СТИГМАТЫ ПСИХОАНАЛИЗА



СТИГМАТЫ ПСИХОАНАЛИЗА
Нечто вроде поздравления с юбилеем, полного болезненной ностальгии и радостной надежды

В прошлом году после ремонта и радикального изменения концепции снова открылись двери фрейдовского Музея в Вене, а точнее – Дома Фрейда на Берггассе, 19.
И если раньше это было пространство дидактики – периметр был наполнен стендами с фотографиями, страницами книг и рукописей, а о самом Фрейде напоминали лишь кепка с тростью в прихожей, старый чемодан, да диванчик с парой кресел в комнате ожидания (на них мы сегодня еще присядем), то теперь перед нами – пространство воображения.
Книги и фотографии переместились на небольшие передвижные стенды, а пустые светлые стены стали экранами для проекций нашей общей памяти о подлинном и эталонном психоанализе, о его «первогнезде», которое он вынужденно покинул, но по которому всегда тосковал.
Авторы новой концепции фрейдовского Дома правы – здесь хочется не глазеть и не получать информацию, а просто… Ну да – по возможности просто, тут не нужны изыски и сложности – побыть дома, закрыв глаза и превратив эти светлые и неожиданно маленькие каморки в огромную и доныне расширяющуюся Вселенную психоанализа, порожденную именно здесь взрывным синтезом древнеегипетских, иудейских и античных мифов.

Сегодня у Фрейда юбилей и потому, заглянув без приглашения, по праву старого знакомого, в гости к имениннику, я решил сделать ему детский подарок – да и как иначе можно относиться к человеку, который старше тебя более чем на столетие.
Я зашел в пустую комнату, где когда-то зародилось и жило то чудо, которое мы порою уже обыденно называем «аналитическим процессом», увидел то, что изображено на приложенной к этому тексту фотографии*, прокашлялся, встал на табурет и звонко продекламировал, даже пропел Гимн Любви, попадая в тональность гениальной поэтессы и пронзительной, всегда цепляющей меня за живое, певицы:
Теченье дней, шелестенье лет,
Туман, ветер и дождь.
А в доме событье — страшнее нет:
Из стенки вынули гвоздь.
Туман, и ветер, и шум дождя,
Теченье дней, шелестенье лет,
Мне было довольно, что от гвоздя
Остался маленький след.
Когда же и след от гвоздя исчез
Под кистью старого маляра,
Мне было довольно того, что след
Гвоздя был виден вчера…

И вот снова май, и опять в теплом ветре мы ловим то скрипок плачь, то литавров медь…
А что мы с этого будем иметь – понятно, но уже не важно…
Мы ведь смотрим не вперед, а назад, не вдаль, а вглубь… Он нас так научил…
И даже если под кистью старого маляра эти следы от гвоздя и исчезали из виду на много лет, то мы все равно помнили о том, где он был и зачем…
А то, о чем помнят, то и живет…

На самом деле все ведь так и было.
После бегства Фрейда из Дома, где он прожил без малого полвека, в его квартирах №3 и №4, царил ужас – тут собирали евреев для отправки в концлагеря. А потом, после войны, тут поселились обычные венские обыватели: выбросили весь старый хлам, сделали ремонт, оштукатурили старые стены, побелили потемневшие от сигарного дыма потолки, завезли новую мебель…
Но память о Фрейде и о созданном им Храме психоанализа жила и хранила разрушенное, сделав его более реальным, чем все, что пыталось его из реальности выдавить. Как бы не выглядел в реальности кабинет Фрейда, он так и не стал бывшим: мы всегда помнили каждый его предмет и каждый ракурс: вот тут – рабочее кресло Фрейда с подставкой для ног, слева от него – Кушетка, за нею Печь, стеллаж с фигурками, общающимися с пациентом, и дверь в приемную; перед ним – стеллаж с фигурками, с которыми он сам общался в ходе аналитических сессий, под стеллажом – миска для Жофи, далее – дверь в каморку служанки Паулины (позднее в ней он устроил себе убежище, где «сражался» со своим протезом, стараясь уменьшить причиняемые им боли) и еще одна дверь, через которую пациенты выходили, не встречаясь с теми, кто ожидал на входе; наискосок от рабочего кресла, в противоположном углу – еще пара стеллажей с древностями, а между ними – окно и кресло для отдыха; да мало ли чего там еще – по памяти эту комнату, а точнее – это приалтарное сакральное пространство психоанализа, можно описывать часами. Помнили мы и главный Завет, воплощенный в организации этого пространства: выход из него принципиально не совпадает с входом; иначе тупик, иначе ничего не про-исходит…
Прошло время, и эта память расчистила пространство пока еще пустого Храма, который явно уже перестал быть просто Музеем, хранилищем мертвечины. Здесь появилась жизнь и из нее, из этой памяти, возродились ныне вот эти следы от гвоздей, как незримо, но болезненно, кровоточащие стигматы психоанализа, принесенного здесь в жертву …
Далее, возможно, и сами гвозди встанут на свои места, закрепив старинный ковер над сакральной Кушеткой. И наше изгнание завершится – психоанализ вернется домой.
Как бы намекая на такую возможность Анна Фрейд, узнав об открытии этого музея, распорядилась в 1971 году вернуть в Вену обстановку комнаты ожидания, где фрейдовские пациенты ждали приглашения войти в приемную или в кабинет, а первые психоаналитики по средам обменивались идеями за чашкой кофе и сигарами…
А раз у нас уже есть комната для ожидания, то нам явно есть, чего ожидать.
И значит – у нас есть будущее…
И значит когда-нибудь, в режиме эха на наши вопрошания и призывы, в утешение нашей скорби и на радость нашей надежде, мы снова услышим голос Отца – Создателя нашего мира, который, встав и проводив нас к выходу, чтобы мы не перепутали его со входом, произнесет свою обычную фразу: «Я Вас выслушал… До следующей встречи!». А потом, возможно, добавит, вздохнув: «В моем Храме исцеление производится любовью… И зря вы испугались и сбежали из Дома своего Родителя. Моей любви вы боялись зря, не так я страшно люблю…».

*На фотографии – кусок стены, где крепился ковер, к которому примыкала Кушетка. Директор Музея – Моника Песслер – показывает результат реализации своего замысла: вскрыть спрятанные под штукатуркой следы от гвоздей, на которых этот ковер держался.
Чтобы мы могли, подобно Фоме Неверующему, вложить свои персты в эти явленные нам раны психоанализа.
И убедиться в том, что это не фантазия и не сон. Или точнее – не только сон…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ФРЕЙДОВСКИЕ ФОТО ПО ЧЕТВЕРГАМ...



Захотелось сегодня мне в своем «Живом Журнале» и на привязанной к нему фейсбучной страничке основать новую традицию. Что я и делаю, как обычно с готовностью идя навстречу своим желаниям. В конце каждого месяца, по четвергам, и я при случае объясню – почему именно по четвергам, я буду выкладывать «фрейдовскую фотографию месяца», концентрированно выражающую те эмоциональные оттенки «психоаналитичности», которые я в этом месяце вытаскивал на свет, как причудливых глубоководных обитателей, и более или менее подробно описывал.
Фрейд, как это ни странно, оставил после себя многие и многое сотни фотографий. Большая часть из них, хранящаяся в архиве библиотеки Конгресса США, до сих пор засекречена (!), но те несколько сотен из них, что были оставлены Анной в лондонском семейном архиве, ныне отсканированы и выставлены для публичного ознакомления Лондонским музеем семейства Фрейдов (там все же в равной степени живет память и о Зигмунде Фрейде, и об Анне Фрейд). В коллекции Музея есть множество снимков, которые явным образом требуют исследования и дарят своим исследователям крупицы, а порою и немалые куски, неожиданно нового знания о психоанализе. Они настолько информативны, что Майкл Молнар, научный директор этого Музея, даже целую книгу написал – «Looking through Freud’s Photos» (2014, 209 р.), подробно прокомментировав всего лишь десять из них.
В рамках той позиции, которую я постоянно уговариваю вас тут принять и удерживать по отношению к фрейдовскому наследию: идти от грибов к грибнице, от слов – к выражаемым ими мыслеобразам, а от них – к символизируемым ими переживаниям, фрейдовские фотографии даже более ценны, чем фрейдовские тексты, как бы ни странно это звучало. В них как правило запечатлено именно переживание: наивная восторженность, умиротворенное принятие (это, правда, с ним бывало только при общении с собаками), терпеливое презрение, сдерживаемая ярость, заинтересованная надежда, скрытая боль, уязвленная гордыня, насмешка, скрываемая под улыбкой, и истинная полуулыбка как максимально возможное для него выражение радости (а это – только при общении с детьми). И еще много, многое и многое…

Фрейд в этом плане уникален, его нескрываемый нарциссизм публичен, не скрыт под маской. Если уж его тексты находятся на грани публичной эксгибиции, то его самопрезентация явным образом переходит эту грань. Глядя на фотографии Фрейда, и уж тем более – просматривая немногие сохранившиеся кинопленки, его запечатлевшие, мы всегда можем не просто понять его отношение к происходящему и окружающим, но даже реконструировать тот внутренний монолог, которым он это отношение сопровождает.   Эмоции Фрейда не реактивны, а точнее – они реактивы исключительно интрапсихически. Часто применяя по отношению к БСЗ метафору спрута, одержимого влечениями и протягивающего через нас свои щупальца для их удовлетворения, он научился на каждое из подобного рода щупалец, обнаруженных в себе, одевать соответствующую эмоцию, т.е. подключать телесно-ориентированную форму персональной психзащиты. В этом плане он напоминает актера античного театра, надевающего специфическую «личину» для создания эмоционального фона тому, что он говорит и делает.
Размышляя над этой фрейдовской особенностью, над этой странной моделью его самопрезентации – его обыкновением глядеться в мир как в Зеркало и отражаться в этом Зеркале в определенной роли, воплощающей определенный комплекс эмоций, я пришел к выводу, что речь тут идет не о намеренной игре, а о неодолимой психической особенности, несущей в себе отпечатки младенческого травматизма. Именно поэтому Фрейд был так стеснителен в молодости, предпочитая переписку с гимназическими друзьями личному с ними общению; именно поэтому в свой доаналитический период (до 40-летнего возраста) он мог общаться с особо важными для себя людьми (включая сюда и свидания с невестой) и выступать публично только при условии предварительного принятия дозы кокаина; именно поэтому, создавая психоанализ, он спрятался от пациентов за изголовьем кушетки и откровенно пояснял такую диспозицию тем, что ему не нравится, когда люди видят его лицо.
Да и вправду: какая тут может быть стратегия нейтральности и фрустрационного отзеркаливания, если у тебя и психика, и лицо Протея!
Но зато именно такой и только такой человек смог создать психоанализ и в пассивном и в активно запросе на нечто подобное. Т.е. и как комфортную для себя релаксационную процедуру спонтанной эксгибиции, одновременно и публичной, и интимной; и как методику использования своей эмоциональной нестабильности в присутствии другого человека  как инструмента для понимания (интепретации) и целевого вмешательства.

Подробнее об этом мы еще не раз будем иметь поводы поговорить, обсуждая фрейдовские фотографии.
Начинаю же я эту серию со снимка, в максимальной степени выражающего ответ на вопрос: «А как реально выглядит психоаналитик, когда мы его не видим?». Это фото одно из немногих, где Фрейд не демонстрирует свои эмоции, а спонтанно их выражает. Выражает, на минутку отвернувшись от того «Мира Матерей», в котором вырос и прожил всю свою жизнь. Которому преданно служит и из рук которого принял мучения и Смерть…
Выражает, демонстрируя весь спектр базовых аффектов «психоаналитичности»: творящую этот мир ВИНУ и реактивно порождаемые ею СТРАХ, НАДЕЖДУ и ЗЛОБУ…
Вы спросите: а где же тут надежда со страхом? Да вот же они: надежда на то, что от этого Мира Матерей можно просто отвернуться; и страх того, что этот Мир вдруг и вправду исчезнет, если повернуться к нему спиной.
Ведь никакого другого мира у него нет, не было и уже не будет...


Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ОТ СЛОВ – К ДЕЛУ

Жизнь нынче стала богата впечатлениями и возможно, что мне нужно напомнить читателям о том, что предшествовало этой заключительной части моего «герменевтического расследования».
Даже если это не так, я все же возьму небольшой разбег, больно уж серьезную высоту мне нужно сегодня покорить, предварительно нырнув на опять же рекордную глубину.

Начну вот с чего: в 1926 году в небольшой книге, для лучшего понимания смысла которой Фрейд выбрал подзаголовок «Разговоры с Посторонним», он написал, что в психоанализе ничего не происходит, кроме беседы двух людей друг с другом. Так оно и есть, если смотреть на психоанализ извне, с точки зрения того же Постороннего, подглядывающего за происходящим на психоаналитической сессии, как это одно время практиковалось в Московском институте психоанализа, сквозь зеркало Гезелла.
Подобного рода разъяснение исходит из неоднократно озвученного Фрейдом тезиса о том, что человеку, не имевшему психоаналитического опыта, правду о психоанализе рассказывать бессмысленно, для него у нас приготовлено «три короба придумок», предназначенных для отвлечения внимания о той пропасти, на грани которой мы более или менее успешно балансируем. Оно и вправду успокаивает фрейдовского собеседника: «Вид нашего Постороннего не только свидетельствует теперь о явном облегчении и расслаблении, но и ясно показывает определенное презрение». А как же – тут ведь просто болтовня… Так что Фрейду приходится срочно выходить из вынужденного самоуничижения и искать метафоры для пояснения природы той «магии слова», того «колдовства», на которых реально основан психоанализ. Находит он их, как обычно, у Шекспира и у Гёте.

Это знаменитый диалог Гамлета и Полония:
Полоний. Что читаете, милорд?
Гамлет. Слова, слова, слова…
Полоний. А в чем там дело, милорд?
Гамлет. Между кем и кем?.. (Пер. Б.Пастернака)
Вот именно, мне вот тоже интересно – между кем и кем напряжена энергетика «дела», порождающего слова?

Это и издевка Мефистофеля над «всесилием слов», которую, по мнению Фрейда, «вряд ли когда забудет хотя бы один немец»:
Студент
                                                     Да, но словам
                       Ведь соответствуют понятья.
Мефистофель
                       Зачем в них углубляться вам?
                       Совсем ненужное занятье.
                       Бессодержательную речь
                       Всегда легко в слова облечь.
                       Из голых слов, ярясь и споря,
                       Возводят здания теорий… (Пер. Б.Пастернака)
И тут хороший вопрос: а какова альтернатива «бессодержательным речам» и «голым словам»? Во что слова должны быть «одеты», чтобы придать речи содержательность?

Сам же Фрейд, и подспудно, и явно (скажем – в заключительных строках «Тотема и табу») следовал не цинизму Мефистофеля, а мудрому завету доктора Фауста, озвученному им в процессе перевода начальный строк Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»:
Фауст
                 "В начале было Слово". С первых строк
                  Загадка. Так ли понял я намек?
                  Ведь я так высоко не ставлю слова,
                  Чтоб думать, что оно всему основа.
                  "В начале мысль была". Вот перевод.
                  Он ближе этот стих передает.
                  Подумаю, однако, чтобы сразу
                  Не погубить работы первой фразой.
                  Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?
                  "Была в начале сила". Вот в чем суть.
                  Но после небольшого колебанья
                   Я отклоняю это толкованье.
                  Я был опять, как вижу, с толку сбит:
                  "В начале было дело", -  стих гласит. (Пер. Б.Пастернака)

Вот, отсюда, как от Печки, мы и начнем сегодня двигаться к завершению нашего «герменевтического расследования». В начале было дело, учат нас Гёте и Фрейд, сначала было некое реальное событие, которое и запускает, как камень, брошенный в воду, реактивные импульсы, волнами от него идущие и порождающие все новые и все более отдаленные от первичного события его последствия, накладывающиеся друг на друга, видоизменяющиеся, в свою очередь воздействующие на реальность и изменяющие ее, несущие в себе отдаленную память о первичном воздействии, но уже ничем его не напоминающие.
Так и вся «вселенная психоанализа» возникла в результате своего рода «Большого взрыва» – опыта соприкосновения с БСЗ (в юнгианстве такое называют «нуминозным опытом») сорокалетнего венского врача. Этот опыт, отразившись в его сновидениях, не стал основой для психотического разрушения психики только благодаря тому, что этот человек, Зигмунд Фрейд, сумел подчинить свою психику и свою жизнь этому опыту, фактически – смог умереть в своем предшествующем состоянии робкого и зависимого неудачника, терзаемого мечтами о компенсаторном величии и заглушающего все возрастающими дозами кокаина свои фобии, навязчивости, невралгические боли психосоматического характера и депрессивные состояния; и смог возродиться в совершенно ином телесном и психическом состоянии, буквально за пару лет превратившись из «маменькиного сынка», из неуверенного в себе молодого человека, нуждающегося в постоянной внешней опеке и наставлении, в мощного Старца, отца психоанализа (это свое родительство он неоднократно сравнивал с рождением Зевсом дочери Афины из собственно головы; понятнее эта метафора становится, если вспомнить, что «психоанализ» по-немецки – женского рода), тотемного вождя избранного им народа.
По горячим следам пережитого он написал свою «духовную автобиографию» – книгу «Толкование сновидений», которую вполне можно было бы снабдить таким вот подзаголовком: «Что со мною произошло, одарив меня «психоаналитичностью» и принудив меня стать психоаналитиком, и как мой опыт может быть относительно безопасно повторен».
Итак, вся «вселенная психоанализа» выросла из деятельного развертывания разового нуминозного импульса, совокупность первоначальных реакций на который – сновидческих и когнитивных – описана в «Толковании сновидений». Все сложное здание этой книги, в свою очередь, базируется, как на краеугольном камне, на «сновидении об инъекции Ирме» как на «главном сне психоанализа», переживание и истолкование которого Фредом породило всю эту книгу, а в итоге – и весь «психоаналитический проект». А в этом сновидении я выделил тот небольшой отрывок из его описания сновидцем, который мы тут с вами и анализируем. Выделил, не опираясь на чье-то авторитетное мнение (в психоанализе, кстати, вообще не бывает авторитетов; как не бывает их, скажем, в снови́дении или же любом ином измененном состоянии психики), а сугубо интуитивно, по принципу: «холодно» - «теплее» - «тепло» - «горячо». Над этим нашим общим первичным сновидением все мы более или менее длительно медитируем, примеряя его на себя и оценивая послевкусие такой примерки. Я тоже этим занимался, время от времени, на протяжении последних трех с половиной десятилетий (вот только сейчас прикинул и поразился, как быстро пролетели эти годы!). И вот только сейчас сумел нащупать на этой горной граде тот небольшой кратер, где горячая лава БСЗ буквально опаляет жаром и где как раз и таится проход в искомое нами «подземное царство» («Обитель Матерей»).
Наша задача теперь – совершить нечто прямо противоположное тому, что в этой же точке совершил Зигмунд Фрейд. Движимый неким неодолимым влечением (а точнее – влекомый некоей неодолимой волей «желания по поводу себя», т.е. желания, где он сам выступал не субъектом, а объектом; позднее он назовет это «первичными позывами психики»), он защитно привязал аффективные переживания, возникающие у него по этому поводу, к образам своего непосредственного окружения (много, кстати, узнав при этом интересного о реальных чувствах, им питаемых к родным, друзьям и коллегам). А затем выстроил вокруг этих травматических переживаний многоуровневую вербальную защиту из интерпретаций, концептов и связывающих их друг с другом объяснительных моделей. Которые далее уже могли быть откорректированы и подогнаны под конкретику решаемых концептуальных или практических задач. Вот, кстати, как сам Фрейд пытается донести природу этой текучей и принципиально незавершимой задачи построения «знания о БСЗ» до своего собеседника-Постороннего: «Если я хочу быть до конца понятым Вами, то тогда я, наверное, должен представить Вам ту часть психологического учения, которая неизвестна или еще недостаточно оценена по заслугам вне аналитического круга... Мы разрабатывали ее очень медленно, подолгу сражаясь за каждую частичку, непрерывно модифицируя нашу теорию в постоянном контакте с реальностью, пока она, в конце концов, не приобрела ту форму, в которой она, по-видимому, вполне подходит для наших целей. Всего лишь несколько лет назад я вынужден был бы излагать это учение другими словами. Естественно, что я не могу ручаться за то, что сегодняшняя форма выражения останется неизменной… Но в том виде, в каком сейчас находится наше учение, оно является именно тем, что мы имеем…».
Тут очень важно оценить главное фрейдовское признание (а «Разговоры с Посторонним» - это одна из самых откровенных его книг о психоанализе): мы, находясь в постоянном контакте с Реальным и наблюдая соприкосновения с Ним у своих подопечных, пропуская через аналитическую процедуру поток «подлинно реального психического», фиксируем этот постоянно обновляющийся опыт все время обновляющимся набором «новых слов», надстраивая их над теми «другими словами», которые уже свое отработали и стали не актуальными.
Сам Фрейд многократно производил по отношению к психоанализу эту процедуру его «изложения новыми словами»; в трех блоках «лекций», в двух блоках метапсихологических работ, и даже в посмертно изданном «Абрисе психоанализа». И это были совсем не «голые слова», не голословные утверждения, хотя основывались они, если честно, всего лишь на текучем и постоянно обновляемом опыте сингулярности, т.е. уникального в своей единичности и принципиально неповторимого опыта. Но в основе этих «новых слов» лежал все тот же его «первичный опыт» рождения психоаналитичности как переживания, с которым все эти слова коррелировали и который они каждый раз по-новому, но в целом единообразно описывали.
Но он ни разу не решился на то, чем мы с вами тут пытаемся заниматься, а именно – на возвращение к истоку психоаналитичности и высвобождение из-под нагромождения слов того первичного переживания, которое эту «машину по производству слов» и привело некогда в движение. И это понятно: для Фрейда такое оборачивание вспять и исследовательское проникновение в зону «по ту сторону психоанализа» было нежелательно: и по причине того, что такой опыт был чреват еще одной и явно ему не нужной радикальной личностной трансформацией (хотя я на его месте рискнул бы – возможно при этом удалось бы купировать репрессивность материнского комплекса, выскользнуть из-под ударов по оральной зоне как наказания за фантазийное матереубийство, которые так мучали его и в итоге свели в могилу); и в связи с тем, что таящиеся там переживания он уже проработал (по крайней мере – к 1925-26 годам, когда он резко изменил свое отношение к Смерти, сумев по достоинству и с достоинством оценить ее дары).
А вот для любого адепта, входящего в мир психоанализа «через Фрейда» (а другого входа тут просто нет и быть не может), такое проникновение в жерло «психоаналитического вулкана» весьма желательно. По крайней мере альтернативой ему является то, что я бы назвал «навязчивым словоблудием», заменяющим собой реальное «дело», реальное «событие» обретения «психоаналитичности». Проблема тут только в том, что в условиях прерывания цепочки «филиации» такое дело становится не только сложным, но и опасным.
Тут ведь нужен спутник – условный «Вергилий», или говоря более живыми метафорами – условный «Сталкер», облеченный опытом того самого переживания, которое предстоит пережить адепту, и опытом той трансформации, которая этим переживанием запускается. Найти такого спутника среди сонма нынешних «тренинговых аналитиков» разного рода психоаналитических и околопсихоаналитических сообществ почти нереально; так что приходится действовать «по старинке» и отправляться в «первичное психоаналитическое погружение» в компании все того же Зигмунда Фрейда. А точнее – с его главной Книгой подмышкой.

Вот мы и вернулись к этой Книге, к ее «главному сновидению» и к тому отрывку из него, который я выбрал для герменевтического экзерсиса:
  «M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».
Получив в прошлой части этой публикации далеко не полный, но достаточный для дальнейшей работы «расклад» тех «слов – железнодорожный стрелок», которыми Фрейд как обычно насытил свой рассказ о сновидческом опыте, вы очевидно воскликнули: как тут все сложно, многовариантно и запутано!
Да, это так, но может ли быть иначе? Ведь никаким иным способом «психоаналитические впечатления» (как описал свой первичный опыт Фрейд в предисловии к «Абрису психоанализа») и не опишешь. Не случайно по итогам своего творчества Фрейд был отмечен профессиональной наградой не как врач и не как ученый, а как писатель. А в творениях художников слова всё всегда сложно, метафорично и многозначно.
Но как раз сама эта сложность и взывает к простоте.
Все у нас тут усложнилось потому, что мы отгородились словарями от реального смысла сказанного, вместо того, чтобы просто услышать сновидца, пойти напрямую (unmittelbar) от фрейдовских слов к фрейдовским переживаниям, сопереживание которым и которых и есть ключ к двери в психоанализ. Мы кружим какими-то окольными путями, «накручиваем эпициклы», как сказали бы древние астрономы, совмещавшие птолемеевский геоцентризм с реальными наблюдаемыми траекториями небесных тел. Все это сложности демонстрируют, что мы отдаляемся от подлинности, от живого опыта, подгоняя его под шаблоны его «понимания». В данном случае – под языковые шаблоны и шаблоны перевода.
Но что же делать? Как нам упростить наш результат, т.е. как максимальным образом приблизиться к изначальному переживанию сновидца, а точнее – к его желанию, породившему это переживание?
Деятельный ответ на эти вопросы напрашивается сам собой: следует отойти от лингвистического соответствия и перейти к соответствию эмоциональному. Образно говоря, нам не нужно по словарям искать соответствия между словами или словосочетаниями, выкрикиваемыми немцем и русским в ситуации падения на их ногу тяжелого чугунного радиатора. Они звучат по-разному, но эмоционально всегда совпадают.
Формула такого перевода проста: тожественность аффекта (эмоционального переживания) ставится во главу угла, а затем облекается в слова с опорой на те возможности, который Фрейд для этого нам предоставил многозначностью и многосмысленностью используемых им слов и словесных конструкций.
Я попробовал это сделать, подключив ресурсы русского языка, соответствующие фрейдовским лингвистическим конструкциям, и используя те нюансы смыслов использованных им слов, которыми в силу их «маргинальности» пренебрегли те, кто переводил этот отрывок ранее.
И вот что у меня получилось:
«М. говорит: Вот уж точно – зараза! Тут уже ничего не поделаешь, но авось все же пронесет… И мы все сразу просекаем – что это за зараза такая и откуда взялся такой гнилой замес…».

Всё – Бинго! Теперь у нас всё «срослось», все смыслы в одной корзинке, ничего не просыпалось. А «корзинка» эта – сгущенное, можно даже сказать запрессованное, в этих двух фразах (и «размазанное» по всему пространству этого сновидения) эмоциональное переживание: смесь беспокойства (обильно приправленного отчаянием), бесшабашной надежды на избавление от напасти и злорадного поиска виновника произошедшего…
Кстати этот виновник – потенциальный «козел опущения» – не заставляет себя долго искать. Уже в следующей фразе мы узнаем, что это именно «доктор Отто», т.е. домашний врач семейства Фрейдов Оскар Рие, виноват в инъекции нестерильным шприцом, занесшим смертельно опасную «заразу» в лоно фрейдовской жены, очередная беременность которой угрожает ей смертью. Ну и доктор Флисс, само собой, тоже виновен (против него свидетельствует реальный прототип «Ирмы» – Эмма Экштейн, которая чуть не погибла от процедуры, проведенной с нею именно Флиссом и основанной на его назальных этиологических фантазиях). В данном же случае его вина все та же – в авторстве очередных завиральных идей, в которые Фрейд поверил как в Святое писание. И как видно зря, по крайней мере в той части нумерологических открытий своего берлинского друга, которые касались календарного метода предохранения от нежелательной беременности.
Итак, из-под груды мертвых слов мы вытащили нечто живое и потому продуктивное: триаду СТРАХА, НАДЕЖДЫ и ЗЛОБЫ.
Вот она – та Троица запредельно взрывных аффектов, которая вывернула наизнанку психику сорокалетнего венского врача с уже солидной практикой, главы большого семейства, человека вполне состоявшегося и в определенной мере даже вполне состоятельного (ведь его злоба, обобщенно выплеснутая во сне на брата Александра и Иосифа Брейера, был связан именно с финансовым унижением – они отказались от погашения им тех денежных сумм, которыми они его ссужали в годы его полунищего прозябания). Вывернула наизнанку, предъявила ему его «психическое исподнее» и указала на главный стрежень, лежащий в основании этой триады и убивающий его своим ядом, порождающий всего симптомы и все его жизненные неудачи.
И это, конечно же, ВИНА… Вина, проработав которую в своем самоанализе и выплеснув результаты этой работы в текст своей Книги, Фрейд преобразился и телесно и ментально.
Что это за вина? Тут разговор долгий, но предварительно замечу, что подробный анализ всего массива материалов, приведенных в «Толковании сновидений» (рассказов о сновидениях, их истолкований и концептуальной проработки последних), показывает, что это вина «материубийцы», проявление базового травматического узла психики Фрейда, его «комплекса Ореста», из которого вырос весь психоанализ как его ментальная и деятельная компенсация.
Не нравится? – спрошу я тут коллег-психоаналитиков. Понимаю, ведь казалось бы – кому такое может понравиться? Но отвечу на возможное ваше возмущение только одним замечанием: такое может не понравиться только человеку, чуждому психоаналитичности, Чужому среди Своих, или, как сам Фрейд таких называл – Постороннему (Unparteischen).
Одержимость страхом, надеждой и злобой, питаемых неосознаваемой виной,  является своего рода «камертоном психоаналитичности», на который люди, чувствующие свою конгениальность этому эмоциональному ядру психоанализа, настраивают на него свои души и становятся психоаналитиками.
Это наш главный «шибболет», наше «прокрустово ложе» первичного притяжения и отбора.

Но что же делать, если звук этого камертона не вызывает душевного резонанса? Но глубины человеческой психики все равно манят и как место работы, и как убежище «по жизни»?
Мой совет: пробовать настроиться под другие камертоны, которыми калибруют и гармонизируют души, превращая из в рабочие инструменты, в других, порою не менее солидных и знаменитых оркестрах.
Скажем, у братьев наших меньших юнгианцев, «оркестр» которых организовал тогда еще начинающий дирижер фрейдовской школы, подававший большие надежды, но обнаруживший в самом начале своей карьеры диссонанс с «психоаналитическим звучанием», есть своя триада аффективной настройки. И там нет, скажем, нашей злобности, сопряженной, если ее подробно анализировать, с манией преследования, с комплексом инаковости и гонимости, а в самом ее основании – с чувством вины, требующим перманентного искупления и/или оборачивания в злобную агрессивность. Злобы там нет, но есть и Страх, и Надежда, и порождающая их Вина… А злобу в юнгианской Троице заменяет Любовь, что на самом деле не столь уж и благостно, как может показаться на первый взгляд.
Но это уже совсем другая история…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»... ЧАСТЬ ВТОРАЯ



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: ОТРАВА И ЗАРАЗА В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Для продолжения, а по сути – для начала герменевтического разбора избранного мною небольшого отрывка из «главного сна» фрейдовского «Толкования сновидений», нам придется вспомнить важное место из первой части этого моего «лингвистического расследования».

Для простоты просто процитирую нужные для дальнейшего продвижения абзацы:
«Тексты Фрейда – это перевод языка БСЗ-го на человеческий язык, превращение результирующих переживания мыслеобразов в слова, в рассказ о том, что принципиально невыразимо в речи или в тексте [добавлю здесь пояснение: рассказ о невыразимом всегда содержательно ложен, ибо основан на фантазии, но формально весьма информативен в силу той своей символичности, о которой речь пойдет далее].
И потому каждое (без малейшего преувеличения!) слово или же словосочетание во фрейдовских текстах символично [здесь я имею в виду именно «тексты сновидений»; я уверен в универсальности этого утверждения, но не хочу отвлекаться на ее обоснование], причем символично аж четырежды:
•   через многозначность слов немецкого языка (Фрейд называл это феноменом «железнодорожной стрелки»);
•   через личную фрейдовскую «вербальную символику» (в каком контексте читал, слышал, говорил);
•   через фонетическое звучание этих слов;
•   через привязку слов (чаще – словосочетаний), позаимствованных Фрейдом в режиме скрытого цитирования у своих литературных кумиров, чаще всего – у Гёте, к памятным ему наизусть фрагментам их культовых сочинений.
Если же мы вбираем в себя фрейдовские слова не напрямую, а в переводе, то сюда следует прибавить еще пару пунктов:


  • особенности психической организации и аналитического опыта переводчика;

  • смысловой и фонетической символизм, привносимый в контекст фрейдовских текстов иным языком их выражения».


Легко заметить, что помимо второго и пятого из этих уровней символического истолкования смыслов фрейдовских текстов (а этот второй уровень – и только его – Фрейд подробным образом раскрывает перед нами в своих интерпретациях, ну а пятый – это предмет отдельного исследования, специфичного в каждой культурно-языковой зоне психоаналитической активности) все остальные его уровни универсальны, интерсубъективны и потому – могут быть инструментально использованы вне контекста самого «первоисточника».
И потому этот многогранный и многоуровневый ребус, составленный для нас Фрейдом, решение которого (как ответ на загадку Сфинкс) является условием прохода в пространство психоанализа, в принципе вполне может быть разгадан. А точнее – мы вполне можем заняться его разгадыванием. Ведь здесь продуктивен не результат, коих может быть бесчисленное множество – и все «правильные», а сам процесс…

Вот как сам Фрейд в «Толковании сновидений» описывает подобного рода работу (в переводе А.Боковикова):
«Мысли и содержание сновидений предстают перед нами как два изображения одного и того же содержания на двух разных языках, или, лучше сказать, содержание сновидения представляется нам переносом мыслей сновидения в другой способ выражения, знаки и законы соединения которого мы сможем понять, сравнив оригинал с переводом. Мысли сновидения становятся нам сразу понятны, как только мы их узнаем. Содержание сновидения представлено, так сказать, языком образов, отдельные знаки которого должны быть перенесены в язык мыслей сновидения. Мы, очевидно, впали бы в заблуждение, если бы захотели читать эти знаки по их образному значению, а не по взаимосвязи знаков. Представим себе, что передо мною ребус: дом, на крыше которого лодка, потом отдельные буквы, затем бегущий человек, возле головы которого нарисован апостроф, и т. п. Я мог бы тут впасть в критику, объявив бессмысленной и эту композицию, и ее отдельные элементы. Лодку не ставят на крышу дома, а человек без головы не может бегать; кроме того, человек на картинке выше дома, а если вся она должна изображать ландшафт, то при чем тут буквы, которых не бывает в природе. Правильное понимание ребуса получается, очевидно, только тогда, когда я не предъявляю подобных претензий к целому и к его отдельным частям, а попытаюсь заменить каждый образ слогом или словом, находящимся в каком-либо взаимоотношении с изображенным предметом. Слова, получаемые при этом, уже не бессмысленны, — в результате получается прекраснейшее и глубокомысленное поэтическое изречение. Таким же ребусом является и сновидение, и наши предшественники в области толкования сновидений впадали в ошибку, рассматривая этот ребус как рисовальную композицию. В качестве таковой он казался им бессмысленным и ничего не стоящим».

Вы тут можете воскликнуть – а причем тут сновидения и, соответственно, к чему нам эта фрейдовская цитата о сновидении как ребусе? Мы ведь имеем только текст, рассказ о сновидческом опыте, а точнее – о его осознаваемом «послевкусии», который и читаем, работая с нарративом как с исключительно словесной конструкцией. А сам этот опыт для нас недоступен; как принципиально, будучи трансцендентным процессом, запредельным сознанию и потому невыразимым в языке, так и оперативно, в силу того, что сам сновидец давно мертв и мы не можем использовать для расшифровки «сновидческого послания» его регрессивные реакции и продуцируемые ими инсайты.
Что ж, тут вы и правы, и не правы…
Для нашего герменевтического расследования эта цитата очень важна, ведь тут Фрейд демонстрирует нам процедуру, можно даже сказать – шифровальный алгоритм, посредством которой он перерабатывал сновидение в текст, в «глубокомысленное изречение», и тем самым утаивал от нас (или – прятал для нас, тут уж все от нас зависит) нечто столь важное, что столкновение с этим «Нечто» кардинально изменило его как внешне, так и «внутренне», вытолкнуло его на орбиту нового знания, новой профессии и новой судьбы, излечило от многочисленных психотических атак и разнообразных психосоматических приступов, которые он «лечил» все нарастающими дозами кокаина (все это мы знаем по его письмам Флиссу 1894-95 годов), избавило от привычки к наркотику и даже спасло его от смерти.
Про последнее расскажу подробнее, об этом не все как правило знают. Одержимый нумерологией и обладавший феноменальным суггестивным даром единственный на период написания «Толкования сновидений» (а пожалуй, что и вообще единственный) фрейдовский друг Вильгельм Флисс убедил Фрейда в том, что тот умрет в день своего юбилея – 6 мая 1906 года. Так бы и случилось, если бы БСЗ не спасло его, буквально выдавив Флисса из жизненного мира первого психоаналитика, нагрузив образ берлинского друга неодолимым и по большей части неосознаваемым негативизмом. Спасло буквально на пороге трагедии – Фрейд сумел разорвать отношения с Флиссом и, что важнее, разорвать глубочайшую с нему интимно-эмоциональную привязанность буквально на пороге трагедии, летом 1904 года. И это все было очень серьезно. Достаточно вспомнить судьбу Карла Абрахама – одного из самых талантливых психоаналитиков первой волны, ближайшего фрейдовского ученика, главы германского психоаналитического сообщества и члена Секретного комитета (своего рода психоаналитического Политбюро). Он обратился к Флиссу просто как к врачу-отоларингологу, а в итоге получил такое же «мортальное предсказание». Флисс убедил Абрахама в том, что тот умрет на Рождество 1925 года. Так и случилось, в этот день – 25 декабря 1925 года – он действительно умер от аутоиммунной реакции на легочную инфекции (как нам сегодня это знакомо), а ведь ему и 50 лет еще не было.

Итак мы можем констатировать, что в основании материала, который Фрейд предоставляет нам как свои «сновидения», лежит очень важный, можно даже сказать – сверхценный, опыт, сопричастность которому для каждого из нас создает те же возможности, которые посредством его переживания приобрел сам Фрейд, став не просто «основоположником психоанализа» (на самом деле, повторюсь, это бессмысленное словосочетание, ведь психоанализ невозможно «основоположить», его можно пройти, трансформационно пережить, а во фрейдовском варианте конкистадора-первопроходца – в него можно неожиданно провалиться, буквально как в пропасть, как в подземелье собственной Души), а его первым «продуктом»  – постаналитическим человеком, носителем психоаналитичности как Раны и как Дара.
Он разгадал загаданные ему ребусы и, зная ответы, написал хитрую книгу-загадку, разгадывание которой и становится условием прохода в психоанализ и как в опыт особым образом организованного самоотношения, интереса к своей Душе и заботы о ней, и как в профессию. Первые сто экземпляров этой книги продавались несколько лет, но практически каждый ее читатель, разгадав ее смысл и использовав ее по реальному ее назначению, приходил к Фрейду чтобы рассказать о своем новом опыте; новом и страшном без разговора о нем с другим человеком, его пережившем. И это были совершенно разные люди:  несколько врачей, пара юристов, музыкант и даже учащийся ремесленного училища. Их собрания по средам во фрейдовской приемной, их разговоры за кофе и сигарами о пережитом опыте и полученных в нем откровениях, как раз и породили психоанализ как «знание о БСЗ», т.е. нечто явно невозможное, но уже вполне реальное. И породили психоаналитиков как психических клонов Фрейда, как людей, психика которых (подобно музыкальному инструменту на звук камертона)  в своей бессознательной части была настроена на его сновидения, а в своей сознательной части – на авторитет его суждений (они на Средах так и общались: сначала все по кругу высказывали свои предположения по обсуждаемому вопросу, а потом Фрейд озвучивал правильное суждение, на которое ом следовало ментально перенастроиться).
Исключением из этого процесса рождения первых психоаналитиков через опыт сопереживания фрейдовских снов был только К.Г.Юнг, который самостоятельно, без фрейдовского камертона, соприкоснулся с БСЗ в опыте снови́дения. Именно поэтому при первой встрече они 14 часов взахлеб рассказывали друг другу свои сновидения; и именно поэтому они в итоге расстались. И не потому, что двум медведям тесно в одной берлоге, а потому что, реализуя проект переноса в область знания и практики модель сновидческой активности психики и ее сновидческой же трансформации, ты как во сне общаешься лишь с собой, со своими психическими клонами. Если это не так, если в организуемый тобою сон наяву вторгается «чужеродный сновидец», то иллюзия рушится, а Зеркало Тролля разбивается на осколки. Так что Юнгу и вправду лучше было уйти в свой сон. Как ушел в свой сон, кстати говоря, и самый первый анализанд Фрейда – Вильгельм Штекель; и даже собственную книгу «Толкование сновидений» написал. Но это уже совсем другая история…     

Понимая это, Фрейд и придумал «филиацию» (в переводе – «усыновление») как процедуру преемственности «психоаналитического клонирования». Психоаналитиком можно было стать (т.е. быть принятым в то или иное психоаналитическое сообщество) только имея подтверждение от самого Фрейда или от его непосредственных учеников («первичных клонов» как эталонов «психоаналитичности»; самые эталонные из них стали членами Секретного Комитета). А подтверждение это рождалось в общении, причем не обязательно на кушетке: с некоторыми из самых близких своих учеников – Ранком и с Ференци – Фрейд, скажем, гулял по рингу, некоторых, как Теодора Райка к примеру, «усыновлял», принимая в свой сон, после единичного разговора о прочитанных книгах. Так рождался тренинговый психоанализ; но в процессе его последующей формализации цепочка «филиации» – увы! – прервалась (последним ее рецидивом был анализ у Теодора Райка и Пауля Федерна, пройденный Анхелем Гармой, в свою очередь породившим латиноамериканский психоанализ). И потому теперь нам приходится входить в психоанализ по изначальной модели: не общаясь, продолжая цепочку целевого клонирования с живым носителем фрейдовского сновидческого опыта, а самостоятельно работать с его книгой-загадкой, каждый раз заново пробуждая в себе психоаналитичность. Причем именно «пробуждая» как комплексное реактивное «послевкусие» сопричастности его опыту сновидческого соприкосновения с БСЗ.
Филиация же ныне просто невозможна, ведь фрейдовским подобного рода путь в психоанализ является только в процессе его освоения, реализуемого всегда под одним и тем же лозунгом «Назад к Фрейду!». Передача же освоенного, проводимая по линии «тренинга» и фиксируемая в виде «школы», неизбежно отдаляет этот первичный опыт от его фрейдовского оригинала. В этом плане очень точны слова Жака Лакана, на склоне своих лет распустившего свою «школу», на последнем в его жизни венесуэльском семинаре: «Я вижу, как вы становитесь лаканистами, но сам я жил и умру фрейдистом!».

Поэтому, имея теперь единственный путь в психоанализ – через Книгу, через освоение в режиме сопереживания и со-снови́дения фрейдовского «Толкования сновидений», мы нуждаемся в достоверно герменевтической процедуре, образчик применения которой я вам здесь как раз и демонстрирую.
Проблема тут только в том, что нам, читателям «Толкования сновидений», явленный автору «ребус» (т.е. зафиксированный в мыслеобразах результат переживаниям им серии «больших снов») надо не разгадывать, двигаясь от показанных нам образов к выражающим их словам и составленным из них «глубокомысленным изречениям», которыми автор до предела перенасыщенности наполнил седьмую главу своей книги, а напротив – идти от фрейдовских слов (т.е. его рассказа о сновидческом опыте в том виде, в каком он стал доступен его памяти) в «обратном направлении», т.е. к образам его сновидений и тем желаниям, которые порождали эти образы и наполняли их сновидческое восприятие эмоциями. Причем речь тут, как в любом «большом сне», идет не о желаниях самого Фрейда, а о желаниях этого уже упомянутого мною выше «Нечто» (так, кстати, часто и переводят фрейдовское «Оно») по поводу Фрейда.
Таким образом задача психоаналитической герменевтики по отношению к фрейдовскому «Толкованию сновидений» - реконструировать изначальный вид его сновидческого опыта, его «авторский замысел» как сосредоточение того, что Фрейд несколько странно называл «мыслями БСЗ-го». Причем автором этого «замысла», повторяю, был отнюдь не сам Зигмунд Фрейд, который в данном случае выступал в роли медиума, получившего и передавшего далее своего рода «скрижали с посланием от БСЗ» (повторив культурную миссию Моисея, ставшего героем нескольких фрейдовских исследований). Что он и делает, делясь заодно с нами своими подходами к его, этого послания, истолкованию. Понимая это, я и поместил выше слово «сновидение» в кавычки там, где писал о фрейдовских «сновидениях». Ведь в «Толковании сновидений» нет никаких сновидений – ни фрейдовских, ни чьих-либо еще. Нет, потому что и быть не может. А есть только слова, слова, слова…
А нам нужно, расчленяя (анализируя) себя и общаясь с собой посредством этой мистической книги (а в ней и вправду заключено множество мистического, т.е. намекающего на тайны, доступные посвященным и на магические возможности, даруемые тем, кто в эти тайны проникнет), эти слова расшифровать, подвергнув их герменевтическому анализу, и по итогам этой дешифровки реконструировать спрятанное там сокровище, которое сам Фрейд чаще всего метафорически обозначал как «Ключ от обители Матерей», заимствуя эту метафору, как обычно, из «Фауста» Гёте.
Это сокровище там, в этой сновидческой серии, было спрятано и от самого сновидца, т.е. Зигмунда Фрейда. Но он, используя все четыре компонента символического анализа сновидческих новелл, разгадал этот ребус и расшифровал спрятанное в нем послание. Расшифровал явно правильно, судя по тому чудесному преображению, которое с ним произошло, и по тем практически волшебным возможностям, которыми он начал практически пользоваться (не случайно же он как-то назвал психоанализ «колдовством, длительный характер которого не позволяет ему выглядеть чудом»). Нашел, расшифровал и снова перепрятал (именно поэтому, кстати, так продуктивно бродить по страницам «Толкования сновидений», используя метафоры из «Острова сокровищ», что мы и делали в прошлом году с участниками тренинга «На кушетке у фрейдовских текстов», двигаясь к перепрятанному Сокровищу по указателям из скелетов виртуальных Мертвецов).
Но при этом Фрейд оставил и нам шанс найти это Сокровище и, пережив лично тот же опыт соприкосновения с БСЗ, который был пережит им, подобно ему обрести психоаналитичность как совокупность травматических последствий переживания этого опыта и как посттравматическую защиту от него в режиме навязчивого к нему возвращения.
Тут важно то, что я выделил жирным шрифтов в прошлом абзаце: нам нужно этот фрейдовский опыт не понять, а именно пережить… А для этого нам его слова следует трансформировать в переживания.

Давайте теперь вернемся к тем словам, которые я предложил для нашего «герменевтического исследования»:
«M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».

В сторону канонического английского перевода и переводов на русский, бытующих в разного рода отечественных изданиях «Толкования сновидений», мы, как я уже писал, даже оглядываться не станем. Там нет никакой «подоплеки», не говоря уже об «изнанке».
А вот в немецком оригинале, как и везде во фрейдовских текстах, немало тех самых «слов», в которых мы нуждаемся для того, чтобы выразить желания того «Великого немого», с которым мы соприкасаемся во сне и в психоанализе.
Причем все эти необычные и многослойные по смыслу слова («слова – железнодорожные стрелки» по любимой фрейдовской метафоре) в данном отрывке – почти исключительно глаголы и отглагольные лингвистические конструкции. Что неудивительно для немецкого языка, где в ударном окончании любой фразы всегда ставится глагол.

Давайте вкратце по ним пройдемся:
- macht nichts; тут идиома «не иметь значения»/«ничего не значить» накладывается на буквальный смысл «ничего не делать»; тут же фигурирует и «macht» как «сила», «мощь» и «власть», в данном случае отрицаемые, переводимые в статус бессилия и немочи; где-то радом – за «кадром» –  звучит и «nichts zu macht», т.е. «ничего не поделаешь»;
- hinzukommen; тут говорится о чем-то, что не просто «будет», как в русском переводе, и не просто «последует во времени» («supervene», как в английском переводе), а о том, что «добавляется» или «присоединяется», причем в пассивном режиме; точный же перевод тут как раз не требует никаких дополнительных усложнений и «наворотов»: «Быть добавленным».
- ausscheiden; тут вроде все просто, ведь «ausscheidung» – это стандартный медицинский термин (поэтому он и звучит из уст «доктора М.» на данном сновидческом консилиуме), обозначающий любое выделение; но перед нами глагол и все опять усложняется, ведь он выражает целый спектр (развилку) процессуальных смыслов – от «выбывания», «исключения», «отсеивания» и даже «выхода на пенсию» до «отпадания», «оставления» и «отделения».
- rührt,(«rühren») – «мешать», «помешивать»,  «трогать», «затрагивать»,  «затронуть», «разжалобить»; Ruhr, кстати, по-немецки опять же«дизентерия», а Rührig – это нечто подвижное и живое.
Добавим сюда Infektion как «заразу», Gift как «отраву» и unmittelbar как «сразу», «напрямую», «без посредников», и у нас получится ответ на загаданную здесь Фрейдом загадку.

Четкую калибровку этому ответу может придать использование всех четырех инструментов из описанного мною выше арсенала символического исследования фрейдовских текстов, не выходящего за пределы поля немецкого языка. Но для меня, не являющегося его носителем, третий и четвертый инструменты (т.е. учет всего спектра связей используемых Фрейдом слов и словосочетаний по их звучанию (разве что явно звучит «двойка» в слове «сомнение» – Zweifel, а также – всего набора немецкоязычных литературных метафор, к ним ассоциативно привязанных) явным образом недоступны. Но зато мне доступен русский язык во всей его полноте, многосмысленности, многозвучности и культуральной ассоциативности.
Так что у меня получился очень яркий и весьма мощный по эффекту его переживания (и прежде всего – его отрицания) вариант «реального перевода» этого отрывка на русский язык. Который позволил выделить из него как базовое переживание, толкнувшее Фрейда в пропасть психоанализа, так и три порожденные им аффекта, совокупность которых реактивно породила и психоаналитическую теорию и психоаналитическую практику.
Ну а пятый пункт («особенности психической организации и аналитического опыта переводчика») я, таким переводчиком в данном случае и являясь, проработаю, пожалуй, не публично. Я не Фрейд, у меня нет амбиций его уровня и потому мне не нужно тут устраивать сеансы психоаналитической эксгибиции для создания личностной модели для собственного психического клонирования. У меня тут иной призыв: не становитесь мной, а делайте как я, используя фрейдовское наследие в полном объеме заложенных в нем ресурсов и с максимально высоким КПД.

Попробуйте это сделать и вы удивитесь, как это продуктивно для нашей личной психоаналитичности и нашей практики.
А я, чтобы не мешать вам, свой вариант решения этой задачи выложу в следующий раз, в последнем выпуске «Воскресных психоаналитических чтений» весеннего сезона, поскольку весь май планирую посвятить живому общению с группой в проекте «На кушетке у фрейдовских текстов», которое требует от меня полного погружения и не позволяет отвлекаться ни на что иное.

Кстати, я не жду здесь ваших вариантов «реального перевода» и даже комментариев по сути этой задачи. Тут мы явно выходим за рамки публичности в зону «продуктивного молчания». Но если кто захочет написать мне что-то в личном порядке – я буду не то чтобы сильно рад, но явно – доволен.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ФРЕЙД, ФЛИСС И ГЕТЕ… ОТРЫВКИ ИЗ ЕЩЕ ПАРЫ ФРЕЙДОВСКИХ ПИСЕМ



Подготавливая для вас второй и надеюсь – заключительный материал по психоаналитической герменевтике, я кое-что добавил в «чистовик» первой его части, возможно в перспективе предназначенный для печати, в том числе - отрывок из фрейдовского письма к Вильгельму Флиссу, где будущий основоположник психоанализа описывает упомянутую мною привычку к ночным исследовательским бдениям, которые как раз и приведут его (можно даже сказать - принудительно доставят) к порогу психоанализа.
Хотел было и вам, читающим мои опусы в черновом варианте, «с пылу – с жару», отправить этот маленький отрывок из их переписки. А потом подумал, а отправлю-ка я вам эту цитату в контексте своего перевода того письма, в котором она содержится. Это письмо очень интересно, даже забавно, как и все фрейдовские письма к Флиссу, наполненные как юмором и яркими метафорами, так и глубокими мыслями и рассказами об открытиях, а порою и о разочарованиях. Короче – почитайте, раз уж Мари Бонапарт и Джеффри Массон сделали нам всем такой подарок (одна – отказавшись уничтожить эти письма, а он – переведя их на английский и опубликовав; на языке оригинала, кстати, они так до сих пор и не опубликованы).
А тот отрывок, о котором я писал выше, я выделил курсивом…

25 мая 1895 года, Вена
Дорогой Вильгельм,
Ваше письмо доставило мне большое удовольствие и заставило меня снова пожалеть о том, что я переживаю как огромный изъян в моей жизни – о том, что я не могу общаться с Вами никаким иным способом. Прежде всего, позвольте мне объяснить, почему я не переписывался с Вашей «заветной Идой»* после нашей прошлой встречи. Вы не совсем правильно догадались о причинах. Если бы со мной было что-то не так, я бы уже криком кричал. Я чувствую себя в целом неплохо…
В последнее время у меня просто нечеловеческий объем работы, и после десяти-одиннадцати часов работы с неврозами я зачастую физически не способен взять ручку, чтобы немного написать вам; хотя на самом деле у меня очень много есть такого, о чем стоило бы Вам рассказать. Такой человек, как я, не может жить без «конька», без всепоглощающей страсти, без, по словам Шиллера, «персонального тирана». Я его себе нашел и в служении ему не знаю границ. Это – психология, которая всегда была для меня далекой манящей целью и которая теперь, с тех пор как я занялся проблемами неврозов, обрисовывается передо мною в непосредственной близости. Меня изнуряют сейчас два проекта: изучить, какую форму принимает теория психического функционирования, если вводить в исследование количественные параметры, своего рода «экономику нервных сил»; а во-вторых – как в таких исследованиях избавиться от психопатологии с усилением внимания к психологии нормы. Удовлетворительное общее представление о нейропсихотических нарушениях невозможно, на самом деле, составить, если нельзя связать его с четкими предположениями о природе нормальных психических процессов.
В последние недели я каждую свободную минуту посвящаю такой работе; с одиннадцати вечера до двух часов ночи общаюсь со своими фантазиями, истолкованиями и догадками, и останавливаюсь только тогда, когда либо наталкиваюсь на явный абсурд, либо – уже падая от изнеможения; так что у меня не осталось никакого интереса к моим повседневным медицинским занятиям. Пройдет, правда, еще немало времени, прежде чем Вы сможете спросить меня о результатах. Мое чтение сейчас движется в том же направлении. Очень продвинула меня книга W.Jerusalem’а «Die Urteilsfunktion» [Функция суждения]; в ней я обнаружил обоснование двух своих основных идей: что суждение образуется в процессе переноса [психического]в моторную сферу и что внутреннее восприятие не может претендовать на статус «очевидности».
Я получаю огромное удовольствие от работы с неврозами в своей практике. Практически все подтверждается ежедневно, добавляются новые вещи, а уверенность в том, что суть дела у меня в руках, приносит мне явную пользу. У меня есть целый ряд самых необычных наблюдений, о которых я мог бы Вам рассказать, но это невозможно сделать в письме, и в эти спешные дни мои записи слишком фрагментарны, чтобы что-то значить для Вас. Я надеюсь привезти с собой в Берлин достаточно материала, чтобы развлечь Вас и удержать Ваш интерес на все время, пока я буду вашим пациентом…
Брейер ныне неузнаваем. Нельзя не полюбить его снова без всяких оговорок. Он принял всю Вашу назальную [теорию] и обеспечивает Вам высокую репутацию в Вене, точно так же, как он полностью обратился к моей теории сексуальности. Он действительно совсем не тот парень, к которому мы привыкли.
В понедельник мы переедем в Химмель.**
У Эммы Э.*** наконец-то все хорошо, и мне удалось еще раз облегчить ее слабость при ходьбе, которая также снова наступила.
С наилучшими пожеланиями вам и вашей дорогой жене и просьбой не рассматривать последние три недели как прецедент».

*Ида – это жена Флисса, о беременности которой стало известно как раз во время написания Фрейдом этого письма. Чуть позже и сам Фрейд узнает о беременности своей жены Марты, известие о которой породит у него сложную гамму переживаний, сгустившихся в форме знаменитого сновидения «об инъекции Ирме». Сын Флисса Роберт, в будущем – известный американский психоаналитик, и дочь Фрейда Анна родятся в декабре 1895 года.
** Himmel – это улица (в переводе – Небесная) на окраинах Вены, где была расположена та самая вилла Bellevue, которую Фрейд снимал для своей семьи на летний период и именно в которой он и увидел вышеназванный сон. Сейчас на холме, где ранее стояла эта вилла, сгоревшая в ходе Второй мировой войны, стоит памятный знак, на котором написано, что именно здесь в июле 1895 года Фрейду открылась тайна сновидений.
***Эмма Экштейн – пациентка Фрейда и подруга его жены; вошла в раннюю психоаналитическую историю эпизодом, когда Флисс, сделавший ей операцию по прижиганию полости носа (это была его методика лечения невротических больных, своему другу и пациенту Фрейду он сделал шесть таких операций), забыл там марлевый тампон, что привело к нагноению и опасному для жизни кровотечению при хирургическом извлечении тампона. Этот случай стал пусковым механизмом для начала выздоровления Фрейда от «зачарованности» Флиссом, игравшим одно время роль его «как бы психоаналитика, когда психоанализа еще не было» Ряд исследователей полагают, что именно Эмма стала «прототипом» Ирмы в знаменитом фрейдовском сновидении.

В продолжение тем, затрунутых в этом письме, стоит заметить, что в своих «количественных» подходах к психике, обобщенно сформулированных им в так и не опубликованном «Проекте научной психологии», Фрейд разочаровался очень быстро.
Не прошло и трех месяцев, как 16 августа, все из той же виллы Bellevue он пишет Флиссу:
«Мой опыт работы в области психологии оказался очень странным. Вскоре после того, как я поднял тут шум в своем сообщении, призывающим к поздравлениям, и после того, как я вроде бы поднялся на одну из первых вершин, я обнаружил, что столкнулся с новыми трудностями, но без достаточного дыхания для нового восхождения. Так что, быстро собравшись с духом, я отбросил все это в сторону и убеждаю себя, что меня это больше нисколько не интересует. Мне очень неловко думать, что придется Вам об этом подробно рассказывать. Если бы я видел вас хотя бы раз в месяц, мне бы не пришлось тратить на это время в сентябре. Что ж, пусть будет так, я об этом расскажу при нашей встрече, раз уж Вы на этом настаиваете…
Мой «отряд»* здесь на отдыхе вполне преуспевает… Жена, в силу обстоятельств, несколько неподвижна, но в целом весела. Недавно мой сын Оливер удачно продемонстрировал свою способность концентрироваться на будущем. Восторженная тетя спросила его: «Оли, кем ты хочешь стать?» Он ответил: «Тетя, в феврале мне будет пять лет». В некоторых отношениях дети бывают по-своему весьма забавны.
Психология – это действительно тяжелый крест. Игра в шары или охота за грибами в любом случае - гораздо более здоровое времяпрепровождение. Все, что я пытался сделать, так это объяснить [механизм психической] защиты, но при этом обнаружил, что пытаюсь прояснить нечто, таящееся в самой сути природы, в ее ядре!** Мне пришлось пробивать дорогу через проблемы качества, сновидений, памяти, короче говоря, через всю психологию. Теперь я не хочу больше ничего об этом слышать.
Суп стынет на столе, иначе я бы мои сетования продолжались вечно...».

*Во время летних вакаций, переселяясь с семьей в загородные отели или снимая дома в окрестностях Вены или в австрийских Альпах, Фрейд организовывал с детьми своего рода «военизированные игры», возглавляя их «боевой отряд» в походах за грибами и ягодами. Мы с вами тоже в определенной мере являемся участниками такого похода; в предисловии к «Тотему и табу» Фрейд описывает себя, перешедшего в область психоаналитического исследования культуры, как маленького мальчика, обнаружившего в лесу поляну, полную грибов и ягод, и призывающего всех читателей как членов своего «боевого отряда» помочь ему их собрать.
**Странно, что никто из комментаторов этой переписки на заметил, что тут Фрейд весьма прозрачно намекает своему другу на эссе Гёте «Природа», восторженное перечитывание которого привело юного Фрейда на медицинский факультет, где он надеялся обрести возможность стать исследователем тайн Природы. Об этом он поведал в своей «Автобиографии» (1925).
Кстати, в этой гётевской Природе можно легко обнаружить схожесть с фрейдовским Бессознательным, как внеопытным Абсолютом, творящим нас по своему подобию и тотально нас контролирующим: «Она вечно меняется, и нет ей ни на мгновение покоя... Она тверда, шаги ее измерены, уклонения редки, законы непреложны. Она беспрерывно думала и мыслит постоянно, но не как человек, а как Природа. У ней свой собственный, всеобъемлющий смысл, но никто его не подметил. Все люди в ней и она во всех… Ненасытимо стремясь передаться, осуществиться, она производит все новые и новые существа, способные к наслаждению… Из ничтожества выплескивает она свои создания и не говорит им, откуда они пришли и куда идут. Они должны идти: дорогу знает она…».

В заключение замечу, что этот свой облик – юноши, завороженного идеями Гёте – Фрейд вставил в текст «Толкования сновидений» в качестве одного из «дорожных знаков» для тех, кто хочет и способен пройти эту книгу-путеводитель действительно по его стопам. В сновидении, разбор которого включен им в раздел об абсудных и интеллектуальных сновидениях, показано как «Гёте напал на 18-летнего молодого человека», причем «эти нападки содержатся в известной статье Гёте «Природа»; «и по всему видно, что Гёте – сумасшедший». Но далее идет очень важный для нас комментарий, адресованный Фрейдом не только себе как читателю Гёте, но и нам, как читателям его книги: «Мысль, которая является определяющей в материале сновидения, оказывается противоречием тому, что к Гёте следует относиться так, словно он сумасшедший. Наоборот, — говорит сновидение, — если ты не понимаешь книгу, то слабоумный ты, а не автор»…
В этом же разборе Фрейд с высочайшим уровнем самоиронии вспоминает (под видом рассказа пациентки о ее брате) свою юношескую одержимость идеями Гёте, пишет о молодом 18-летнем юноше, «который впал в буйное помешательство с криком: «Природа, природа!». Врачи полагали, что эти восклицания объясняются чтением прекрасной статьи Гёте и указывают на переутомление больного от своих натурфилософских занятий. Я же счел более предпочтительным подумать о сексуальном значении, в котором даже малообразованные среди нас люди говорят о «природе»…».
В этом месте «Толкования сновидений» есть еще много интересных фрейдовских рассуждений и о Гёте, и о Флиссе, и об абсурдном непонимании читателями великих текстов и значимых открытий.
Но это уже совсем другая история, к нашему с вами сегодняшнему разговору отношения не имеющая.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«ПРЕЛЮБЫ И БЛУД»: ПСИХОАНАЛИТИК НА РАСПУТЬЕ… ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



«ПРЕЛЮБЫ И БЛУД»: ПСИХОАНАЛИТИК НА РАСПУТЬЕ… МЕТАФОРЫ ПРОСТИТУЦИИ, МАСТУРБАЦИИ И СЕКСА В ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ ПРАКТИКЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

В минувшее воскресенье на своей странице в Фейсбуке Денис Драгунский вызвал бурную реакцию (несколько сотен оригинальных комментариев) небольшим постом под названием «О диалектике объективного и субъективного», где отстаивал верность вроде бы и без того однозначно верной словесной формулы – «Если мужчина или женщина предоставляет сексуальные услуги за деньги, это занятие называется проституцией».
Хотя потом и оказалось, что автор писал о проституции сугубо метафорически, столь активная реакция аудитории показала, что тезис этот не толь уж и бесспорен, по крайней мере тут есть о чем поговорить и о чем поспорить.
Даже я не выдержал и отметился там следующим рассуждением: «… после того, как психоанализ продемонстрировал возможность отделения от секса доверчивой регрессивной интимности, тот стал легко трансформироваться в профессию. Это с одной стороны... А с другой – в любительскую спортивную мастурбацию при помощи тела другого человека».
При желании вы можете почитать эту дискуссию - https://www.facebook.com/denis.dragunsky/posts/7328695140488924

Так вот. Поучаствовал я в этой дискуссии, а потом привычно подумал: а что это я так возбудился (чуть ли не протестным образом) при упоминании проституции? И почему вдруг в контексте обсуждения этой темы у меня сразу же всплыл «в голове» именно психоанализ; и не просто всплыл, а продемонстрировал прочную с нею связь?
А уж когда стало понятно, что с проституцией предложено поработать как с метафорой, я решился проделать это в пространстве психоанализа и впервые написать публично о том, что подписчикам Драгунского вряд ли интересно, а именно – о метафоре проституции в описании природы психоаналитической практики. Ведь при замене в «формуле Драгунского» сексуальных услуг на «услуги интимного характера, оказываемые за деньги» наша психоаналитическая практика ложится в его определение проституции вполне органично, полностью и без остатка.
По этому поводу можно было бы просто улыбнуться. Или красиво и отстраненно эту метафору обыграть: мол есть люди, в силу телесных или же психических уязвимостей способные на удовлетворение своих сексуальных потребностей только в режиме обращения к услугам профессионалов (чаще – профессионалок). И есть люди, которым только услуги профессионалов (и опять же – чаще профессионалок) могут помочь доверительно расслабиться, войти в состояние регрессивного транса, наладить общение с подлинным собой и в итоге целительно измениться.

Но любая метафора нужна не только для словесных игр, но и для того, чтобы стать поводом (а в идеале – опорой) для саморефлексии, для необычного – и уже потому продуктивного – оценочного взгляда на себя как бы со стороны.
Данная «сексуальная метафора» и вправду позволяет нам увидеть наш родной психоанализ с неожиданной стороны и поговорить о том, что мы обычно замалчиваем в режиме соблюдения корпоративных табу.
Да, все верно, в психоаналитической практике мы и вправду профессионально занимаемся проституцией, т.е. предоставлением за деньги интимных услуг. Более того – интимных услуг высочайшего качества, где катарсическая разрядка обусловлена не примитивными раздражениями эрогенных зон тела клиента, а его обращением к тем давним (младенческим и детским) травмам, которые как раз эти эрогенные зоны и породили, наполнив их энергией компенсаторного желания. Это высший и воистину человеческий, а не животный, вид интимной связи, где подобного рода регрессивные процессы идут у обоих ее участников, а выделяемые при этом ими проективные продукты переплетаются друг с другом и в идеале сливаются воедино. Но один из участников этого интима получает за него деньги, причем получает именно за то, что является профессионалом, гарантирующим клиенту безопасность интимной процедуры и ее «психогигиеничность», регулирующим ее течение и способствующим ее своевременному завершению при обоюдном удовлетворении ее участников. А клиенту нужно лишь доверчиво расслабиться и отдаться течению этого профессионально организованного процесса.
Это я говорил именно о психоанализе, хотя и в психоаналитической психотерапии интимность является основой процедуры, будучи, правда, отягощена ролевой атрибутикой детской игры «в доктора».

Уже на самом поверхностном уровне ее обыгрывания данная метафора многое нам объясняет. Например, особую роль денег в психоаналитической процедуре, позволяющих удерживать ее в рамках профессионального общения и не допускать ее трансформации в реальный, да еще и любовно окрашенный, интим.
Вот написал я это, но сразу почувствовал фальшь (причем именно благодаря наличию в поле зрения метафоры психоанализа как проституции) и «поздравил себя соврамши». Дело в том, что психоанализ – он и есть подлинно «реальный интим, окрашенный любовью», и если у вас это не так, то вы занимаетесь чем-то иным, «принимая астму за оргазм», как в старом одесском анекдоте. И любовь у нас в психоанализе самая настоящая, как бы мы ни пытались ее описать как некую особую – «трансферную» –  разновидность любви. Но при этом именно факт оплаты денег делает наш интим профессиональным, а нашу любовь – инструментальной.
Понятным становится и жесткий запрет на секс с клиентами; это и вправду недопустимо. По сути при этом ничего не меняется, но психоаналитическая составляющая интимной связи исчезает, происходит своего рода «короткое замыкание» этой связи, даруемая ею разрядка становится поверхностной, теряя свои глубинные «прихваты».
Перестают быть удивительными также широта и частота нарушений этого запрета в режиме харрасмента, хорошо известные всем, кто погружен в жизнь психоаналитических сообществ, но редко обсуждаемые публично: ведь любой проститутке (и любому проституту) хочется «потянуть одеяло на себя» и начать наслаждаться там, где профессиональная позиция требует сдержанности и работы с желаниями другого. Причем согрешивший против этой заповеди, одной из главнейших в наборе психоаналитических табу, психоаналитик, «совершивший прелюбы и блуд», виновен вдвойне: и как нарушитель профессионального кодекса, и как профан, демонстрирующий непонимание самого смысла психоаналитической процедуры и всего, что в ходе нее происходит.
Такого психоаналитика Фрейд предложил называть «диким» (помните его очерк о молодом «коллеге», который пациентке с истерической симптоматикой порекомендовал завести любовника и почаще трахаться). Как и любой Дикарь, он (гораздо реже – она) отбрасывает в сторону символизм сложного ритуала и стремится прорваться «ближе к телу». Я не отрицаю, кстати говоря (как и Фрейд в своем рассказе о «диком коллеге»), фактора целительности такого секса на кушетке. Ныне терапевтически реабилитирован Отто Гросс, этим на заре психоанализа занимавшийся (и индивидуально, и в группе) и добивавшийся великолепных клинических результатов. Помним мы и историю о том, как любовная связь с пациенткой на кушетке, допущенная Карлом Юнгом, превратила странную девушку из России, страдавшую рядом навязчивостей, включая неодолимое влечение к измазыванию себя экскрементами, в одного из классиков российского и мирового психоанализа. Много интересного по этому поводу мы узнаем и из биографии Шандора Ференци, по поводу новаций которого в области психоаналитической техники, куда тот вносил поцелуи, объятия, а порою и секс с пациентками, Фрейд пошутил, что в таком случае психоанализ, превращаясь в разновидность платных сексуальных услуг, явно имеет шанс стать весьма популярным. А потом серьезно добавил, что скорее всего за всеми этими новациями лежат так и не преодоленные желания Ференци сексуально использовать зависимость от него пациенток, в чем он был уличен коллегами еще в своей допсихоаналитической врачебной молодости.
Что тут можно сказать? Скажу только одно: это все находится «по ту сторону» психоанализа, где есть много чего интересного. Только вчера, к примеру, я просматривал отчет об эффективности методик секс-терапии с суррогатными партнерами при реабилитации жертв боевых действий, которые разрабатываются и активно практикуются в Израиле.

Но давайте вернемся в пространство психоанализа. Альтернативой подобного рода сексуальным «эксцессам» исполнителя психоаналитической процедуры, превращающим ее в проституцию уже без малейших кавычек (а как иначе может быть назван секс с клиентом, платящим тебе деньги за проведенное с тобой время в специально для этого оборудованном кабинете с кушеткой?), является не просто «профессиональная абстиненция», как может показаться на первый взгляд, а нечто более сложное, а потому более интересное для описания и исследования.
Для психоаналитика «профессиональная абстиненция» – это лишь начальное условие самой возможности профессионального вхождения в психоанализ как «реальный интим за деньги». Мы все помним замечание Фрейда о том, как он поступил, когда его пациентка бросилась ему на шею и попыталась овладеть им на кушетке. Он (повторяю – по его собственному рассказу, а что и как там было на самом деле, и было ли вообще – кто его знает…) уклонился от этих объятий, заявив, что каждый день смотрится в зеркало у своего парикмахера и отдает себе отчет в том, что любого рода сексуальные желания привлекательной женщины, на него направленные, могут иметь исключительно симптоматическую природу. В дальнейшем он, убедив себя в этом, «уклонялся от объятий» уже в автоматическом режиме. Так, по воспоминаниям принцессы Мари Бонапарт, когда она в порыве страсти присела на кушетке, повернулась в сторону Фрейда и призывно обнажилась до пояса, он просто спокойно смотрел на нее и молча ждал, когда она опомнится, оденется и снова примет рабочее (лежачее) положение. Кстати, после этой сцены их отношения, не перейдя грани дозволенного, помимо терапевтических стали еще и дружескими. К концу своей жизни, кстати, Фрейд был окружен множеством подобного рода подруг – бывших пациенток, отвергнутых им в качестве любовниц. О них даже целая книга написана – Л.Аппиньянези и Дж.Форрестер «Женщины Фрейда».
Завершением же этого процесса становится формирование навыков психического подключения психоаналитиком в режиме «контрпереноса» (т.е. по-простому – в режиме «ответного любовного порыва») к аналитической процедуре всего потенциала своей собственной глубинной «эротогенности», превращение своей работы в разновидность сексуальной жизни, отделенной от телесности, но не теряющей при этом своей интимно-регрессивной природы.
Тут стоит напомнить о том, что это требование сосредоточения в пространстве психоаналитической сессии сексуальных желаний ее участников является (или по крайней мере изначально являлось) взаимным. И сам Фрейд, и все его ближайшие ученики настаивали на принятии пациентами (чаще всего, а то и исключительно, все же – пациентками) обязательства полного воздержания от половой жизни на всем протяжении анализа.

Здесь мы выходим к очень важной развилке, ради разговора о которой я, если честно, и начал писать этот провокативный текст.
Сосредоточение в границах психоаналитической сессии сексуальных желаний ее участников с целью их проработки и их фантазийного отыгрывания имеет как свои плюсы, так и свои опасности.
Главный плюс тут очевиден – появление эффективных рычагов терапевтического воздействия, сопрягаемого с прямой, а не символической, как у симптома, компенсацией глубинных травм. Которые всегда привязаны именно к тем самым младенческим и детским неудовлетворенностям, энергетика которых и питает нашу сексуальность (а при ее отсутствии или ее дефектности – нашу психопатологию). Так что в определенном смысле психоанализ вполне можно назвать «секс-терапией», причем не с суррогатным партнером, а самым как ни на есть подлинным, первичным и единственным, вбирающим в себя все проекции объектов инфантильных желаний. По сравнению с которым все прочие сексуальные партнеры как раз выступают суррогатными. Сам Фрейд так ценил этот ресурс терапевтической эффективности психоаналитического взаимодействия, что, судя по записям его пациентов, стремился стимулировать сексуальные желания у пациенток даже там, где их не было и быть не могло. Скажем Хильда Дуллитл, проходившая у него анализ в первой половине 30-х годов, вспоминает, как в моменты, когда ничего не происходило и «корабль психоанализа» замирал в полном штиле, Фрейд обиженно восклицал: «По-видимому я уже слишком стар и Вы не испытываете ко мне влечения!».
Сам Фрейд настолько высоко ценил эту эротическую составляющую психоанализа, основанную на концепции невротической симптоматики как перверсивной сексуальной жизни пациентов, целительно преобразующейся в психоаналитической процедуре как «подлинном интиме, окрашенном любовью», что полагал концепцию сексуальной этиологии неврозов краеугольным камнем психоанализа. Напутствуя Юнга, избранного в 1910 году «пожизненным президентом» IPA, Фрейд убеждал своего «наследного принца» быть смелее в терапевтических новациях, но всегда помнить о том, что психоанализ – это «лечение любовью», а концепция сексуальной этиологии при этом настолько сверхзначима, что ее следует принимать как религиозную догму (чтобы Юнг понял его наверняка, Фрейд, как мы видим, даже начал выражаться на понятном ему теологическом языке).

С плюсами ясно, тут много говорить незачем…

А в чем же минусы? Основной из этих минусов впервые на себе, что не удивительно, ощутил сам первооткрыватель психоанализа. На пороге XX века, уже завершив свой сновидческий самоанализ, превративший его из застенчивого черноволосого молодого человека, боящегося общаться с людьми без таблетки кокаина, в седого как лунь старца с пронзительным взглядом и железной волей, и начав применять психоаналитическую процедуру (названную им «лечением любовью») к своим невротическим пациентам, Фрейд с удивлением обнаружил у себя полное угасание полового влечения. И это при том, что ему было еще не так уж и много лет – чуть больше сорока. В этом возрасте, конечно, физиологические ресурсы сексуальности могут и притихнуть, но ее психические механизмы только-только созревают. Испугавшись, он, как мы знаем, даже переспал со свояченицей Минной, явно нежеланная беременность которой стала поводом для описанного в «Психопатологии обыденной жизни» эпизода с забыванием слова «aliquis» в рассказе о чуде с кровью Св.Януария.
Т.е. Фрейд убедился в том, что физиологически его «мужское здоровье» было на высоте, а вот психически динамика сексуальных желаний переместилась в зону «психоаналитического интима» и была там полностью удовлетворена. И это не удивительно: архаика пробуждения и разрядки животных влечений и обслуживающих их динамику телесных рефлекторных автоматизмов была несравнимо примитивнее той новой и подлинно человеческой сексуальности, которую он невольно открыл в психоанализе. Сексуальности, не ограниченной телесными и потому исчерпаемыми средствами своей реализации, замешанной на встречных потоках любовного влечения и целительно затрагивающей, подобно сновидению, весь комплекс инфантильного травматизма (который в традиционной сексуальности использовался лишь для провокации и поддержания полового возбуждения; из стимульного средства он теперь становился регрессивной целью интимной близости).

Здесь у меня, как, уверен, и у любого из моих читателей, возникает резонный вопрос: является ли угасание телесного полового влечения обязательным последствием «перебрасывания» либидо в сферу психоаналитического профессионального интима? Неужели в области «психоаналитической проституции» деньги зарабатываются такой ценой?

Мой ответ вас одновременно и упокоит, и удивит. А кого-то, возможно, и насторожит…
Звучит он так: да, во фрейдовском случае и в ему подобных «мастурбационных» путях в психоанализ такая плата является обязательной. Но только в них… Точнее говоря, как мы сейчас увидим, тут речь даже не идет об какой-то «принудительной плате» за дар психоаналитичности (как в литературных сюжетах о договорах с Дьяволом); просто фрейдовский путь в психоанализ был сугубо нарциссичен (мастурбационен), и потому любого рода объектные потоки либидо в ходе его самоанализа были легко и прочно целепреграждены (как по отцовской, так и по материнской линии – его сновидения предельно ясно это демонстрируют), а нарциссические потоки были полностью интегрированы в самодостаточный интим психоаналитической процедуры. А еще точнее – психоаналитическая процедура и была придумана Фрейдом как идеальная оболочка для катарсической разрядки его собственного нарциссического либидо, энергией которого он был переполнен настолько, что на момент создания психоанализа находился на грани психоза. Давайте тут вспомним его замечание о том, что там, где «параноик Флисс» потерпел фиаско, сам Фрейд трансформировал свою паранойю в психоанализ…
Зигмунд Фрейд вошел в психоанализ (или, как мы уже поняли – выстроил психоанализ вокруг себя как идеальную компенсаторную, а порою и симптоматическую, оболочку) через практику многолетнего и в итоге продуктивного самоотношения. Его самоанализ, хотя и предполагал нечто вроде современного «шаттлового» анализа (переписка с Флиссом и периодические «конгрессы» их личного общения), проходил в режиме самоудовлетворения, а не уже описанной нами интимной связи с другим человеком, пронизанной взаимной любовью. Многие исследователи полагают, что Фрейд просто испугался такой связи, не допустил интима в отношениях с Флиссом, которого не случайно называл параноиком (по мнению Фрейда именно гомосексуальные желания, при их подавлении, формируют паранойю). Свою же паранойю он, как мы уже знаем, трансформировал в психоанализ, но тот психоанализ, который именно ему приносил утешение.
Фактически Фрейд, подавляя в себе любовь к Флиссу (которая в итоге, как мы знаем, защитно трансформировалась в яростную ненависть, как и в случае с Юнгом, кстати говоря), использовал возможности позиции частнопрактикующего врача-психоневролога и создал для себя – именно для себя, подчеркиваю – некий целительный ритуал, в котором его любили и его хотели, а он – «не давал», фрустрировал пробужденные им желания, отзеркаливал запросы на любовь, вставал в позицию «фригидного» мучителя, символического Мертвеца. В своем знаменитом «будапештском докладе» 1918 года Фрейд говорил об этом открыто, сформулировав «единый принцип терапевтической работы» психоаналитика: «Он гласит: но мере возможности аналитическое лечение должно проводиться в условиях лишения, абстиненции». В подробности тут я пускаться не буду, но главную свою мысль Фрейд высказал в этом докладе, озаглавленном «Дальнейшие пути психоаналитической терапии», понятно и просто: «Мы должны заботиться о том, чтобы страдание больного в какой-либо действенной степени не закончилось преждевременно».

Если придерживаться нашей метафоры о психоанализе как проституции, то фрейдовская модель психоаналитической процедуры, которую в противоположность предложенной Ференци модели «изнеживания» можно назвать моделью «измучивания» клиента/пациента/анализанда, напоминает уже не доверительный интим, пронизанный атмосферой любви, а скорее нечто из области БДСМ-практик. При этом «связать и выпороть» себя «обраткой» от своих фрустрированных (целепрегражденных) желаний в такой процедуре должен был сам пациент (в стиле «унтер-офицерской вдовы»), а аналитик пребывал в Зазеркалье нарциссического самоудовлетворения. Внутри своей психической организации Фрейд организовал культ не Эроса, а Танатоса, внешне идентифицировавшись с Мертвым Отцом, а внутренне, фантазийно, сновидчески и симптоматически отыгрывая вину за импульсы матереубийства («покушения на старушку»). И потому он не нуждался в пациенте как объекте желания и эмоциональной (любовной) привязанности, замыкаясь на своих глубинных травмах непосредственно, раздражая их и получая разрядки исключительно в «мастурбационном» режиме. Именно поэтому он постоянно подчеркивал свою исследовательскую установку, а не установку на излечение, и публиковал в виде дидактических исключительно неудачные терапевтически, но интересные лично ему «клинические случаи», героев которых именовал как подопытных животных – Крысой, Волком, Дорой (это была кличка его тогдашней Собаки), «маленьким Гансом» (т.е. Жеребенком, ведь «Большой Ганс» был знаменитой в ту пору цирковой лошадью).
Именно неприятие этой фрейдовской позиции как раз и породило его разногласия с ближайшим учеником и анализандом Шандором Ференци, который настаивал на понимании аналитической процедуры именно как наполненного взаимной любовью интима (Ференци так высоко ценил эту взаимность, что даже практиковал т.н. «взаимный анализ»).

Так что же нам делать, чтобы уклониться от фрейдовской участи? Причем участи не только импотента, но и психосоматического мученика. Ведь все мы помним, что в итоге он сотворил со своей оральной зоной, постоянно мастурбируя в ее пределах и стимулируя эротизм своего материнского комплекса (я имею тут в виду курение сигар, если кто не понял)
Как уклониться от разрушения психических основ своей сексуальности, от самозамыкания в ледяном коконе нарциссической позиции, от психосоматического самонаказание за это, от повторения тех шагов, которые и привели Фрейда к позиции Великого Мастурбатора, а практикуемую им клиническую модель психоанализа (а были и иные практикуемые им модели, но не о них сейчас тут речь) превратили из потенциально очень нежной и интимной практики реализации взаимной любви в методику измучивания в БДСМ-стиле, причем измучивания обоюдного, хотя и не взаимного.
Причем уклониться от таких шагов непросто, ведь мы в психоанализ входим именно по фрейдовским следам… Образно говоря, как в сексуальность мы входим через аутоэротизм и мастурбацию, так и в психоанализ мы входим по-фрейдовски – через самоанализ как продуктивное исследовательское самоотношение. Так что входная дверь тут и вправду одна, но далее начинается та самая развилка, где нужно не ошибиться с выбором.
Это непросто, но возможно, для этого мы и остановились на этой развилке, рано или поздно заставляющей каждого из нас выбирать свою судьбу в профессии.
К тому же психоанализу уже более сотни лет и за это время наши предшественники на этом пути, решая те же проблемы, кое в чем поднаторели.

Ну а подробнее об этом и кое о чем ином – в продолжении…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»...



ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ГЕРМЕНЕВТИКА КАК «ДЕТЕКТИВНЫЙ ДИВАЙС»: СИМВОЛИЗМ ОТРАВЫ И ЗАРАЗЫ В СНОВИДЕНИИ «ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ»

Добрый день, коллеги и друзья! Давайте продолжим наши воскресные «игры разума»…

Я рад, что так многих участников «Воскресных чтений» по психоанализу заинтересовал жанр историко-биографических психоаналитических расследований, по шаблону которого был выстроен мой очерк о Марии «Муре» Закревской-Бенкендорф-Будберг. При случае мы еще не раз вернемся к этому жанру, у меня в запасе много материалов для подобного рода «исторических виньеток», украшающих изнанку истории психоаналитического движения. Кстати, и мельком затронутая в этом материале тема наличия в этой истории весьма запутанного и разветвленного «чекистского следа», тоже еще до конца не раскрыта с тех пор, как она была впервые обозначена в «Эросе невозможного» Александра Эткинда, основоположника этого жанра в России. При обсуждении всплыло и то, что «Мура» имела отношение и к «масонскому следу» в истории психоанализа, не менее интересному и пока что покрытому покрывалом тайны.
Вижу (по счетчику в ЖЖ), что и мой опус о самореализующихся пророчествах в творчестве Владимира Высоцкого тоже привлек немалую аудиторию. Ныне для психоаналитического исследования, проводимого в рамках проекта «Russian Imago» и посвященного анализу культовых произведений отечественной культуры (простите за невольную тавтологию), несколько сотен читателей – это уже чуть ли не огромная аудитория, такие уж настали времена. И обязуюсь, возможно – через неделю, продолжить этот анализ символики, переданной через нас с вами из далеких 60-70-х годов и взорвавшейся ныне, породив нашу современность. Ну а продолжу я эту тему, само собой, разговором о творчестве братьев Стругацких, в самореализовавшихся прогнозах которых мы ныне и живем…

Сегодня же я хочу вам представить еще один жанр психоаналитических расследований, еще один «девайс» нашего детективного искусства. Речь идет о не менее обширной по сравнению с историко-биографическими изысканиями области – о психоаналитической герменевтике. Т.е. об истолковании, разгадывании, а порою и – расшифровке смысла того текстового (и даже еще шире – информативного) наследия, которое нам оставил Зигмунд Фрейд. Ну а проще говоря – о его понимании. Причем не о его «правильном понимании», и тем более – не о его «истинно и единственно правильном» понимании, а о его понимании «актуальном», привязанном к нашей с вами современности, к особенностям организации нашей психики (говоря языком фрейдовских метафор – к строению с степени прочистки «дымоходов» здания нашей с вами душевной организации), а также – к реалиям тех практических задач, для успешного решения которых мы и желаем проконсультироваться у «профессора д-ра Зигмунда Фрейда». Я поместил его в кавычки не только потому, что он давно уже мертв; это как раз не беда, ведь каждый из нас, входя в психоанализ, его в себе воскрешает, начинает сначала беседовать с ним, потом с ним спорить, а в итоге – выдавливает его из себя, спроецировав на это полупереваренное месиво свое сопротивление психоанализу. В кавычках же наш «основоположник» пребывает прежде всего потому, что он в психоанализе жил, но по сути так ничего в нем и не основоположил… А точнее – его жизнь, организованная весьма специфическим образом, и была психоанализом.
Фрейд совершенно точно определил психоанализ как некое перманентное «движение», как процесс ритмических (пульсирующих) изменений, где чередуются регрессивные трансовые переживания и их сновидческие разрядки (как процессы «проявления» и «закрепления» в пленочной фотографии), как путешествие по «Via Regia», которое каждый из нас проходит, не имея, в отличие от древних караванщиков, ни цели ни даже направление движения. Цель тут фиктивна, главное – сам процесс движение от себя – к себе, от себя – к себе, снова и снова от себя – к себе… Ведь только в этом движении рождается, воспроизводится, зреет и плодоносит то, что я уже привычно для вас называю «психоаналитичностью», т.е. особым образом организованным культивированием развития своей Души, заботы о ней.
Именно поэтому, кстати, мифическим первообразом (Имаго) психоаналитичности, я в этом абсолютно уверен, является не Эдип, а все же Сизиф, бесцельные усилия которого, запущенные его подвигом – пленением Танатоса, не просто самодостаточны, но и сверхценны. Если же привязать его к «эдипальному мифу», соблюдая некую мифическую преемственность, то можно констатировать, что Сизиф и только Сизиф правильно (и что важно – молча) ответил на загадку Сфинкс, обозначив значимость и смысл четвертого, уже ночного, состояния человека. И Фрейд, совершив похожий подвиг, был подобен именно Сизифу, отыграв в своей жизни все нюансы этого мифа и даже разгадав его финал – каким образом умер «бессмертный» герой этого мифа.
Фиксировать эту процессуальность в тексте и превращать ее в знание – задача столь же бессмысленная, как и «сизифов труд». Поэтому мы всегда понимали фрейдовские попытки «наукообразить» психоанализ как своего рода мимикрию, маскировку, стремление избежать излишней критики в сфере психотерапевтической практики, которая позволяла получать те экспериментальные данные, без накопления которых задача превращение психоанализа из таинства трансформационного самопознания в профессию среди прочих профессий была невыполнима. А там, в пространстве психоневрологии, психиатрии и психотерапии, и во фрейдовские времена, и поныне, царил и царит естественнонаучный подход к человеческой Душе. А работа с нею напрямую, в модели сновидческих и предсонных (трансовых) состояний, полагается если не чистым шарлатанством, то чем-то из области магии и экстрасенсорики. Помните реплику великого Крафт-Эббинга, главы Венского общества врачей, произнесенную им после доклада Фрейда на заседании этого общества: «Это какие-то ненаучные сказки!»…
Вот Фрейд и старался выразить свои открытия, а точнее – те откровения, которые он получал в часы своих ночных бдений, медитируя над своими снами и теми «посланиями от БСЗ», которые он получал от медиумов-пациентов, в виде квазинаучных монографий и статей, а свою главную книгу, посвященную мистике толкования сновидений, он даже написал в форме научной диссертации: с обзором литературы по теме, со ссылками и сносками на «источники», с экспериментальным материалом и его заключительным концептуальным обобщением.
Для людей, причастных таинствам психоанализа, подобного рода оформление Фрейдом своего психоаналитического опыта, являющегося для нас каноническим и путеводным (как тропа, проложенная Сталкером по смертельно опасной Зоне, в глубинах которой спрятана Комната Счастья), является проблемой и ставит перед нам сложнейшую, но разрешимую задачу – истолкования его текстового наследия, возвращение ему изначального смысла, превращения слов в мыслеобразы, а последних – в изначальные переживания.
К счастью для нас Фрейд, как мы тут уже выяснили, был не ученым, и даже не врачом. Вот его характерное признание из знаменитого письма к Флиссу от 01 февраля 1900 года, написанного, кстати, сразу же после выхода в свет «Толкования сновидений»:
«Возможно, грядут тяжелые времена, как лично для меня, так и для моей практики. В общем, я заметил, что Вы меня как обычно сильно переоцениваете. Однако мотивация этого Вашего заблуждения обезоруживает любые упреки. Ведь на самом деле я вовсе не человек науки, не наблюдатель, не экспериментатор, не мыслитель. По своему темпераменту я не кто иной, как конкистадор, если желаете перевода – авантюрист, со всем любопытством, смелостью и упорством, свойственными человеку подобного типа. Таких людей обычно уважают только в том случае, если они добиваются успеха, действительно открывают нечто новое; в противном случае они отбрасываются на обочину. И это нельзя назвать совсем уж несправедливым. Однако в настоящее время удача меня покинула; ничего стоящего я больше не нахожу ... Полагаю, научный путь становится все труднее. Вечерами мне хочется, чтобы меня кто-то подбодрил, освежил и расчистил мой ум, но я всегда один ... Только что приобрел Ницше, в котором надеюсь найти слова для многого, что остается немым во мне, но еще не раскрыл его. Я слишком ленив для существа, жизнь которого ограничена во времени…» (это мой перевод, я не настаиваю на его каноничности, но гарантирую его смысловую точность).
Мне, кстати, очень близок этот образ, особенно – в преломлении через гумилевского «Старого конквистадора». Так и представляешь Фрейда на исходе его лет, заблудившегося в «неведомых горах», доживающего свое век «в тени сухих смоковниц»:
Как всегда, был дерзок и спокоен
И не знал ни ужаса, ни злости,
Смерть пришла, и предложил ей воин
Поиграть в изломанные кости.
Да, это явно и про него, про Зигмунда Фрейда – авантюриста и первооткрывателя неведомых далей и глубин…

Опыт своих «путешествий» в неведомое Фрейд воплощал в слова по ночам, во время многочасовых предсонных бдений, когда из-под его пера выходили столь странные тексты, что он откладывал их в сторону на несколько лет, а потом, к ним вернувшись, либо уничтожал (он неоднократно полностью уничтожал свой архив), либо превращал в известные нам книги, которые при всем желании невозможно назвать научными трактатами. Сам он их называл то очерками (типа «Психопатологии обыденной жизни»), то эссе (типа «Будущего одной иллюзии» или «Неудовлетворенности культурой»), то спекулятивной фантастикой (типа «По ту сторону…» или «Я и Оно»), то даже историческими романами (типа «Человека Моисея…»).
Для нас – его последователей, для которых эти книги являются не оригинальной по стилю беллетристикой, а путеводителями, важны даже не особенности его художественной прозы (в своей совокупности отмеченной в 1930 году решением европейских писателей премией имени Гёте), а само наличие в ней тех слов, которые позволяют нам выразить и закрепить то многое, что порождает в нас опыт психоаналитичности, но что до времени своего проговаривания «остается немым в нас». Так же и самому Фрейду нужны были для этой же цели, как мы видим из письма к Флиссу, слова Ницше, да и слова самого Флисса; процитированное мною письмо заканчивается таким криком души: «Не забывайте о том, что самые мрачные виды на будущее у меня возникают всегда, когда Ваши письма долго не приходят…».
Но эти его слова – это не слова Ученого, набрасывающего логику понятий на хаос реальности и вносящего тем самым в него порядок; и даже не слова Писателя, провоцирующего в нас сотворческое воображение и легко трансформирующиеся в фантазийные образы.
Это слова Сновидца, который использует их как материал для выражения природы и смысла пережитого им опыта, причем пережитого «по ту сторону» языка.
Тексты Фрейда – это перевод языка БСЗ на язык людей, превращение результирующих переживания мыслеобразов в слова, рассказ о том, что принципиально невыразимо в речи или в тексте.
И потому каждое (без малейшего преувеличения!) слово или же словосочетание во фрейдовских текстах символично, причем символично аж четырежды:


  • через многозначность слов немецкого языка (Фрейд называл это феноменом «железнодорожной стрелки»);

  • через личную фрейдовскую «вербальную символику» (в каком контексте читал, слышал, говорил);

  • через фонетическое звучание слов;

  • через привязку слов (чаще – словосочетаний), позаимствованных Фрейдом в режиме скрытого цитирования у своих литературных кумиров, чаще всего – у Гёте, к памятным ему наизусть фрагментам их сочинений.


Если же мы вбираем в себя фрейдовские слова не напрямую, а в переводе, то сюда следует прибавить еще пару пунктов:

  • особенности психической организации и аналитического опыта переводчика;

  • смысловой и фонетической символизм, привносимый в контекст фрейдовских текстов иным языком их выражения.

И потому «Фрейд» Моисей Вульфа и Якова Когана, выраженный на русском языке с преломлением через идиш, радикально отличен не только от «Freud’а» немецкого оригинала, но и от его переложения на английский («Standard Edition»), испанский («Obras Completas») и пр. языки. Соответственно, столь же радикально отличаются друг от друга не только «психоанализы» («психоаналитические школы») данных языковых культур, но и модели переживания «психоаналитичности» как регрессивного самопознания.
Но все же, если мы не хотим, скажем, тратить время на изучение мотивов и смыслов словоупотребления у Якова Когана, встающего между нами и Зигмундом Фрейдом в наших попытках расшифровать то послание, которое Фрейд пытается до нас с вами донести в «Толковании сновидений», нам стоит работать с оригиналом. Хотя бы там, где сконцентрировано наибольшее количество именно первичной символики, а не ее (у Фрейда как правило – намеренно фальшивого) истолкования.

Это все была преамбула к конкретике того образчика «герменевтического расследования», разбор которого я сегодня вам продемонстрирую.
Для начала давайте дружно проклянем Вильгельма Флисса, который строжайшим образом запретил Фрейду писать «Толкование сновидений» на материале одного «большого сна». Случись иначе, психоанализ был бы един (строго моничен); мы все «видели» бы и сопереживали один и тот же сон, стройными рядами выходя из него, как из общей колыбели, подобно тому, как вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели».
Замена единого «большого сна» на несколько десятков дидактических сновидений (вкупе с исчезнувшим эпиграфом из Гёте, по требованию все того же Флисса замененного на гневный монолог Юноны из «Энеиды») породил в психоанализе шизоидный бред плюралистического «многосонья», в свою очередь породивший ребусный стиль своего истолкования.
Погружаясь в «Толкование сновидений», эту родовую купель, священную микву, психоанализа, мы вынуждены поэтому «снить» себя в калейдоскопе многосонья, не имея единого стандарта переживания и его последующего осмысления.
Но в череде множества сновидений, приведенных и первично, в режиме подготовки полуфабрикатов в кулинарии для дальнейшей домашней «готовки», проанализированных в главной Книге психоанализа, есть одно – первое среди равных. Которое формирует единую тему всех снов этой книги – тему травмы рождения, тему сложно и многогранного переживания глубинной сращенности образов Матери и Смерти.
Это, как вы конечно же поняли, сновидение «об инъекции Ирме».

В жанре «психоаналитической герменевтики» я целую книгу написал об этом сновидении, но сегодня хочу показать вам только маленький кусочек подобного рода «лингвистического расследования».
Для этой демонстрации я взял лишь пару фраз из фрейдовской записи этого сна: «M. sagt: Kein Zweifel, es ist eine Infektion, aber es macht nichts; es wird noch Dysenterie hinzukommen und das Gift sich ausscheiden... Wir wissen auch unmittelbar, woher die Infektion rührt».
Речь тут идет, как мы помним, о странной фразе доктора М. (некой смеси Иосифа Брейера и фрейдовского брата Александра) по поводу уплотнения, нащупанного героями сна у «Ирмы». А после него появятся главные персонажи этого сновидения – отравленный шприц и триметиламин, с его запахом падали.

Супруги Стрейчи, не мудрствуя лукаво, перевели этот отрывок следующим образом: «M. said ‘There’s no doubt its an infection, but no matter; dysentery will supervene and the toxin will eliminated’ . . We were directly aware, too, of the origin of her infection». Как говорится - почувствуйте разницу... Так что в эту сторону мы даже смотреть не будем. Английский перевод Фрейда подобен результату работы вивисектора: все вроде бы похоже на жизнь, только живые существа заменены их чучелами, внешне от них неотличимыми, но не подающими признаков жизни. Тут нет глубины – одна поверхность; нет многозначности и многосмысленности весьма странных и "незаезженных" слов – все просто и ясно. Фактически в английском переводе вообще нет слов – есть только указующие знаки, не имеющие никакого скрытого подтекста…

Этим же путем пошли и отечественные переводчики – от таинственного М.К. в издании 1913 года до не менее таинственного анонима, перевод которого, опубликованный издательством «Питер» в 2018 году, является самым антипсихоаналитическим, изобилуя перлами типа «Толкование сновидений – это королевский путь к познанию подсознательных процессов сознания» (!!!!!?). В усредненном виде этот перевод, усердно изучаемый студентами, выглядит следующим образом: «М. говорит: Несомненно, это инфекция. Но ничего, у нее будет дизентерия, и яд выйдет… Мы тоже сразу понимаем, откуда эта инфекция».

Хороший перевод? Вроде бы да, но также, как и в английском варианте, все нюансы и вариации понимания убраны, все фрейдовские «шероховатости», за которые можно зацепиться, разглажены, вся многосмысленность сведена к единой трактовке, а многослойность - к поверхностности. Тут, как говориться, нечего ловить; как в анекдоте – это просто каток, зимняя рыбалка тут невозможна.

А так ли это?

Мы ведь помним, о чем говорит с Фрейдом мир его неосознаваемых аффектов и желаний, буквально ударивших по основам его психики после известия о шестой беременности жены, которая по единодушному мнению врачей должна была привести к ее гибели.

И я сегодня завершу этот свой воскресный пассаж двумя вопросами:
Как бы вы, коллеги и друзья, привлекая сюда ресурс русского языка и опираясь на понимание переживаний сновидца, перевели с немецкого оригинала эти две фразы, выразив их и в предложной форме, и в форме кратких концентратов-мыслеобразов?
И как вы полагаете – что из себя представляли бы фрейдовские тексты и чем бы они для нас были, если бы мы так перевели все фрейдовское наследие?

Сам я, конечно же, представлю вашему вниманию свои варианты ответов и их обоснование через пару дней, когда накоплю и проанализирую ваши версии.

Так что – продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ЕЩЕ ОДНО «НОВОЕ» ФРЕЙДОВСКОЕ ПИСЬМО: НЕОЖИДАННАЯ МИССИЯ МАРИИ «МУРЫ» ЗАКРЕВСКОЙ



Прочитав сегодня заметку Севы Новгородцева о знаменитой «Муре» - Марии Закревской, баронессе Бенкендорф-Будберг, героине биографического исследования Нины Берберовой, очень точно названного – «Железная женщина», я захотел дополнить его публикацию (https://www.facebook.com/100011709167197/posts/1324890994577860/)  малоизвестной информацией о роли этой замечательной женщины в судьбе Зигмунда Фрейда.
А также – познакомить вас с одним из последних фрейдовских писем, где она упоминается.

Начнем с письма, адресованного Герберту Уэллсу и написанного Фрейдом по-английски:

16 июля 1939 года
Дорогой м-р Уэллс
Ваше письмо начинается с вопроса, как я? Мой ответ: я не очень хорошо себя чувствую, но я рад возможности снова увидеть Вас и Баронессу, а также – рад узнать, что вы собираетесь доставить мне большое удовольствие. В самом деле, вы не могли знать, что с тех пор, как я впервые побывал в Англии восемнадцатилетним мальчиком, у меня возникло сильное желание поселиться в этой стране и стать англичанином. Двое из моих сводных братьев сделали это еще за 15 лет до моего тогдашнего сюда приезда.
Но любая детская фантазия нуждается в проверке, прежде чем ее можно будет допустить в реальность. Что же касается моего состояния, то по его поводу есть два суждения. Одно из них, озвучиваемое моими врачами, поддерживает надежду на то, что комбинированное лечение радием и рентгеновскими лучами, которое я сейчас прохожу, вылечит меня от последствий рецидива моего злокачественного новообразования и оставит меня наедине с другими жизненными приключениями. Возможно, правда, что они так говорят об этом только официально. Есть еще одно мнение, гораздо менее обнадеживающее, к которому я сам присоединяюсь ввиду моих нынешних страданий и проблем. С учетом этих обстоятельств давайте и будем рассматривать перспективу принятия Парламентом касающегося меня Акта, который, как Вы знаете, может быть принят к рассмотрению только через полгода, а то и еще позднее. В подобном случае, я полагаю, Вам следовало бы оставить этот свой замысел. Так что сейчас я заинтересовал не только в том, чтобы увидеть Вас, но и в том, чтобы Вы увидели меня.
Теперь давайте определимся со временем Вашего визита. Я вижу, что Вы готовы зайти ко мне в любой день, кроме восемнадцатого. Для меня лучше всего было бы принять Вас в воскресенье после четырех часов дня. Если я буду не в состоянии с Вами увидеться, я сообщу вам в воскресенье утром по телефону.
С выражением моей сердечной благодарности и моих комплиментов Баронессе
Искренне Ваш,
Зигмунд Фрейд

Печальное письмо, особенно в контексте нашего знания о том, что через два месяца с небольшим Фрейд уйдет из жизни.
Его сын Эрнст, редактировавший сборник, где было опубликовано это письмо, сделал к нему два примечания.
В первом он как раз и поясняет, что под «баронессой» тут дважды упоминается именно Мария Закревская (Baroness Moura von Budberg), многие годы бывшая, скажем так, «спутницей» Уэллса.
А во втором пишет о том, что в те дни, по инициативе Уэллса, член британского Парламента Оливер Локер-Лампсон внес в Палату Общин проект Акта о предоставлении Фрейду и членам его семьи британского гражданства.
Дело в том, что перебравшись в июне 1938 года в Великобританию, формально Фрейд, его домочадцы и его спутники (служанка Паулина и врач Макс Шур с семьей) находились в стране «на птичьих правах», говоря нынешними понятиями – по одноразовой гостевой визе. И нуждались в легализации своего статуса в перспективе длительного проживания в Лондоне.
Фрейд благодарен Уэллсу за хлопоты, выражая удовольствие перспективой обретения британского гражданства (полагая это хлопоты, правда, бессмысленными в силу обострения своей болезни), и делает комплименты баронессе.
И даже не подозревает, что благодарить ему следует именно «Муру», а не Уэллса. Догадаться об этом мы можем, узнав имя того члена Парламента, который инициировал рассмотрение вопроса о британском гражданстве для Фрейда.
Коммандер Оливер Локер-Лампсон – это ярчайшая фигура первой половины 20 века, авантюрист почище самой «Муры». Отпрыск знатного рода, тусовщик из круга лондонской «золотой молодежи» (типа Вустера из знаменитого сериала), он добровольцем отправляется на войну в 1914 году и становится командиром подразделения бронемашин, которое, ввиду позиционного характера война на Западном фронте, было переброшено через Архангельск в Россию, преобразовано в отдельный бронедивизион и воевало в Галиции, Румынии и на Кавказе. А его командир был вовлечен в российскую политику: участвовал в подготовке убийства Распутина, деятельно пытался вывезти Николая II в Англию после его отречения, участвовал со своими броневиками в знаменитом мятеже генерала Корнилова. В 1918 году он – правая рука Роберта Брюса Локкарта, главы британской миссии в Советской России и официальный представитель в России британского Министерства информации. После неудачи мятежа левых эсеров, активными участниками которого были и Локкарт и Локер-Лампсон, оба они были выдворены из Советской России.
А причем тут «Мура» Закревская-Бенкендорф-Будберг? А притом, что в те годы она была «спутницей» Локкарта (который и придумал ей кличку «Мура» за кошачью внешность и в честь гофмановского кота) и хорошей знакомой Локер-Лампсона. Их то, кстати, выслали, а ее забрали в ЧК и выпустили лишь перевербовав и приставив к Горькому в качестве уже его «спутницы».
Ну а в Лондоне скорее всего именно «Мура» через своего давнего приятеля договорилась (по просьбе Уэллса) о начале процедуры получения Фрейдом британского гражданства. За что ей и спасибо, хотя инициатива эта после фрейдовской смерти потеряла смысл.
Вот такой историей я и хотел дополнить публикацию Севы Новгородцева.
P.S. На фотографии Мура снята сразу с двумя своими «спутниками» - Горьким и Уэллсом. В очерке С.Н. один из них – Уэллс – почему-то отрезан. А зря…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«НО ПРИМЧАЛИСЬ САНИТАРЫ И ЗАФИКСИРОВАЛИ НАС…». САМОРЕАЛИЗУЮЩИЕСЯ ПРОРОЧЕСТВА ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО



Я уже писал относительно недавно в своей ленте в Фейсбуке о той модели дисциплинаризации на базе властных ресурсов Клиники, опирающихся на педалирование угрозы болезни/смерти и механизмы «принуждения к здоровью», о которой по отношению к тому будущему, в которое мы с вами ныне вступаем, пророчествовал в 70-е годы Мишель Фуко.
И которую он назвал «биовластью».
Вот ссылка на эту публикацию, если кто-то ее еще не читал (там можно найти и книгу Фуко, где он об этом размышляет) - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/3629849507067337

Но в 70-е пророчествовали о подобного рода будущем, для нас как-то неожиданно быстро становящемся настоящим, не только философы, но и поэты.
И мы до сих пор помним наизусть одно из таких пророчеств:
«Но примчались санитары
И зафиксировали нас.
Тех, кто был особо боек,
Прикрутили к спинкам коек…»
Согласитесь, точнее о том, что сегодня происходит в сфере властвующего контроля, и не скажешь.
После же того, как (по его собственному желанию и по настойчивому требованию всех его сторонников) госпитализировали и Алексея Навального, уже почти официально именуемого «Пациентом», все сомнения исчезли – тяжкое бремя Тюрьмы, как оплота социальности, окончательно сменилось тяжким бременем Клиники. И отнюдь не только в России – повсеместно…
Во всему миру пустеют ныне тюрьмы, их обитателей отпускают домой (рекордсмен тут Кипр – там отпустили 23% заключенных) и помещают в карантинную «самоизоляцию» вместе со всеми. И это не удивительно – ведь подлинными антисоциальными элементами, т.е. преступниками, подлежащими выявлению, принудительной изоляции и исправлению, становятся сегодня нарушители «режима принуждения к здоровью», т.е. желающие болеть и лечиться самостоятельно: не по «предписаниям» здравоохранительной системы, не по «протоколу» (!), а индивидуально, по своему желанию  выбирая при этом себе врача и лекарства.
На властвующем Олимпе появились новые силовые ведомства по «принуждению к здоровью»; в России это – Роспотреднадзор, возглавляющие который дамы в алых генеральских мундирах решают теперь – что нам можно в этой жизни, а чего нельзя, не оглядываясь при этом даже на Конституцию. Их идеи по методам управления нами: тотальная слежка, принудительная «самоизоляция», закрытие границ страны, и т.д. – вплоть до прогулок по графику отдельными домами под контролем полиции, еще недавно показались бы нам безумным бредом фантаста. Ныне это безумие становится реальностью и не может не вызывать естественного сопротивления.
Лидерами же такого сопротивления в этих условиях могут стать только «параноики», которые видят за всей этой ожесточенной заботой о здоровье населения, внезапно ставшем не правом, а обязанностью граждан, «злые происки врагов».
Продолжу цитату; хотя что тут цитировать – мы это все наизусть помним:
«Бился в пене параноик,
Как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы,
Иноверы, изуверцы, —
Нам бермуторно на сердце
И бермудно на душе!»

Параноик, как уверял нас Фрейд, всегда прав, но в особом понимании этой «правды». Он реагирует на те смыслы происходящего, которые не просто не очевидны, но которые культурально вытеснены из сознания всех остальных людей, как раз именно поэтому полагаемых условно «нормальными». Параноик реагирует на «подлинно реальное» там, где все живут в мире иллюзий. Он ошибается только в одном: вокруг него не «иноверы», это он сам  – «иновер», поскольку верит в иное, причем его вера крамольна и разрушительна. Именно потому его место – в психушке.
Понимая это, я имею обыкновение умерять революционный пафос тех немногих, правда, коллег, которые понимают и принимают идеи Фрейда о том, что миссия психоанализа не ограничивается терапией, являющейся ее исследовательским приложением, а состоит в критическом анализе тех принудительно внедряемых в психику людей мифов и массовых иллюзий, от которых производны все беды и напасти, переживаемые людьми и коллективно, и персонально. Но подобного рода критика настолько опасна для любой системы дисциплинарного принуждения, что мы должны еще радоваться тому, что в сфере психопатологии нас приютили (хотя и со «скрипом») как коллег-психотерапевтов, а не как пациентов. А одного из наших античных коллег, по сообщению Аристофана практиковавшего анализ глубин психики своих клиентов на кушетке, за подобного рода критику даже к смерти приговорили (а приговор ему звучал так: «За совращение молодежи»; и это был явно не тост).

Именно такие вот параноики в переходные эпохи, типа нашей, когда вся система государственности как легального насилия перестраивается с одного дисциплинарного пресса на другой, становятся «властителями дум», а порою и политическими вождями, организующими вокруг себя протестную массу, одержимую сопротивлением новому типу насилия.
Без этого же сопротивления насилие, не встречая отпора, способно быстро дойти до предела своей экспансии, превращаясь из побочного элемента работы дисциплинарного регулятора в основу нового типа социальности. Помните, как недавно нас всех поразил, но уже не удивил, провокативный YouTube-ролик, где один актер, одетый охранником, лупил дубинкой другого за то, что тот был без маски. И где многочисленные прохожие, не догадывавшиеся о постановочном характере этого избиения, быстро надевали маски, ритуалом подчинения бессмысленному требованию демонстрируя абсолютную лояльность «биовласти» и беспрекословного принятие ее права на уже не защитное, а превентивное насилие.

Но таких лидеров защитного сопротивления мы в России пока что не наблюдаем, опять-таки – прямо как в песне Высоцкого:
«Мы не сделали скандала —
Нам вождя недоставало:
Настоящих буйных мало —
Вот и нету вожаков…»

Но кем он должен быть в этой ситуации – «настоящий и буйный» лидер столь необходимого в данной ситуации сопротивления чрезмерной экспансии «биовласти» и чрезмерной репрессивности принуждения к здоровью», которое внезапно стало чуть ли не долгом перед государством? Какую роль он должен играть, какой имидж символически олицетворять для того, чтобы мы его узнали и сделали символом такого сопротивления?
Это уже явно не традиционный «Либерал»; по ряду причин, которые, возможно, мы обсудим в другой раз, ни один из российских «либералов» не восстал против «здравоохранительного путча»; скорее напротив – все они продемонстрировали образчики лояльности к новой системе дисциплинаризации, беспрекословно принимая к исполнению все без исключения предписания по «бегству от свободы» и не протестуя против базовой идеи «биовласти»: свобода смертельно опасна для здоровья.
Явным образом тут не годится и роль «Пациента», на отыгрывании которой сегодня уже необратимо закрепился Алексей Навальный, межпозвоночные грыжи и ОРЗ которого сегодня подняты на знамя борьбы. За что? За его освобождение, т.е. за его выписку из лагерной больнички и перевод его в ту «Больницу», где все мы ныне внезапно оказались и где всех нас успешно «лечат». Да, нас всем было интересно, когда он, тайком заглядывая в кабинеты «главврача» и «фельдшеров», а также – в коммерческие ВИП-палаты, рассказывал нам о том, что там творится и как они разительным образом отличаются от палат обычных «пациентов». Но это не повод для массового сопротивления, тем более – в России… Мы тут «кой в чем поднаторели» и можем уклоняться от чрезмерно репрессивного «лечения»: «А медикаментов груды мы — в унитаз, кто не дурак…»; но требовать, чтобы «главврач» и «фельдшера» обитали в обычных палатах и питались из бачка со всеми пациентами – такое нам и в голову не придет.
Так что «борьба» Навального и его команды – это не протест против «биовласти» как таковой, не стремление ее ограничить. Это всего лишь желание привилегированного пациента «лечиться» (во всех смыслах этого слова) отдельно от основной массы «терпил». Не более того. Но и не менее того: такая борьба также нужна, ведь любое дисциплинарное пространство, набирая потенциал властного ресурса, выстраивается в итоге по модели пирамиды (на вершине которой стоит «главврач», а в основании – масса «простых пациентов по медстраховке и без льгот»), формируя новую элиту и новые принципы социального расслоения, т.е. градации статусности пациентов. Как в правоохранительной системе мы видели разницу между, скажем, переполненными камерами обычных учреждений предварительного заключения и терпимыми условиями в специзоляторах (не говоря уже о домашнем аресте для особо избранных), так и в здравоохранительной системе «биовласти» формируются уровни все более и более элитарного «лечения»: от коммерческих палат с индивидуально ориентированным лечением, но все же «по протоколу», до перелетов на специально оборудованных лайнерах в лучшие клиники мира, с реабилитацией в Альпах плавно переходящей в отдых на Канарах.
Но эта сортировка пациентов по рангу их элитарности, которая сегодня активно идет по всему миру и в итоге породит новый расклад элит, не является  тем процессом, который способен породить и предъявить массе «настоящего и буйного» лидера сопротивления экспансии «биовласти», сопротивления, без наличия которого, повторяю, эта машина «принуждения к здоровью» легко может потерять исходные ориентиры и трансформироваться просто в машину принуждения. Как некогда российская пенитенциарная система, и без того диковатая, переродилась в сталинский ГУЛАГ.
Итак, где же нам искать этого отсутствующего пока что «вожака»?
Высоцкий и тут дает ценный совет, выдвигая на выбор три образа «настоящих буйных» параноиков, органичных именно для нашей культуры и нашей ментальности:


  1. «Алкоголик, матерщинник и крамольник»;

  2. «Механик», матрос с утонувшего корабля;

  3. «Дантист-надомник» с номерочком на ноге.


Причем это не просто «совет» в режиме «послания потомкам», не просто скрытое содержание куплетов культовой песенки (скорее даже – песенной баллады) как своего рода «кукиш в кармане», полном обидных для власти намеков и обличительных метафор. Благодаря запредельному уровню своей культовости поэтические тексты Высоцкого структурировали психику его современников, став самореализующимися пророчествами. Они не просто постоянно звучали в наших душах, они определяли и логику нашего массового поведения. И во многом определяют ее и доныне (по крайней мере в пространстве психического мира нашего нынешнего «главврача» Высоцкий звучит постоянно, создавая фон для принятия решений по нашему «лечению»; иначе с чего это ему так упорно обзывать Навального «пациентом»?).

Так что после смерти Высоцкого мы его оживили в себе и жили по сюжетам его песен.
Первого его персонажа – «алкоголика, матерщинника и крамольника» – мы отыскали, сделали лидером массового протеста и вынесли на вершину власти еще на пороге 90-х годов. В качестве «главврача» он, пряча за спиною «штепсель» искалеченной руки и «выпивая на троих» любую проблему, совершенно распустил «фельдшеров», разрешив им порвать не только «провода», связывающие нас со смыслами происходящего, но и всю систему функционирования нашей «безумной больницы». Но многие до сих пор вспоминают его с остаточной симпатией, поскольку он никого не «лечил», полагая охрану здоровья личным делом людей и предоставляя тем из них, кто умудрялся самостоятельно выживать, полную свободу распоряжаться этими своими жизнями.
Разочаровавшись в «крамолах» буйного «Алкоголика», мы полюбили тихого и не склонного к вредным привычкам «Механика» с корабля СССР, который безвозвратно сгинул в зоне катастрофической турбулентности, истратив всё идеологическое топливо и распавшись на куски. Именно он руководит нашей «безумной больницей» в настоящее время. Его методы управления традиционны и в нынешней ситуации явным образом не перспективны (скорее – ретроспективны). Он специалист по механизмам властвования, которые даже не сломались, а просто исчезли, сгинули – «как в Бермудах навсегда»; его в свое время научили чинить их и управлять ими, но эти умения фиктивны в нынешней ситуации и потому его состояние очень нестабильно: «он то плакал, то смеялся, то щетинился как ёж – он над нами издевался…». Высоцкий нашел очень точную метафору для такого персонажа своей пророческой песни – тот находится в «стеклянной призме», не удивлюсь, если – с зеркальными внутренними поверхностями. И все же этот «Механик» в роли главврача навел в нашей больнице относительный порядок и усмирил зарвавшихся «фельдшеров», хотя и завел, как многим кажется, слишком уж много ВИП-палат для своих друзей и добрых знакомых.
И выходит, что на роль главного протестанта, а в перспективе – возможно и на избираемую (в том числе и пациентами – такая уж у нас «безумная больница») должность «главврача», у нас остается персонаж, модельно описанный Высоцким в образе некоего «Рудика». Он – явный иноагент, постоянно слушающий «вражеские голоса» и просвещающий прочих обитателей «безумной больницы» по поводу того, что происходит «на самом деле» и в их палате, и в больнице, и в мире в целом. В какой-то части своего образа этот «Рудик» напоминает Алексея Навального: по крайней мере он тоже в нашу «безумную больницу» попал из Германии «в волнении жутком и с номерочком на ноге». Напоминает Навального и способ общения «Рудика» с прочими пациентами больницы: «Он прибежал, взволнован крайне, и сообщеньем нас потряс…»; причем сообщения эти касаются именно «Механика» и обстоятельств формирования и проявления его психического расстройства.
Но есть и отличие, причем – принципиальное. «Рудик», в отличие от Алексея Навального, не просто пациент среди прочих пациентов, страдающий многочисленными хворями и добивающийся качественного лечения. И даже не статусный Пациент с большой буквы, здоровье которого волнует тысячи людей и которого публично унизили, резко опустив уровень его лечения с элитной берлинской клиники до обычного лагерного здравпункта…
«Рудик» - врач, но врач-надомник, намеренно покинувший пределы здравоохранительной системы, отказавшийся работать по «протоколам», шить (а на практике – подклеивать) дела на пациентов и служить винтиком в машине «биовласти». Он просто лечит людей, а не властвует над ними; лечит в частном порядке, не требуя от них ничего, кроме денег, причем лечит им зубы, т.е. помогает легко, без боли и стыда, кусаться и смеяться. Помогает быть хотя бы немного более свободными… В нем, кстати, явно есть нечто от психоаналитического психотерапевта, работающего в режиме частной практики.

Высоцкий был и до сих пор остается гениальным выразителем всех особенностей нашего отечественного коллективного психотипа, который был им понят, описан и отыгран (воспет). А в итоге в значительной мере и сформирован: под рефрен его песен вошло в жизнь и сформировалось целое поколение, а то и пара поколений. Кстати той песне, одной из последних в его творчестве, которую мы сейчас с вами «переслушиваем» по памяти, исполняется в этом году аж 44 года, а она все еще живет в нас, проясняя смыслы происходящего с нами сейчас и «подсвечивая» нам путь в будущее.
В том числе проясняя и смыслы того сегодняшнего кризиса, по итогам которого оболочка нашей обыденности (с таким трудом восстановленная из тез клочков, на которые она была порвана на пороге 90-х) снова разорвалась, а точнее – сорвана с нас, как одеяло со спящего, а нам «осталось уколоться, и упасть на дно колодца, и там пропасть, на дне колодца, как в Бермудах, навсегда…».
Так что же с нами такое случилось? Что предвидел здесь Высоцкий, чему ужасался и о чем предупреждал в этой песне, выученной нами наизусть и полностью реализованной, претворенной нами в реальность?
Критика «биовласти» («главврача» с армией «фельдшеров» и «санитаров») тут не является главной темой, она производна от диагноза, который он ставит всем нам без исключения: «все уже с ума свихнулись, даже кто безумен был…».
Со всеми нами произошло нечто внешне незаметное, как бы обыденное, но одновременно и абсолютно невероятное (напоминаю, что вся песня – это коллективное письмо пациентов психбольницы в телепередачу «Очевидное – невероятное», которую многие годы вел Сергей Капица): мы все вместе снова попали в зону «Бермудского треугольника» и пропали в ней, выпали из привычной для себя реальности с ее «реакторами и лунными тракторами» и очутились в новом, непонятном и опасном мире, «где собаки лают и руины говорят»… И все, в чем мы «уже поднаторели», что считали своей жизнью, теперь потеряло смысл: «Это жизнь! И вдруг — Бермуды! Вот те раз! Нельзя же так!..».
И речь тут идет не о распаде СССР, который пророчит Высоцкий в этой песне судя по упоминанию Черчилля и ссылке на 1918 год, когда под давлением США и Великобритании была искусственным образом расчленена Австро-Венгрия, а Советская Россия стала объектом коллективной иностранной интервенции с той же целью.
Нет, тут всё гораздо глубже и одновременно – гораздо современнее…  Тут речь идет о лиминальном (пограничном) типе ментальности, о людях, которых отключили от привычного им эфира, от системы смыслообразующих и ценностных иллюзий, поддерживающей их в устойчивом трансовом состоянии. Фактически – разбудили от коллективного сна…. Разбудили, и на время, пока формируется новая модель массовой иллюзии, заставили жить в реальности, но не в придуманной, а в настоящей.

Я остановлюсь, пожалуй, здесь в своем поначалу вроде бы «шутейном» разборе знаменитой песни Владимира Высоцкого, который постепенно подвел нас к границам Тайны и Тьмы. И к переживанию изумления, обиды и фонового ужаса, подобного тому, что переживал Шурик в культовом фильме Гайдая, который отправился на свадьбу, а попал в психушку.

В этой песне есть еще много важного и интересного, но я предоставляю Вам полакомиться всем этим уже самостоятельно. И рассказать о своем послевкусии от этой интеллектуальной трапезы в своих комментах.

В заключении добавлю только, что только в одном, как мне видится, Владимир Семенович все же ошибся в своих пророчествах: в «Спортлото» нам уже писать смысла не имеет. В эпоху «биовласти» спорт перестает быть идеалом здоровья, становясь полем соревнования лекарств, принимаемых «мнимыми больными». И судя по наметившейся уже тенденции олимпийское движение в обозримой перспективе будет окончательно растворено в паралимпийском.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«ДЕЛО ПАПИНИ». ПЕРВЫЙ ОТЧЕТ О ХОДЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

«ДЕЛО ПАПИНИ». ПЕРВЫЙ ОТЧЕТ О ХОДЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО РАССЛЕДОВАНИЯ: НЕОЖИДАННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ, НОВЫЕ ВОПРОСЫ И ГРАНДИОЗНЫЕ ПЛАНЫ



Незаметно пролетела неделя после объявленного мною начала нашего первого психоаналитического расследования, связанного с тайной (а точнее – многочисленными тайнами) «сообщения Папини».
Давайте соберемся на первое рабочее совещание и обсудим – что мы «нарыли» за это время, отталкиваясь от содержания этого «сообщения» нашего информатора. И даже не сообщения, а фактически – доноса, ибо в опубликованном мною в прошлом материале его отчете о визите к Фрейду содержатся (как может показаться на человеку несведующему в тонкостях психоанализа) многочисленные поводы для научного обесценивания психоанализа как концепции и психотерапевтической практики, а также – для уничижения его создателя как антинаучного фантазера. И эти поводы, как мы уже заметили, активно используются нашими наиболее активными оппонентами (от Аллахвердова до Курпатова, ну и конечно же – российскими адептами программы Марка Солмса по «возвращению психоанализа в современную науку») в подобного рода уничижительной «критике» фрейдовского психоанализа.

Мы могли бы, конечно, встать тут в привычную защитную позицию, подсказанную нам самим Фрейдом, и повторить тут формулировку его «защитного наговора», известного как «Первая лекция по введению в психоанализ» и примененного им в начале лекционного цикла, прочитанного им в годы первой мировой войны студентам-медикам Венского университета. Эта лекция самая короткая из всех, им тогда прочитанных, в ней он «всего лишь» разъясняет собравшимся – почему им не стоит более приходить на его лекции, и потому я отсылаю всех, кто эту формулировку забыл, к первоисточнику. А вкратце она выглядит следующим образом: понять психоанализ можно только пережив длительный и сложный опыт самопознания, сопряженный с инсайтами и сновидческими трансформациями. Вне этого «бэкграунда» психоанализ неизбежно отторгается, поскольку разрушительно противоречит всем без исключения основаниям обыденного человеческого опыта.
Так что мы могли бы встать в подобного рода позицию, еще больше беся этим своих оппонентов и игнорируя все их нападки (тем более, что эта позиция отнюдь, как понимают все, имеющие за спиной психоаналитический опыт того или иного рода, не безосновательна), но увы – не в этот раз.
Поскольку «сообщение Папини» содержит в себе набор фрейдовских откровений, которые явным образом противоречат всему, что сопровождает этот наш психоаналитический опыт в качестве его концептуальных (разъяснительных) оснований.
Итак, первое, что у нас с вами есть – это тревожное непонимание: верить ли нам этому Папини? Возможно ли, что Фрейд именно ему, случайному собеседнику, подарившему ему античную статуэтку, рассказал все то, что так тщательно скрывал всю жизнь, объявив Юнгу еще в 1906 году, что многое из того в анализе, что выходит за пределы его клинического применения, он «оставляет для себя», т.е. утаивает даже от своих учеников и соратников? И что нам делать теперь с этим откровением, с признанием Фрейда о том, что весь его психоанализ есть замаскированная под научную концепцию и психотерапевтическую практику форма художественной фантазии, игра воображения?
Так что я прекрасно понимаю, почему объявление мною начала этого расследования и опубликование русского перевода самого «свидетельства Папини» явным образом вызвало интерес у «околопсихоаналитической аудитории»: сейчас, воскресным ранним утром, когда я пишу эти строки, счетчик в ЖЖ показывает, что прошлый мой материал прочли 762 человека. Что ж, это немало и если эту цифру метафорически перевести в мм. ртутного столба, то получается вполне нормальное давление атмосферы тревожной заинтересованности, гарантирующее нашему расследованию активное его проведение и его завершение в кратчайшие сроки. А как же иначе – оно взято под контроль психоаналитической общественностью! Я прекрасно понимаю, конечно же, что со временем количество заинтересованных участников этого проекта будет уменьшаться – это нормально, сегодня мало кто получает удовольствие от длительного интеллектуального усилия, к тому же, как в данном случае, сопряженного с ломкой многих (если не всех) устоявшихся стереотипов понимания психоанализа. Но начальное давление достаточно для того, чтобы запустить механизм «психоаналитического расследования», проводимого в режиме «психоанализа психоанализа», на полную мощность.

Первые мысли по поводу столь странного «сообщения» нашего информатора, замечания и комментарии по его поводу, были уже высказаны некоторыми коллегами в моей ФБ-ленте и большое им за это спасибо. Но пока нам эти мысли ничего нового не дали, поскольку мы с вами еще никогда, работая с текстами по психоанализу, не встречались с подобного рода материалом. В психоаналитических институтах мы читаем и обсуждаем большие фрейдовские тексты, прорабатывая свои реакции на их содержание; в ходе профессионального тренинга – привязываем свой первичный аналитический опыт к статьям более «продвинутых» коллег, подобранных так, чтобы стать опорой для нашего «понимания» происходящего с нами и вокруг нас в анализе. Ну а потом мы начинаем обмениваться разного рода цитатами и афоризмами, используя их для своего рода тестирования своей «ментальной корпоративности», т.е. общего с сообществом коллег поля понимания того, кто же мы такие и чем это таким странным мы занимаемся.
Но в любом случае наше отношение к психоаналитической книге, статье, отрывочной цитате или афоризму однотипно – мы принимаем из как данность, как повод для принимающего усвоения, как авторитетное мнение, неготовность принятия которого на веру рассматривается как наше «сопротивление психоанализу» и требует проработки.
Я вижу, что многие из вас по привычке и это «сообщение Папини» восприняли подобным образом, привычно и даже рефлекторно подавляя неизбежное при его чтении удивленное сомнение (а то и возмущенное отторжение). А как же – это ведь сам Фрейд сказал! А дальше идет естественный откат: ну сказал и сказал, мало ли чего он там наговорил… Некогда нам вникать в результаты каждого его желания высказаться, мы люди занятые, нам нужно помогать страждущим… Ну а то, что начиная с 1925 года он все чаще все настойчивее стал повторять, что суть психоанализа не в терапии, что сам он не считает себя врачом и, получив эту профессию вынужденно, использовал ее возможности для исследования, а потом ее покинул, возвратясь к своим первичным юношеским устремлениям, что психоанализ был открыт и практически апробирован именно на больных людях случайно, просто в силу того, что его основоположник в тот период зарабатывал на жизнь частной врачебной практикой, что терапия является лишь одним из многих практических приложений психоанализа и, как покажет время, не самым важным, и т.д., такие цитаты из его публикаций и писем мы можем воспроизводить десятками, - это объясняется его проблемами со здоровьем и неспособностью продолжать интенсивную клиническую работу.
Вроде бы – хороший вариант освобождения от очередной порции «фрейдовской чумы», отработанного нами по им же сформулированному принципу: «будет дизентерия и все выйдет».
Но не на этот раз.

Дело в том (и наше «следственное дело» тоже тут имеется в виду), что Фрейд никогда ничего подобного не говорил. А «сообщение Папини» есть чистого рода фальсификация.

Наши итальянские коллеги, почитая Джованни Папини как классика и первооснователя итальянской психоаналитической школы, прекрасно знают его роман «Гог», популярный, кстати, на всем романоязычном пространстве и многократно изданный на итальянском, испанском и португальском языках. Именно в этих переводах он, опять же кстати, стал культовым источником вдохновения для интеллектуалов (и прежде всего – психоаналитиков) в Латинской Америке и остается таковым по сей день. В этом романе, вышедшем в свет в 1931 году, описан очень своеобразный герой – американский миллиардер Гогинс, возомнивший себя библейским Гогом (эпиграфом романа стала фраза из Откровения Иоанна – «Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, Гога и Магога, и собирать их на брань…») и помещенный в психиатрическую клинику. Пребывая там, этот пациент бредит, выдавая апокалиптические пророчества о судьбах Европы и мира, а также – виртуально нанося визиты величайшим людям своего времени (а также – уже мертвым к тому времени знаменитостям), заложившим основы этого Апокалипсиса, борющимся с ним или же пророчествующим о нем. Таким образом он «встречается» с Генри Фордом, Матахмой Ганди, Альбертом Эйнштейном,  Зигмундом Фрейдом, Владимиром Лениным, Томасом Эдисоном, Гербертом Уэлсом, Бернардом Шоу, Кнутом Гамсуном, Джеймсом Фрезером, и пр., а также – «беседует» с Пифагором и графом Сен-Жерменом.
Роман этот и вправду грандиозен и великолепен, как по стилю, так и по глубине историко-культурологического анализа, плавно переходящего в сенсационные прогнозы (сегодня рядом с ним можно поставить, пожалуй, лишь бестселлеры Юваля Ноя Харари или Нассима Талеба). В том же 1931 году он был переведен на английский, издан в Великобритании и полностью там проигнорирован (что по ряду причин продолжается и доныне). Удивленный и уязвленных этим провалом автор в 1934 году опубликовал в Великобритании отрывок из своего романа, в который вошли две его самые яркие «реконструкции»: встреча с Фрейдом (с изложением истинной природы и миссии психоанализа) и встреча с Уэлсом (с изложением апокалиптического пророчества, касающегося природы надвигающейся на мир военной катастрофы и облика послевоенного мира). В этом издании встреча с Фрейдом была «перенесена» на 8 мая 1934 года, тогда как в самом романе эти «встречи» хронологически определялись лишь датами из дневника, в котором душевнобольной записывал свои видения.

Но даже не зная об источнике этого «сообщения», мы сегодня легко можем установить его фантазийную природу. Жизнь Фрейда изучена досконально и нам теперь доступны соответствующие справочные издания. У меня на полке в рабочем кабинете, скажем, стоит огромный том лондонского издания фрейдовского ежедневника за 1929-1930 гг., где ни 8 мая 1934 года, ни вообще – никогда, не зафиксирована его встреча с Джованни Папини (тогда как все остальные встречи и события прописаны кратко, но с педантичной точностью). В лондонском доме-музее Фрейда приобрел я и каталог его коллекции, где нет и никогда не было никакой мраморной античной статуи Нарцисса.
Ну а если таких справочников нет под рукой, тоже не беда - сам автор многократно подчеркивает фантазийную природу своего «мемуара». И я как раз надеялся, увы напрасно, что вы – мои напарники по следственной группе по этому делу – эти его намеки найдете и предъявите: и путаницу с датами фрейдовского возраста; и собственные «полные и чувственные губы», которые автор обнаружил у Фрейда; и нелицеприятные откровения всегда сдержанного Фрейда по поводу своих пациентов, коллег и учеников (хотя в лично общении с ближайшими соратниками он себя не сдерживал и, по сообщению Ференци, своих пацентов именовал зачастую "лживыми мерзавцами"); и публичное отречение автора психоаналитической теории от стремления придать ей научный характер; и многое другое, не столь бросающееся в глаза, но заметное любому «фрейдоведу». Не говоря уже о том, что при прощании Фрейд радуется тому, что его собеседник – всемирно известный и популярный писатель и журналист, к тому же – активный и многолетний популяризатор психоанализа – не является писателем и журналистом. Каковым, несомненно, не являлся лишь герой романа, пациент Гог из американской психушки.

Но странным образом эти фантазии Папини порою точнее самой реальности. Ведь это мы сейчас знаем о переживаниях Фрейда по поводу упущенной славы первооткрывателя использования кокаина в офтальмологии (проведя серию опытов по анестезии роговицы на собаках и рассказав о них своему коллеге Карлу Кёллеру, Фрейд уехал на встречу с невестой, а коллега, проведя этот же опыт над испытуемыми людьми и сделав об этом публикацию, вошел в историю медицины). Мы знаем сегодня, что Фрейд всю жизнь переживал по этому поводу, знаем, что это переживание лежало в основании многих его профессиональных промахов, типа знаменитого «покушения на старушку», когда он как бы нечаянно закапал в глаз пациентке наркотик вместо глазных капель. Но откуда в начале 30-х годов это мог знать Папини? Мы знаем, что Фрейд интересовался работами графа Кайзерлинга по проблемам «континентальной ментальности», читал его книги по особенностям коллективных психотипов латиноамериканцев и жителей США, переписывался с графом в 1932-33 годах. Но как это мог предвидеть Папини в тексте, опубликованным в 1931 году?
Подобного же рода почти мистическая точность в деталях «встреч» и сенсационная глубина содержания «разговоров» как раз и сделала книгу Папини культовой, воспринимаемой как новое Откровение.

Вот, к примеру, отрывок из описания его явно невозможной «встречи» с уже больным Лениным в Горках:
«Говорили, что Владимир Ильич болен, устал и никого не принимает, кроме своих близких. Он уже не в Москве, а в соседнем селе, в старинной барской вилле, с привычным для России рядом белых колонн у входа. К вечеру пятницы были преодолены последние трудности, и телефон предупредил, что он меня ждет в воскресенье… Меня встретила жена, толстая и неразговорчивая женщина, которая посмотрела на меня, как медсестры смотрят на нового пациента, который входит в палату. Я застал Ленина на маленьком балконе за большим столом, уставленным листами с рисунками.
Он произвел на меня впечатление осужденного, которому позволено попрощаться в последние часы своей жизни. Голова характерного монгольского типа была как бы сделана из старого сухого сыра: засушливого и все же мягкого. Огромный голый череп напоминал варварский ящик, сделанный из лобной кости какого-то ископаемого чудовища. Два мутных любопытных глаза одинокой птицы притаились под окровавленными веками. Руки играли серебряным карандашом: было видно, что это были большие и сильные крестьянские руки, но плотью они уже возвещали смерть. Я никогда не смогу забыть его странные уши цвета слоновой кости, вытянутые и словно пытающиеся уловить последние звуки мира перед великой тишиной.
Первые минуты обсуждения были довольно болезненными. Ленин попытался изучить меня, но с рассеянным видом, как будто для него уже ничто больше не имело значения. И перед лицом этой усталой маски у меня не хватило смелости задать свои вопросы. Я наугад пробормотал комплимент по поводу большой работы, которую он проделал в России. В ответ это полумертвое лицо заполнилось призрачными линиями, которые хотели быть саркастической улыбкой.
«Отнюдь», - воскликнул Ленин с неожиданным и почти жестоким воодушевлением; - «все было сделано до того, как мы приехали. Иностранцы и дебилы предполагают, что здесь создано что-то новое. Слепая буржуазная ошибка. Большевики только усвоили и развили режим, установленный царем и единственно возможным образом адаптированный к русскому народу. Вы не можете управлять сотней миллионов животных без дубинки, шпионов, тайной полиции, террора, виселиц, военных трибуналов и пыток. Мы только изменили класс, основавший свою гегемонию над этой системой. Было шестьдесят тысяч дворян и, возможно, сорок тысяч крупных бюрократов; всего сто тысяч человек. Сегодня около двух миллионов пролетариев и коммунистов. Это прогресс, большой прогресс, потому что привилегий в двадцать раз больше, но девяносто восемь процентов населения мало что выиграли от этих перемен. Будьте уверены – они ничего не приобрели, хотя, с другой стороны, это было абсолютно неизбежно.
И Ленин начал тихонько смеяться, как купец, который кого-то обсчитал и с издевкой смотрит в спину обманутого им человека, выходящего из лавки.
«А как же, - пробормотал я, - насчет Маркса, прогресса и прочего?»
«Для вас, иностранца, - добавил он, - я буду откровенен. Тем более, что здесь никто этому не поверит. Но вспомните, что сам Маркс научил нас чисто инструментальной и фиктивной ценности теорий. Учитывая состояние России и Европы, мне пришлось использовать коммунистическую идеологию для достижения своих истинных целей. В других странах и в другое время я бы выбрал для этого что-нибудь другое. Маркс был не более чем буржуазным евреем, цеплявшимся за английскую статистику и тайным поклонником индустриализма. Ему не хватало чувства варварства, и по этой причине он составлял лишь треть настоящего человека. Это был лишь воплощенный мозг, пропитанный пивом и гегельянством, в котором его друг Энгельс заметил некую прекрасную идею. Русская же революция - это полное отрицание пророчеств Маркса...
Люди, мистер Гог, - отвратительные дикари, над которыми должен доминировать такой беспринципный дикарь, как я. Остальное - шарлатанство, литература, философия и музыка для дураков. А поскольку дикари похожи на преступников, главный идеал любого правительства должен заключаться в том, чтобы страна как можно больше напоминала исправительное учреждение...
Имейте в виду, что большевизм представляет собой тройную войну: вооруженных наукой варваров против прогнившей интеллигенции, Востока против Запада и города против крестьянской страны. И в этой войне мы не будем сомневаться в выборе оружия. Индивидуальность - это то, что нужно подавлять. Это изобретение греческих бездельников или немцев-фантазеров. Кто сопротивляется, тот будет удален, как злокачественная опухоль. Кровь - лучшее удобрение, предлагаемое Природой.
Не думайте, что я жестокий тиран. Все эти казни и все эти виселицы, воздвигнутые по моему приказу, вызывают у меня недовольство. Я ненавижу жертв, особенно потому, что они заставляют меня их убивать. Но я больше ничего не могу…».
И так далее, это только примерно половина «исповеди Ленина» и ничего более точного о смысле и миссии «ленинизма», к началу 30-х годов уже окончательно подавившего в Советской России альтернативный ему «фрейдизм», лично я больше нигде не читал. И нигде не видел такое точное описание Ленина предсмертного его периода, фотографии которого, и вправду неотличимо похожего на встревоженную и одинокую птицу, были рассекречены только в 90-е годы.
И Ленина, и Фрейда, и прочих «собеседников» героя «психопатологического романа» Папини, объединяет одно обстоятельство: они проговаривают то, что никогда никому не сказали бы на самом деле. Но говорят они при этом только правду и ничего, кроме правды – как на исповеди. Причем некоторые из них, те же Ленин с Фрейдом, рассказывают в романе «Гог» о том, что могли бы в принципе кому-нибудь рассказать, но в силу ряда причин (у Ленина это было постинсультное нарушение речи, у Фрейда – неспособность много говорить в силу особенностей челюстного протеза) к этому времени уже не имели такой физической возможности. И Папини говорит за них то, что они сами сказать так и не смогли.

По крайней мере подробный анализ «исповеди Фрейда» показывает, что там все детали не просто правдоподобны, а реально правдивы. Фрейд и вправду был беллетристом, обозначая свои работы как эссе, а порою и как романы. У Папини он называет «историческим романом» свою книгу «Тотем и табу»; по сути это так, но более нигде мы такой его оценки своей книги о творящих историю архаических мифах не встречаем. Но вот, что он пишет в письме Арнольду Цвейгу от 30.09.1934 (!) г.: «Столкнувшись с возобновившимися преследованиями, снова задаешься вопросом, как еврей стал тем, чем он является, и почему он навлек на себя эту вечную ненависть. Вскоре я нашел формулу: «Моисей создал еврея». И мое эссе получило название: «Человек Моисей, исторический роман» (с большим правом, чем ваш роман о Ницше). Материал разделен на три части; первая читается как интересная беллетристика; вторая – как кропотливое и длительное пояснение, а третья - как содержательный и требовательный анализ».
Лично у меня складывается впечатление, что Фрейд, несомненно знакомый если не с романом Папини, то уж точно - с лондонским изданием рассказа о визите именно к нему, не просто не протестовал против этой «фальшивки», но принял ее и принял не только ко вниманию, но и к деятельному воплощению.
То же самое, вслед за Фрейдом, сделало и все мировое психоаналитическое сообщество (кроме британцев, которые проигнорировали не только роман «Гог», но и отдельное издание 1934 года отрывка из него, главным содержанием которого был именно «Визит к Фрейду», преподанный уже как нечто абсолютно реальное). Сами итальянцы ссылаются на этот отрывок из романа как на первоисточник по основам психоанализа; испанцы и латиноамериканцы пишут о нем целые трактаты, обсуждают на конференциях и устраивают посвященные его многоуровневым разборам серии семинаров; ну а американцы, как мы убедились, включают этот материал в мемуарные сборники реальных воспоминаний о Фрейде, отмечая только при этом, что Эрнест Джонс такого источника не знал и такого события в жизни Фрейда, им подробнейшим образом описанной, не зафиксировал. Что, кстати, никого не удивляет, поскольку именно Джонс был лидером той победившей в постфрейдовском психоанализе «мягкой медикоцентристской» партии, господствующей в IPA и доныне, для которой каждое слово из «сообщения Папини» равнозначно болезненному удару, покушению на основы их групповой идентичности (как, впрочем, и все, что реально было сделано и написано Фрейдом после 1925 года).

Именно «сообщение Папини» стало поводом для психоаналитиков, которым повезло работать в постфрейдовскую эпоху там и тогда, где и когда ими воспроизводился «живой психоанализ», формулировать «главные психоаналитические вопросы» и пытаться на них отвечать:
- Каков язык, на котором мы говорим о «подлинно реальном психическом», запредельном нашему  сознанию? Каким образом этот язык позволяет нам избежать двух тупиковых моделей подобного рода дискурса: философской и медицинской?
- Что практически означает фрейдовская программа, провозглашенная им в 1918 году, т.е. программа психоанализа как развертывания условий для косвенного управления инициированным аналитической процедурой спонтанного сновидческого психосинтеза? Как в анализе от симптома перейти в синтому, от чтения к письму, от восприятия к творчеству?
- Какие произведения культуры полезны для подготовки к восприятию «психоаналитичности», какие жанры художественного творчества потребны для ее саморелизации? И как выглядят в составе психоаналитического дискурса модели его реализации в натуралистическом, романтическом и символическом стилях?
- Как можно совместить концептуальность психоанализа с тем, что в его фундаменте лежит феномен воображения? И в каких обстоятельствах психоаналитикам необходимо, как указал Фрейд в «Анализе конечном и бесконечном», по обыкновению цитируя Гёте, «звать на помощь ведьму» художественной фантазии?

Дальше мы будем с вами отвечать за эти вопросы, выходя на новые улики, связанные с убийством фрейдовского психоанализа, и открывая по этому поводу новые и новые «уголовные дела» и принимая их к отдельному расследования и судебному производству.
Сам я, перебирая материалы по «делу Папини», набросал нижеследующих план расследования. Посмотрите и прокомментируйте: что тут лишнее, а чего явно не хватает? что вызывает сомнения или «непонятки»? нужна ли нам тут хронологическая последовательность, или же стоит идти по логике «дерева улик»? Ну и так далее…

А вот и сам план в самом кратком (ЖЖ уже поджимает) его изложении:
•     ФИЛОСОФСКИЕ ИСТОКИ ПСИХОАНАЛИЗА: АНТИСИСТЕМНЫЕ (ПОСТМЕТАФИЗИЧЕСКИЕ) УЧЕНИЯ ФЕЙЕРБАХА, БРЕНТАНО, МАХА И ТЭНА КАК ПРОГРАММЫ ПРЕВРАЩЕНИЕ МЕТАФИЗИКИ В МЕТАПСИХОЛОГИЮ (1873-1896)
•     СНОВИДЕНИЕ ИЛИ СИМПТОМ – ЧТО ПЕРВИЧНЕЕ В ПСИХОАНАЛИЗЕ (1884-95)
•     «ТРИМЕТИЛАМИН» – ЗАПАХ ПАДАЛИ И УКАЗУЮЩИЕ ПУТЬ МЕРТВЕЦЫ В «ТОЛКОВАНИИ СНОВИДЕНИЙ» (1995-1899)
•     «ПСИХОАНАЛИЗ» КАК ТЕРМИН И КАК МЕТОД - ИППОЛИТ ТЭН + БРЕЙЕР (1896)
•     «ПОКУШЕНИЕ НА СТАРУШКУ» - ИСТОРИЯ С КОКАИНОМ (1901)
•     «ТРИ ШИББОЛЕТА ПСИХОАНАЛИЗА» - СОЗНАНИЕ, ТС, ЭДИП (1905-1933)
•     «ДЕСЯТЬ ХОРОШИХ КНИГ» - ЧТЕНИЕ КАК ВАРИАТИВНАЯ МОДЕЛЬ ПОДГОТОВКИ СЕБЯ К АНАЛИЗУ И НОВОМУ СИНТЕЗУ (1907)
•     «VIA REGIA» – ОТКУДА И КУДА (1908)
•     ИМЕНА ПАЦИЕНТОВ - ЗВЕРЕЙ (ПАВЛОВСКАЯ ШКОЛА) (1905-1918)
•     ПЕРЕНОС И СОПРОТИВЛЕНИЕ – ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОДЛОГА (1914)
•     «МЫ, ЕВРЕИ, И СМЕРТЬ» - СМЫСЛ И МИССИЯ ПСИХОАНАЛИЗА (1915)
•     «УТЕРЯННЫЕ» 7 СТАТЕЙ О МЕТАПСИХОЛОГИИ (1915-17)
•     ГРАНТЫ – ВОЙНА - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ (1918)
•     ПСИХОСИНТЕЗ КАК ЦЕЛЬ АНАЛИЗА (1918)
•     «РОЗОВЫЙ СВЕТ» - ЗА КАКИМ СОКРОВИЩЕМ МЫ НЫРЯЕМ? (1930)
•     СООБЩЕНИЕ ПАПИНИ (1931-1934)
•     «НЕ ПОРА ЛИ ВЕДЬМУ ЗВАТЬ» - ФАУСТ И ПСИХОАНАЛИЗ (1937)
•     ВАЗА С ДИОНИСОМ – ПОСЛЕДНЕЕ, НО ДО СИХ ПОР НЕ РАСШИФРОВАННОЕ, ПОСЛАНИЕ (1939)
•     КАК ПРЕВРАТИТЬ ФРЕЙДОВСКИЙ «АБРИС ПСИХОАНАЛИЗА» В ПОЛНОЦЕННУЮ КАРТУ (1940)

Вот и все на сегодня… Теперь ваша очередь все это комментировать.
Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены