИКАХ ОТЕЧЕСТВА…



Вчера, 23 февраля, мы все в очередной раз отметили День защитника Отечества. Отметили, перебирая дембельские альбомы и вспоминая армейские и флотские байки. Даже я не без гордости вспоминал свои достижения в управлении огнем гаубичной батареи и произносил крамольные слова о том, что – если что…
Так нас воспитали с самого детства и в конце каждого февраля мы, мальчишки, получая от девочек символические подарки, принимали на себя эту миссию – воинов-защитников, за спиною которых живет и надеется на их защиту женский мир нашей Родины.

О Родине, впрочем, как и о ее защите, я ниже еще порассуждаю.

А сейчас давайте вернемся к защите Отечества. И сегодня, когда ностальгический милитаризм отыгран, но праздник как бы еще продолжается, мы, психоаналитики,  можем вслушаться в его наименование и спросить: а что это значит – защищать Отечество? И нет ли в нашей работе, вроде бы сугубо штатской и даже тыловой, повода для того, чтобы считать себя воинами, сражающимися (причем постоянно, в режиме «здесь и сейчас») на передовой линии «битвы за Отечество».
Я настаиваю на том, что это и наша битва, это и наша профессия такая – Отечество защищать, это и наш профессиональный праздник – День защитников Отечества…

Почему? Попробую вкратце объяснить.

Давайте зайдем издалека и перенесемся в начало прошлого века, когда странные люди начали собираться в интеллектуальных центрах тогдашней Европы и рассуждать о странных вещах. Собираться в Вене на частной квартире врача-психоневролога Зигмунда Фрейда, в Цюрихе в кабинете заведующего отделением психиатрической клиники Карла Густава Юнга, в Петербурге в знаменитой «башне» Вячеслава Иванова, а Москве в салоне Мережковских. И все они говорили об одном и том же – о кризисе Царства Отцов, на время приостановленном жертвенным пафосом христианства, но на пороге XX века начинающем снова сдавать свои позиции перед лицом своего торжествующего врага – антиотцовской, антипатриархальной культуры, осененной обликом древней богини Лилит, фаллической Праматери.

Отечество, т.е. мир, ориентированный на отцовские первообразы (имаго) и их отыгрывание в системе социальных ритуалов – от семьи до государственности, в опасности, - говорили они. И создавали из своих разговоров психоанализ – искусство «расчленения души» (или, как называл это Вячеслав Иванов – «анатомического театра души»), выявления в глубинах души отцовских имаго и коррекции тех дефектов, которые приводили человеческие сообщества к революционному саморазрушению (вспомнилась книга Пауля Федерна, друга и ближайшего соратника Фрейда – «Психоанализ революции – общество без Отца»), а отдельных людей – к мучительной симптоматике психогенных расстройств.

Это наше Отечество в опасности и сегодня… И даже в России, стране, где привязка к отцу (т.н. «отчество») является и доныне базовым стержнем персональной идентичности. Хотя в России, конечно, эта опасность выражена не так сильно. Но это не наша заслуга, просто наша битва еще впереди.
И наряду с традиционными формами отцовских (авраамических) культов – иудаизма, христианства и ислама – психоанализ (и классический, и, частично, современный) выступает в составе воинства, защищающего это наше общее Отечество от его гибели. И делаем мы это потому, что с его гибелью в наших душах, с отключением отцовских первообразов от канализации энергетики Бессознательного, рухнет и весь тот мир, в котором мы все живем, вся его культура и вся его цивилизация.

Рухнет и заменится чем-то новым, пока еще не до конца понятным. Рухнет и уступит место новой культуре и новой цивилизации, о которых мы знаем пока только то, что это будет мир Нарциссов. Мир самодостаточных младенцев, Андрогинов, упивающихся иллюзиями счастья и всемогущества.
Возможно, что этот мир, созданный на развалинах культуры Отечества, будет светел и гармоничен. Но вот переход к нему неизбежно, так уже не раз бывало в истории человечества в эпохи межцивилизационных переходов, будет связан с архаикой регрессии в мир праматеринских богинь, с торжеством довлеющей дикости и саморазрушения. Первые волны этой массовой регрессивной архаики мы уже пережили в XX веке и сумели поставить им предел, реставрировав на время власть отцовских тотемов.
Но с тех пор выросли новые поколения «без Отца в голове» и история делает новый заход под лозунгом «Бог-Отец мертв! И значит теперь все дозволено!». И начинается новое сражение все той же битвы, битвы, полем для которой, по словам Ф.М.Достоевского, являются души людей.
Поэтому психоаналитики вновь мобилизованы и отправлены на передовую как элитный отряд, как своего рода спецназ воинов – защитников Отечества.

Многие коллеги-психоаналитики, правда, идут от запроса отдельных страдальцев, раненых и контуженных в этой битве, и начинают работать в зоне Родины, т.е. пренатального травматизма, травмы рождения и младенческих травматических переживаний.
Их работа также сверхзначима и также непроста. Их противник – фантом мертвой матери, не любящей и отторгающей свое дитя, стремящейся к маскулинному перерождению, трасформирующейся в древнего демона по имени Лилит. Здесь, в России, мы тоже знаем этого демона, помним его с детства, когда проективная символика сказочной культуры демонстрировала нам эту травму превращения матери в не любящую нас мачеху, изгоняющую нас из родного дома и отсылающую в темный лес, место проживания страшной ведьмы-людоеда – Бабы-Яги.
Тут речь идет о Царстве Матерей, ключ от которого, по словам самого Фрейда, он подобрал, наблюдая за тем, как его учитель и друг – Иосиф Брейер – обронил его в испуге. Обронил, шокированный фантазмами своей знаменитой пациентки, вошедшей в историю психоанализа как Анна О.
Вслед за Мелани Клайн, ставшей вождем и знаменем этого похода, большой отряд психоаналитиков отправился в этот темный лес, в зону Родины, в логово древней Сфинкс, в избушку Бабы-Яги, для того, чтобы утешать кричащих там от ужаса младенцев, живущих в глубине наших душ. Они работают там и только там, принимая на себя опорные материнские роли и функции. И постепенно этот отряд превратился в армию, а психоанализ – в женскую профессию, отыгрывавшую перипетии негативного материнского комплекса и все далее и далее продвигаясь в заповедные ранее заросли пограничных и психотических расстройств, от судьбы этого комплекса производных.

А что же защитники Отечества? В психоанализе их, воинов миссии Фрейда, осталось не так уж и много и зачастую они почитаются в качестве «уходящей натуры» теми, кто приходит в психоанализ вне его социокультурной миссии, просто – как в профессию. Кто хочет спокойно работать в тыловом госпитале, а не сражаться на передовой.

И все же защищать Отечество все те, кто смеет называть себя психоаналитиками призваны постоянно. Эта миссия неразрывно связана с самой природой классического психоанализа, где бы он ни зарождался. Защищать Отечество и возвращать образ (имаго) Отца на традиционное для него место в нашей психике, массовой и индивидуальной. Место, откуда этот первообраз постоянно вымывается реалиями межцивилизационного перехода.

Такова наша работа по психзащите Отечества, работа кропотливая и ежедневная. Это наша битва, в которой мы – на стороне силы, терпящей поражение, но упорно сопротивляющейся. Эта сила, мир Отцов, в итоге проиграет эту битву. Мы – психоаналитики-классики –  это знаем, но продолжает сражаться именно за Отечество, не перебегая на сторону демонического воинства Лилит.

И потому праздник защитников Отечества – это и наш профессиональный праздник!

Тем более, что «если что», то мы и в реальной битве не подкачаем (см. фото).

Ведь Отечество, которое таится в глубинах нашей психики, всегда воплощено в той многоуровневой оболочке, которую мы воспроизводим для своего совместного проживания, в той стране, которая, вырастая из наших душ, становится и нашей Родиной, и нашим Отечеством.
И которую мы будем защищать безусловно, вне контекста своих разногласий по поводу миссии глубинной психологии и нюансов психотехнологий реализации этой миссии.

С профессиональным праздником вас, коллеги!
Служим Отечеству!

ПРОЗРЕНИЕ ЭДИПА...



Полюбовался сегодня в очередной раз мыслью Станислава Раевского о том, что «Фрейд сосредоточен на Эдипе до ослепления – по сути, Нарциссе, а Юнга интересует интроверсия позднего Эдипа, уже незрячего»
Это цитата из его давнего обзора «Нарциссизм или как мы ходили к психоаналитикам», где все сверкает и искрится, поражает глубиной метафор и доброжелательностью поминок, где о покойном напоследок можно говорить только хорошее.
Там все иронично и пафосно: от начала («Холодное утро в воскресенье в центре Москвы. Психоаналитики в архаичных костюмах, как будто не знают, что новый нарциссизм предполагает гламурно-свободный стиль») до итогового вывода («…российское юнгианское зеркало, на минутку отразившее стареющего психоаналитического нарцисса, растворило его метафорическую иллюзорность  словно снежинку, упавшую на озерную гладь»).

Что тут скажешь? Только одно: все любуетесь собой, браться наши меньшие, все надеетесь дождаться смерти бога Нарцисса, которому психоанализ воздвиг свои алтари…
Типа – нам время тлеть, а вам цвести…
Но слепой Эдип не менее, а более нарциссичен, чем зрячий. Никакие иллюзорные картинки, мелькающие на экране «внешнего мира» («восприятия-сознания»), никакие семейные проблемы или сложности управления полисом, теперь уже не застят ему истины…
Истины, заключающейся в том, что он всего лишь – человек, которому следует смирить гордыню. И гордыню своих иллюзий, и гордыню своего ослепления. Это, кстати, и есть столь изящно отрицаемый многими психоанализ. Психоанализ как «расчленение души» и как понимание того, что живет она не этими частями и даже не системой их взаимосвязей.
Принятие этой истины дарует такому слепцу чудо. В конце персонального «нарциссического туннеля» его, молча носящегося в темноте над водами БСЗ, непременно ожидает Свет и ясность прозрения. И право на пророчество…
И вот тут происходит самое главное – мы начинаем желать и осязать, видеть и слышать, говорить и молчать уже не от своего имени, а от имени живущего в нас Божества («даймона»). И это тоже психоанализ, но уже выброшенный во-вне, приложенный к полю коммуникации и социальности.
Что же Эдип? – спросите вы… Что нам с ним делать? Какою из его ипостасей нам следует брать в качестве модели для идентификации: Эдипа вопрошающего, Эдипа сомневающегося, Эдипа убивающего, Эдипа наслаждающегося или Эдипа ужасающегося?
А никакого…
В этом «эдипальном квесте», сотканном из многоуровневых иллюзий и порождающем сонмы фантомов, есть лишь одна точка реального опыта. Это точка контакта со Сфинкс. Идеальный тип проживания этого мифа, который и лежит в основе психоанализа как чуда преображения, дарует нам уникальную возможность. А именно – возможность без потери личностности вновь предстать перед праматеринским ликом и обрести потерянный ключ к Царству Матерей.
Обладающий этим ключом откроет теперь любые двери и раскроет любые загадки. Ибо все, во что мы вовлечены в своей жизни, проходит по воле обитателей данного Царства.
Кстати, стоит отметить, что нам здесь – в России, понять и прочувствовать этот глубинный смысл психоанализа как таинства проще, чем «коллегам», ныряющим в этот туннель из поля иных культур. Россия – это и есть воплощение Царства Матерей, а Сфинкс – это и есть наша Богиня, воплощение «русскости» как типа организации БСЗ-го.

Помните наше родное:
Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!..


Такие дела…
И что, братья наши меньшие, - сумеет ваше юнгианское зеркало растворить, или хотя бы отразить в полном величии, не мельком,  вот эту метафоричность? Не думаю.
Но в знак примирения скажу, что сонмам слепых, живущих среди нас, по большей части нужны именно слепые поводыри. Им больше веры, они не пугают «непонятками», они просто бредут туда, куда их научили брести. Ориентируясь на лишь им понятные метки. Бредут и верят…
А там, глядишь, и ждет та самая пропасть, где всех нас ожидает наша родная Сфинкс…

ИСКУССТВО СКОЛЬЖЕНИЯ: ПСИХОАНАЛИЗ КАК ЗИМНИЙ ВИД СПОРТА



Олимпийские игры, как любые массовые телесные практики, нагруженные мифологией (а порою и идеологией), не могут не привлечь внимания психоаналитика.
И день «открытия» очередного олимпийского таинства – зимней олимпиады 2018 года – есть хороший повод высказаться за эту тему.
В своих работах и выступлениях, касающихся психоанализа нашей телесности, я всегда определял спорт как «танатоидальную мастурбацию» и привязывал к психодинамике отыгрывания первичных позывов – Эроса и Танатоса.

Но сегодня мне не хотелось бы так глубоко копать и я подброшу своим читателям несколько мыслей, лежащих, в буквальном смысле этого слова, на поверхности.
Виды спорта, как мы помним, четко подразделяются на летние и зимние.
Летний спорт понятен и прост – это апофеоз сопротивления, преодоления силы земного притяжения. Быстрее, выше, сильнее…
Весьма характерно тут подразделение активности атлетов на «легкую» и «тяжелую» формы.
Легкая атлетика демонстрирует нам порывы «отталкивания», отыгрывания персонального или же коллективного искусства расширения границ телесной активности в ситуации тотальной власти неодолимой силы тяжести.
Тяжелая же атлетика бросает прямой вызов этой тяжести, противопоставляя «быстроногому Ахиллу» богатыря Святогора, борющегося с «тягой земной» и одерживающего над нею победу.

Зимние же виды спорта, ритуальный праздник которых мы сегодня будем наблюдать, коренным образом отличаются от летних.
Тут нет сопротивления и преодоления, нет отталкивания и рывка. Тут все усилия направлены на организацию и поддержание инерционного скольжения. На победу через демонстрацию искусства подчинение неумолимой логике природы, охваченной холодом.
И если демонстрационной моделью летнего атлетизма можно сделать прыжок, то суть зимнего, который порою трудно назвать атлетизмом в обыденном его понимании, точнее всего иллюстрируется, конечно же, керлингом.
Т.е., повторяю, искусством целенаправленного инерционного скольжения.

К чему это я клоню? А вот к чему: не таков ли в идеале и наш психоанализ?
Поверхность экрана/границы соприкосновения с БСЗ всегда «холодна» и доступна только для инерционного скольжения.
Поверхность же экрана/границы сознания выбита (во фрейдовской метафоре – выжжена) внешними воздействиями и превращена в некую твердь. Твердь, где мы бегаем и прыгаем, толкаем и метаем, играем в различные игры.
В зоне же соприкосновения с БСЗ всего этого делать нельзя – поскользнешься, упадешь, получишь травму, а может быть даже скатишься на дно самого глубокого ущелья.
Тут можно только скользить, подчиняясь воле господствующих сил. Скользить, зная, что только техника скольжения и правильная смазка приведут к победе. А не прыжки, броски или же толчки.
А точнее – не к победе, а к сохранению себя от травмы и обретению нового опыта.

Такие вот «мысли по поводу»…
А если все это хорошенько смазать массой порождаемых такой метафорой ассоциаций, то можно славно прокатиться, как в гигантском слаломе, по заснеженному склону профессионально организованной регрессии, огибая те все препятствия, которыми сознательная воля наивно пытается преградить путь такому скольжению…

В БОРЬБЕ ЗА ЛИБИДО, или ПСИХОАНАЛИЗ «ДОМОГАНЬЯ»



С утра пораньше с передовой войны с харрасментом прошла новая сводка боевых действий: миллиардер Стив Винн, друг Трампа и финансовый директор национального комитета Республиканской партии, подал в отставку после опубликования в WSJ материала о его приставаниях к женщинам, с которыми ему доводилось работать.
Что ж, судя по всему всех демократов из Голливуда уже публично кастрировала, дошла очередь и до их торжествующих политических оппонентов.

Ну что, моги, как сказал бы Александр Секацкий, помогло вам ваше могущество?
Да, вы можете, вы могучи, вы домогаетесь объекта своего желания…
Но теперь энергия этого желания понадобилась кому-то другому и у вас ее решили реквизировать.

Кстати, Владимир Даль, от имени русского языка, так объясняет природу домогательства:
ДОМОГАТЬ, домочь кого, одолевать, осиливать… Домогаешь ли? Каково домогаешь? как можешь, здоров ли? Домогаться, домочься чего, усильно искать чего, стремиться; добиваться, желать достигнуть…

Тут больше всего умиляет вот это – «Каково домогаешь, здоров ли?».
Среди массы "нездоровых" все же были и те, кто желал и достигал желаемого. И вот облом.
Культура постиндустриального общества вышла на новый виток «мобилизации либидо»: фоново и тотально провоцируя энергетику полового влечения («либидо», или по-русски – «домоганья»), она уже не довольствуется ее сублимацией или смещением ее по цели, что оставляет пространство для «невинного флирта». Она теперь тотально запрещает любое проявление сексуального желания.

Зигмунд Фрейд, как обычно, торжественно восклицает: «А я вас предупреждал!».
Давайте вспомним это его предупреждение:
«Человек располагает ограниченным количеством психической энергии, а потому он должен решать свои задачи путем целесообразного распределения либидо. Затраченное на цели культуры отымается главным образом у сексуальной жизни… Посредством табу, закона, обычая вводятся ограничения, касающиеся как мужчин, так и женщин. Не все культуры заходят здесь одинаково далеко; экономическая структура общества также оказывает влияние на меру остающейся сексуальной свободы. Мы уже знаем, что культура действует принуждением, отнимая у сексуальности значительную часть психической энергии, каковой культура пользуется в своих целях. При этом она обращается с сексуальностью подобно племени или сословию, подчинившему себе и угнетающему другое. Страх перед восстанием угнетенных принуждает ввести строжайшие меры предосторожности... Культура не желает знать сексуальности как самостоятельного источника удовольствия и готова терпеть ее лишь в качестве незаменимого средства размножения».

Мрачновато, но не фатально. Фрейд здесь же, т.е. в «Неудовлетворенности культурой», показывает, что сильный индивид все же может противостоять этому давлению и у него даже есть определенные шансы на компенсацию:
«Всеобъемлющему вмешательству в их сексуальную свободу поддавались лишь слабые натуры, тогда как сильные терпели его при наличии компенсаций… Культурное сообщество было вынуждено молча терпеть многочисленные нарушения, которые заслуживали преследования в согласии с установленными требованиями. Но не следует заблуждаться относительно безобидности такой установки культуры по причине недостижимости всех ее целей. Сексуальная жизнь культурного человека все же сильно покалечена и производит впечатление такой же отмирающей функции, как наши челюсти или волосы на голове».

И вот – на тебе! Прямо на наших глазах культура закрывает все лазейки для компенсации, лишая могов их могущества, их права на домогательство как проявление психосоциальной полноценности. Культурное сообщество явным образом перестает «молча терпеть многочисленные нарушения, которые заслуживали преследования в согласии с установленными требованиями». И преследование остатков племени «сексуальных могов» проводится с соблюдением строжайших мер репрессивной предосторожности.
Самое странное в этой истории заключается в том, что и психоаналитики массово вступили в ряды борцов с харрасментом, забыв о позиции своего классика и презрев его надежду на то, что «вечный Эрос» все же сможет устоять и защитить своих носителей от них самих, от их стремления превратить свою сексуальную жизнь в отмирающую функцию, трансформировать Эрос в Танатос, «домоганье» в «умиранье».

Правда, речь тут идет не о нас с вами, мои читатели. Все это происходит в Соединенных Штатах, в зоне уникального социокультурного эксперимента. Где культура не имеет ритуальной традиции,  не укоренена в наследуемые защитные (от нее – защитные) ритуалы обыденности. Американская культура потому не человечна; она самодовлеюща, культурна сама по себе. И потому с точки зрения психоанализа она предельно интересна для изучения (исследовательский проект «American Imago» поддерживается сегодня усилиями многих тысяч психоаналитиков и «психоаналитически ориентированных» гуманитариев). Но одновременно – она для нас предельно отвратительна, как воплощение того жестокого и безжалостного монстра, который и калечит тела и души наших подопечных.
Именно поэтому, кстати, Фрейд даже под гнетом угрозы для жизни (и своей, и своих близких) решительно отверг предложение Буллита вывезти его из ставшей нацистской Австрии в США.

Но все это не значит, что мы, российские аналитики, не должны поглядывать в сторону этого «культурного беспредела». Не должны оценивать опасность нового витка «культурной экспансии», не должны диагностировать ее патогенность, не должны осматриваться вокруг себя в поисках признаков этой новой напасти, в перспективе угрожающей всему человечеству, а не только тому «Граду на Холме», который ныне стал зоной этой эпидемии.
Да, мы – другие; и наша культура – иная. Но она иная именно потому, что иные мы. А по сути своей она такая же, как и в Штатах и также несет в себе опасность такой же античеловеческой ригористичности, порождающей и поддерживающей, по словам Фрейда «психологическую нищету масс».

А в заключении приведу еще одну цитату из «Неудовлетворености культурой»:
«Современное культурное состояние Америки дает хорошую возможность для изучения этой ущербности культуры».

И этот призыв звучит сегодня актуально, как никогда…

ПОУЧИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ О «ЗАОЧНОМ ПОЛИЦЕЙСКОМ ПСИХОАНАЛИЗЕ»



Любопытная история попалась мне сегодня на просторах Интернета. История поимки психопата-террориста, осуществленная при помощи «заочного полицейского психоанализа».
Не буду ее пересказывать – просто приложу к своему комментарию исходный текст.
Поговорить же я хотел о самой возможности подобного рода «заочного психоанализа».
Да еще и сугубо «полицейского».
Любой другой коллега, столкнувшись с таким вот «употреблением всуе» термина «психоанализ», пожал бы плечами и просто посетовал на нечеткость формулировок, употребляемых журналистами в попытках привлечь к своему материалу читательское внимание.
Любой другой, но не я…

Ведь что мы с вами изначально понимаем под психоанализом? Не под его различными прикладными применениями, включая клиническую практику, а под психоанализом как таковым.
Изначально, это, кстати, заложено и в самом термине, это сложная и порою даже мучительная процедура (осуществляемая самостоятельно или же под присмотром специалиста) анализа своей собственной психики, т.е. расчленения ее на отдельные элементы, их своего рода «инвентаризация», т.е. оценка с точки зрения травматической и аффективной нагруженности, и их привязка к принятой в данной школе психоанализа объяснительной модели психики.
Мы не станем тут говорить о целях и причинах решения совершить над собой подобного рода процедуру, а поговорим о ее результате. В идеале, не всегда, к сожалению, достигаемом, таковым результатом является системная трансформация психики, ее своего рода «выворачивание наизнанку», превращение объектных переживаний, ранее привязанных к модели «внешнего мира», в переживания интрапсихические. Человек как бы переходит в иную реальность существования, приобретая новые возможности – как исследовательские, так и продуктивные. К сожалению, подобного рода состояние не может быть устойчивым; поэтому анализ не может быть завершен и представляет собой нечто вроде постоянного тренинга самопознания.

К чему это я клоню и при чем тут история про неадекватного «бомбера»?
Дело в том, что одним из качеств, приобретаемых по итогам психоанализа, является, по словам Фрейда, способность превращения своей психики, включая ее неосознаваемые компоненты, в «рабочий инструмент». Причем инструмент откалиброванный и дающий нам лично понятные, т.е. легко истолковываемые его «владельцем» результаты.
Применять этот инструмент можно в непосредственной коммуникации, чем и занимаются психоаналитики в своих кабинетах.
Но можно применять его и «заочно», виртуально помещая себя в ту среду (художественной культуры, политической или экономической активности людей, дисциплинарных пространств, и пр.), которую нужно истолковать и диагностировать (т.е. определить степень и природу ее травматичности или же компексаторности).
Точно так же – путем заочного подключения к психике другого человека (или же группы людей) мы можем в онлайн-консультировании улавливать их психодинамику, понимать ее природу (т.е. понимать свои реакции на нее) и, исходя из этого понимания и опыта своего анализа, осуществлять те или иные вмешательства.

И вот теперь можно сказать пару слов и о «заочном полицейском психоанализе».
Возможен ли он? Да, такое возможно (если даже в прилагаемой статье описан несколько иной способ реконструкции личности преступника).
Не каждый из нас, но многие, при анализе находит в себе явно деструктивные и антисоциальные компоненты аффектов и желаний: обиды, агрессии, ненависти, зависти, злобы… Будучи проанализированными и изолированными они ослабляют свое влияние на нашу жизнь и судьбу, но из нашей психики никуда не деваются, становясь в идеале одной из граней ее как «рабочего инструмента».
И потому, будучи нагруженными информацией о некоей преступной деятельности, мы можем сформулировать сначала эмоциональный контур такого преступника, затем – базовые параметры его личности, а в идеале – и некоторые бытовые особенности его поведения, по которым он может быть идентифицирован. Или, по крайней мере, с опорой на которые круг его поисков может быть сужен.
Как именно это делается - это отдельный разговор и разговор не для публичного пространства.

Но главное - психоаналитики занимаются и этим. И занимаются довольно-таки успешно и не только в кино.
И этому можно научиться в системе подготовки по прикладному психоанализу.
Правда – пока еще не в нашей стране. Но это поправимо. Рано или поздно тотальное желание «лечить людей», господствующее в современном отечественном психоаналитическом сообществе, насытит спрос на психоаналитическую психотерапию. И коллеги обратят внимание на иные, не менее интересные и не менее социально востребуемые способы применения наших аналитических возможностей.

А вот, кстати, и обещанная ссылка на «первоисточник» моих размышлений - http://ttolk.ru/?p=23533

КУШЕТКА ГРИНСОНА – УРОКИ БЫЛОЙ ТРАГЕДИИ…




На портале «RSY: Кино для профессионалов» я недавно нечаянно ввязался в обсуждение телефильма «Мэрилин Монро. Я боюсь...» («Marilyn, dernières séances»), снятого в 2008 году по книге Мишеля Шнайдера «Мэрилин, последние сеансы».
И хотел бы тут продублировать и прокомментировать свою позицию, представляющую, как мне думается, некоторый интерес для моих друзей и коллег:
«Эту историю нам лучше вообще не ворошить. Более позорной страницы история психоанализа не знает. Раньше было известно, что Ральф Гринсон наказывал и даже избивал свою знаменитую пациентку, снабжал её наркотиками. Последние же показания участников её убийства свидетельствуют о том, что именно он собственноручно сделал ей смертельную инъекцию...»
И в ответ на реплику о том, что подобная информация «вызывает стыд за врачей и психотерапевтов»:
«При чем тут стыд? В любой профессии есть люди, которые тестируют границы. В психоанализе таких вот антигероев тоже немало - от Гросса до того же Гринсона. Последний экспериментировал с "гуманистической антинейтральностью" - устанавливал "отношения" с пациентами и т.д. Ну и доигрался. Только стечение обстоятельств уберегло его от позора и тюрьмы. Парадоксально тут только то, что нынешние психоаналитики учатся не на его негативном примере, а по его знаменитому учебнику...».

Что я хотел бы еще добавить к этим рассуждениям?
Пожалуй, вот что: учебник Гринсона ведь и вправду великолепен. Как великолепны были его лекции о психоанализе в Калифорнийском университете и его популярные статьи, благодаря в том числе и которым психоанализ в послевоенной Америке был на вершине своей славы и популярности.
Как это можно совместить с тем, что я писал выше? И с его растерянным и испуганным лицом на фотографиях похорон Мэрелин из рассекреченного недавно следственного дела…
Я полагаю, что тут мы имеем дело с устойчивым и до сих пор не преодоленным заблуждением, бытующим в психоаналитическом сообществе. Заблуждением о том, что каждый человек, прошедший тренинг психоаналитичности, переживший «нуминозный опыт» контакта с БСЗ и актуализировавший в своей психике ряд недоступных ранее ресурсов, короче – ставший психоаналитиком, обязан после этого начать «супервизируемую терапевтическую практику». И его статус в качестве психоаналитика измеряется исключительно часами такой вот практики.
Но правильно ли это?
Давайте вернемся к случаю с Ральфом Гринсоном. В начале его психоаналитической карьеры ему довелось пережить уникальный опыт «фокального психоанализа» и «активного обучения» у самого Вильгельма Штекеля. Как мы помним, Штекель был своего рода психоаналитическим гением, единственным в окружении Фрейда «органичным психоаналитиком», способным, по словам последнего, понимать язык БСЗ-го. Умел он и виртуозно, с изяществом опытного медвежатника, вскрывать психику доверившихся ему людей, работая на реактивном сопротивлении, возникающем при предъявлении реципиенту природы и содержания неосознаваемых пластов его психики. Сделал он это и с Ральфом Гринсоном (и, кстати, и с упомянутым мною выше пресловутым Отто Гроссом; и с Отто Феничелем, многолетним другом и супервизором Гринсона).
В результате с кушетки Штекеля вставали люди с психикой, вскрытой подобно консервной банке. Люди, получившие травму глубочайшего уровня и, вместе с тем, введенные в психоанализ как единственную и естественную форму навязчивого отреагирования этой травмы.
Но психоанализ для таких людей, как и для самого Штекеля, был лишь формой своего рода фантазийной эксгибиции, пространством реализации неодолимого влечения защитно проецировать на других людей содержание своей разбалансированной психики. Проецировать в виде неиссякаемого потока интерпретаций, образов, различного рода импровизационных или же систематизированных рационализаций. Психоаналитики «штекелевского типа» идеальны в качестве преподавателей психоанализа и его популяризаторов. Именно они пишут статьи, книги и учебники по психоанализу. Именно они рассказывают о психоанализе и пробуждают к нему интерес (как у широких слоев «публики», так и у профессионалов смежных профессий).
Они предельно эффективны и в качестве «психоаналитиков психоаналитиков», поскольку с их кушеток (и только с них) наряду с массой психически инвалидизированных  подранков поднимаются и те немногочисленные «органичные психоаналитики», которыми в последствии восторгается все наше сообщество.
Но таких психоаналитиков нельзя допускать к клинической практике (какой бы «супервизируемой» она бы при этом ни была: случай Гринсона показывает нам, что подобного рода «штекелевский психоаналитик» всегда найдет себе друга-супервизора по своему образу и подобию).

Я давно и неоднократно писал о том, что статус «психоаналитика-исследователя» должен быть прописан в структуре любого психоаналитического сообщества. С особым типом профессиональных задач, с особым типом тренинга и с постоянным информационным и дидактическим взаимодействием с коллегами, ведущими работу «в поле», в постоянном и деятельном взаимодействии с БСЗ наличного типа культурного сообщества.
Пользуюсь случаем еще раз поговорить об этом.
Особенно эта задача актуальна для России, где психоанализ все еще дергается в родовых путях и пытается родиться на свет. И нуждается в «штекелевских психоаналитиках» для своего структурирования, наполнения интепретационным содержанием и для обобщения уже накопленного опыта.

P.S. Забыл сказать, что у Штекеля свой анализ проходил и Карл Густав Юнг. Что многое делает понятным…

P.P.S. Ну и в качестве конфетки за прочтение такого малоприятного материала – фотография. На ней мы видим ту самую кушетку Гринсона, на которой Мэрелин проходила свой ежедневный анализ. После которого, в соответствии с его стратегией «выстраивания отношений», она ужинала в кругу его семьи. И, получив и записав подробные инструкции, как ей дожить до следующего вечера, отправлялась домой под присмотром нанятой Гринсоном медсестры…