«ТОЛКОВАНИЕ ТЕЛЕВИДЕНИЙ» – НАЧИНАЕМ НАСТРОЙКУ…



Через неделю, 18 марта, в моей авторской психоаналитической школе начинается новый этап онлайн-подготовки по прикладному психоанализу, которую я провожу совместно с Санкт-Петербургским психолого-аналитическим центром и Международным обществом по прикладному психоанализу (ISAP).

В этом учебном году мы освоили основы прикладного психоанализа, его концептуальные особенности, его методологию и сферы его практического применения. В ходе прохождения серии отдельных вебинаров мы разобрали работу прикладных психоаналитических технологий в сфере родительства, педагогического процесса, бизнеса и маркетинга, менеджмента и социального управления (видеозаписи этих вебинарных занятий доступны на сайте СПБ ПАЦ - https://spbanalytic.ru/vebinary/).
Мы выработали и опробовали единый алгоритм профессионального применения прикладного психоанализа для реализации разнообразных договорных проектов.
С теми слушателями АПШ, кто пожелал личностно погрузиться в прикладную психоаналитическую процедуру, мы вместе прошли три цикла тренингов персональной психоаналитичности.

И вот теперь перед нами – новый рубеж, новый этап подготовки, новый Рубикон, мост через который мы начинаем строить.
Речь теперь пойдет о проработке технологий использования в прикладной психоаналитической практике трех базовых оболочек, выработанных современной культурой для введения психической активности индивидов, групп и масс в режим управляемой алгоритмизации.
Культура здесь подменяет естественные механизмы саморегуляции психики в режиме сновидения/бодрствования, формирует трансовые подключения к искусственным средам коллективного опыта, становящимся своего рода «третьей реальностью». Искусственной реальностью, работающей как механизм по производству БСЗ-го и обладающей как патогенными, так и терапевтическими ресурсами.
В эти искусственные оболочки алгоритмизированного опыта индивиды вводятся культурой изначально, с этапа первичной инфантильной дисциплинаризации и поддерживаются в них до самой смерти.
Клинический психоанализ, представляющий собою терапевтический аналог подобного рода оболочки, предназначен для тех людей, у которых в силу тех или иных дефектов изначальной или же текущей дисциплинаризации эти оболочки дефектны и патогенны.
Прикладной же психоанализ работает с их, этих моделей «третьей реальности», управленческим ресурсом, используя все в них заложенные алгоритмы группового, организационного и массового сценарного отреагирования на кодовые символические раздражители.

Мною сегодня выделяются три наиболее значимые сферы формирования и поддержания «третьей реальности»: WEB-культура, художественная культура и медиа-культура.
Именно их подробным аналитическим разбором мы и завершим текущий учебный год.
Есть тут еще и более фундаментальные оболочки – оболочка языка, оболочка телесного опыта, оболочки сказки и игры, оболочка понимания, и пр. Но о них мы на наших вебинарах говорим постоянно и не стоит их выделять в предмет отдельного рассмотрения.

А начнем с медиа-культуры, опираясь на мир телевидений как на своего рода ее несущий стержень. Именно этой теме будет посвящен шестидневный вебинар «Толкование телевидений. Психоанализ глубинно-психологического воздействия, реализуемого в работе телевидения и электронных сми. Технологии использования результатов данного воздействия в психоаналитической практике», работа которого и начинается 18 марта.

На этой же неделе мы будем настраиваться на этот вебинар, готовиться к целевому (исследовательскому и манипулятивному) погружение в медиа-среду.

Напоминаю все тем, кто еще не зарегистрировался для участия, что пониженная стоимость этого участия действует еще два дня, до 13 марта.

Вот ссылка на страницу регистрации, где можно ознакомиться с подробной программой вебинара и условиями участия в нем - https://spbanalytic.ru/vebinary/psihoanaliticheskie-tehnologii-v-rabote-televideniya-i-elektronnyh-smi/

Напоминаю всем тем, кто пожелает присоединиться к нашей группе на этом этапе, что условием подключения к процессу подготовки является предварительное приобретение и проработка моего авторского курса по основам прикладного психоанализа.

С уважением,
Владимир Медведев

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ПОДАРОК НА 8 МАРТА - ПАРА КУСОЧКОВ ИЗ КНИГИ «ПСИХОАНАЛИЗ ПРАЗДНОСТИ»



А ЧТО ТАКОЕ – «ПРАЗДНИК»?

Для начала разговора о загадке выживания советских гендерных праздников в постсоветской России нам следует предварительно проанализировать сам ритуал «праздника» (т.е. запрета на работу) как культурного предписания, как внешне бессмысленного и порою даже мучительного (связанного с обязанностью искупительного «дарения») симптома некоей принудительной коллективной навязчивости.
Даже при первом, поверхностном, взгляде все это кажется весьма странным. Странным хотя бы потому, что культура обычно противостоит праздности, не допускает ее в нашу жизнь как главного своего врага, как проявление своей неэффективности, как торжествующее сопротивление «окультуриванию». Ведь идеалом поведения для «человека окультуренного» является именно труд как деятельное искупление заложенных в структуру любого типа социальности страха и чувства вины.
Помните изначально данное нам предписание: «…в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». Т.е. ты должен трудиться, чтобы жить – говорит нам традиционная культура. Трудиться, пока не умрешь.
И вдруг она же, причем с самых древних времен, предписывает нам регулярную праздность. Праздность, где обыденный ритуал труда как деятельного воспроизводства своей тварности и окультуренности, сменяется «праздничным» ритуалом, нагруженным неким особым и не всегда очевидным смыслом.
По традиции за праздники всегда отвечали религия и Церковь, рудиментами чего в нашей жизни остались еженедельные «выходные дни» – суббота (шаббат) и воскресенье, т.е. дни выхода из обыденной реальности в некий особый, сакральный, мир.  Они, как и прочие религиозные праздники, приоткрывают для нас завесу тайны и помогают прояснить природу ритуализированного «празднования».

Праздник – это своего рода «разрыв шаблона», переносящий нас в иную реальность. Реальность первичную и сверхзначимую, незримо лежащую в основании всей нашей трудовой обыденности. Реальность бессознательного основания всего нашего человеческого мира. Реальность, непосредственное погружение в которую (в т.н. «нуминозный опыт», опыт «непосредственного общения с божественным началом») настолько травматично, что мы нуждаемся в принудительном напоминании нам о ней, реализуемом культурой в режиме навязчивого ритуала. Иначе мы ее просто вытесняем и впадаем в разрушительное буйство «без Бога и Царя в голове».
В режиме такого преодоления естественной динамики вытеснения «божественного» из нашей жизни каждая суббота становится днем напоминания о чуде божественного творения, о смысле нашего появления на свет, а каждое воскресенье – днем «поминания» божественного чуда победы над смертью. Таким образом нас еженедельно погружали (и погружают до сих пор) в подлинные смыслы нашей жизни и нашей смерти. Подлинные смыслы, неявно определяющие собой организацию всего мира нашей иллюзорной обыденности.
Особая реальность (в прикладном психоанализе она по традиции обозначается как «третья реальность»), в которую переносит нас «праздник», – это реальность мифа, в которой переживаются и обновляются через это переживание все главные смыслы и ценности нашей жизни. Наша коллективная идентичность, наше социальное чувство, наша укорененность в теле родной культуры, наша цивилизованность как стремление воспроизводить навязываемые этой культурой ритуалы – все это, говоря современным языком, тестируется праздником и перезагружается в ходе празднования со всеми актуальными обновлениями.
Такую же функцию, но уже по отношению к индивидуальной психике, исполняет сон – некий физиологический аналог «праздности». А сновидения, подобно праздничным радостям (подаркам, совместному застолью, отмене пищевых и сексуальных запретов, и пр.), привязывают нас к этому «праздничному обновлению программного обеспечения», делают его желанным, блокируют возможные (а в норме – неизбежные) сопротивления. Тут все непросто, но Фрейд многое пояснил нам в своем «Толковании сновидений», проторив королевскую дорогу к пониманию Бессознательного.
Есть элемент «праздничного функционала» и у нашей сексуальности. Но тут, даже по сравнению со сном, все еще более сложно, запутанно и многослойно. К тому же в «праздничной» своей функции секс соотносит нас непосредственно с глубинными слоями Бессознательного как «котла влечений», с его «первичными позывами», т.е. не с «третьей реальностью» культуры, контролирующей нашу социальность, а с реальностью «первой», от которой зависят наша жизнь и наша смерть.

ПСИХОАНАЛИЗ КАК ПРАЗДНИК И ПРАЗДНИК КАК ПСИХОАНАЛИЗ

В этом же режиме, кстати, работает и психоанализ, через разрыв бытового шаблона переводя пациента/клиента в мир особой реальности, где он имеет возможность спроецировать своих богов на фигуру аналитика, пообщаться с ними и измениться в результате этого общения. И делает он это именно в режиме «праздности», буквально – лежа на кушетке. И максимально ослабив навязанный культурой деятельный самоконтроль.
И потому мы, психоаналитики, имеем право нарушать табу и рассказывать о праздниках ту правду, которая обычно вслух не произносится. И правильно, что не произносится, причем – по многим причинам. Но мы с вами, коллеги и друзья, находимся в закрытой зоне, предназначенной для «посвященных», и можем себе позволить обсудить эти тайны. И получить ту дозу «очухана» (прекрасная метафора из «Футурологического конгресса» Станислава Лема), которая позволит нам удерживать себя в состоянии «психоаналитичности», формировать и поддерживать способность видеть недоступные опыту обычных людей проявления Бессознательного. Видеть, понимать, и действовать в соответствии с этим пониманием. Зигмунд Фрейд в своей «Психопатологии обыденной жизни» назвал это «эффектом кольца царя Соломона».

Итак, мы можем сказать, что если психоанализ есть некий аналог «праздника», то верно и обратное: любой «праздник» по своей природе психоаналитичен и несет в себе ту же функцию – организацию «нуминозного опыта», т.е. общения с богами и производной от него трансформации, психической «перезагрузки». Психоанализ же как таковой возникает там, где эта функция массовой ритуализированной «праздности» перестает быть универсально эффективной. Где появляется (и постоянно количественно растет) особая группа людей, нарциссичных и асоциальных, активно сопротивляющаяся культурно навязываемому им «празднованию». Сопротивляющаяся, но нуждающаяся в этой процедуре не менее, а порою и более других.
И вот для их нужд как раз и предназначен психоанализ как альтернативный ритуал «погружения в нуминозность» через ритуал «праздности».
Но если мы не будем об этом говорить – то как эти люди, нуждающиеся в индивидуальной форме ритуализированной праздности, о нас узнают?
Ведь в обыденном понимании «психоанализ» – это всего лишь древняя разновидность психотерапии, в силу своей устарелости излишне длительная и не всегда эффективная. Тот, кто полеживал на наших кушетках, знают истинную природу и смысл наших таинств.
Но для этого к нам нужно сначала найти дорогу…
И привлечь людей, неспособных к подключению к ритуалам «массовых празднеств» и жаждущих индивидуального «празднования», следует, помимо всего прочего, еще и правильной самоподачей и психоанализа как такового, и психоаналитика как специалиста, его организующего и проводящего.

Вы заметили, коллеги и друзья, как много сегодня развелось т.н. «организаторов празднеств», предлагающих разнообразные услуги по «празднованию» людей? Так вот: они пытаются ухватить именно тот запрос, который транслируют и наши с вами потенциальные клиенты, а возможно – и будущие коллеги по «психоаналитичности». Только «организаторы празднеств» ориентируются на групповые запросы, а нас с вами должны искать и находить все те, кто «алчет» своего рода персонального «праздника, который всегда с тобой».
Неплохое, кстати, получилось еще одно определение психоанализа…

И нам стоит подумать – каким образом позиционировать себя и свои возможности с учетом подобного рода запроса. Это и проблема, и интересная творческая задача, которую нам следует решить в ближайшее время.
Или мы станем окончательно чужими на отечественном «празднике жизни».

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ВИЗУАЛИЗАЦИИ ПСИХОАНАЛИЗА: ФРЕЙД В ДАЛИ...

Как точно порою видят гениальные безумцы друг друга… Именно видят, преломляя чужие фантазмы через свои и переформатируя чужой бред через собственные проекции.

Сальвадор Дали долгое время пытался встретиться с Зигмундом Фрейдом, приезжал для этого в Вену, но никого не интересовали желания молодого сюрреалиста, широко известного в весьма узких кругах. В Вене вообще не жаловали молодых художников, претендующих на статус непризнанных гениев (один «казус Гитлера» многое тут поясняет).
И тогда Дали написал картину, ставшую посланием Фрейду. Картину, названную им «Метаморфозы Нарцисса» (1937) и ставшую предметом нескончаемых психоаналитических интерпретаций. Я не буду тут пытаться быть оригинальным и не стану предлагать свой вариант истолкования (тем более, что цель моего поста совершенно иная). Укажу только на то, что окаменелый Нарцисс, порождающий только самого себя и любующийся только собою, имеет Тень, в которой остаток его живой плоти пожирает Собака.
По признанию Дали, для него «мир идей Фрейда означал столько же, сколько мир Писания означал для средневековых художников или мир античной мифологии — для Ренессанса».
И он решил создать своего рода «икону психоанализа», сконцентрировав в ней весь смысл того перехода в мир «подлинной реальности», инициатором и вдохновителем которого был Зигмунд Фрейд.
Вот она перед вами, эта картина.



Зигмунд Фрейд, как мы знаем, не интересовался современным искусством, а все претензии сюрреалистов (того же Бретона) на визуализацию психоанализа полагал не более, чем шутовством.
Но вот его друга Стефана Цвейга, автора самых изысканных по форме и глубоких по содержанию текстов о психоанализе (это мое впечатление, но вряд ли кто-то будет его оспаривать), эта картина потрясла настолько, что он настоял на встрече Дали с Фрейдом, на которой и сам присутствовал. Она, эта встреча, состоялась уже в Лондоне, куда в июне 1938 года основоположник психоанализа бежал из Вены. Встреча трех гениев – Фрейда, Дали и Цвейга (тоже находившегося в Лондоне в эмиграции) – состоялась 19 июля, практически сразу же после приезда Фрейда в Великобританию, когда у него еще не было своего жилья, а его коллекция была еще в пути. Чувствовал он себя прескверно, его болезнь обострилась и впереди была новая операция, после которой он практически оглохнет. И все же Фрейд согласился на эту встречу, с интересом рассматривал принесенные рисунки и даже высказался о том, что в классической живописи следует искать выражения подсознательного, а в сюрреализме – сознания (а может он так пошутил).
Дали утомил его и, как мне кажется даже испугал. Прежде всего – своей похожестью на Юнга, вплоть до названия картины, ставшей поводом для встречи (ассоциация с «Метаморфозами либидо» тут лежит на поверхности). К тому же Дали активно и даже яростно попытался прочитать Фреду свою статью о природе паранойи, явно специально выбрав тему, где Фрейд был уязвим.
Фрейд как обычно резко и даже грубо пресек попытку повернуть оружие психоанализа против него самого и выпроводил посетителей. Анализировать нечто мог только он сам. В письме Стефану Цвейгу он так описал свое впечатление об этом визите: «На самом деле хочу поблагодарить Вас за представление вчерашнего визитера. До сих пор я был склонен считать сюрреалистов, которые вроде бы избрали меня своим патроном, обычными лунатиками или, скажем, на 95% «обыкновенными» алкоголиками. Однако молодой испанец с его явно искренними и фанатичными глазами, с его превосходным техническим мастерством вызвал иную оценку. Бы­ло бы действительно интересно изучить с позиций психоанализа происхождение такой живописи».

А вот Дали был в ужасе от того, что увидел. Увидел и изобразил вот на этом наброске, сделанном сразу же после встречи.



Здесь мы видим лицо Цвейга, который приоткрыл для Художника потайную дверцу, за которой была спрятана душа Фрейда. Дали увидел ее как Улитку, панцирь которой достиг своего края. Увидел эту Улитку как метафору Смерти, которая уже довлела в душе великого человека, всю жизнь положившего на противоборство со Смертью и проигравшего эту битву. Проигравшего просто потому, что он тоже был человеком. Этот образ, образ черепа-улитки, просвечивающего сквозь еще живую плоть, был настолько страшен, что, посовещавшись с Цвейгом, Дали не решился переслать этот набросок Фрейду.
А для себя, вывернув эту Улитку наизнанку, он нарисовал вот этот портрет Зигмунда Фрейда.



Портрет, который почему-то считается сюрреалистическим (мол – Художник так его увидел…).
И я тоже так полагал, пока не получил из Лондонского музея Фрейда набор редких фото из фрейдовского семейного альбома. И пока не увидел вот эту фотографию, которая показывает, что Сальвадор Дали мог быть самым реальным реалистом.



Что же касаемо сурреализма, то у меня в этой традиции есть картина, которая (как мне кажется) наиболее точно визуализирует суть психоанализа. Нарисовал ее в 1939 году Андре Массон. Называется она «Взгляд Гете на метаморфозы растений».



Вот тут все – наше, все – про нас. А в картине Дали очень много самого Дали, великого и гениального Нарцисса.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

РОССИЙСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ В РОДОВЫХ МУКАХ: БРЕД ИЛИ ПАРАДИГМА



Наткнулся, прорабатывая небезызвестный многим текст многократно звучащего в последнее время доклада о «новой парадигме» в современном психоанализе, на предложение отказаться от «стигматизации клиническим диагнозом» и перейти к «психоаналитическому или психологическому определению психических расстройств».
Дело хорошее, кто б спорил.
И я не об этом захотел написать; меня пробудил к активности пример подобного рода диагностики, приводимый автором доклада в примечании, где на примере опыта частных клиник Японии показаны образца такого «психологического диагноза»: «шизофрения обозначается как «синдром дисрегуляции интегративных процессов»; деменция - как «большое когнитивное расстройство»; бред - как «неразделяемые дисфункциональные идеи».

И вот что подумалось – а если эти «дисфункциональные идеи» разделяются многими людьми, возможно – целым сообществом, организованном по модели профессиональной корпорации?
Теряют ли они при этом характер психопатологии? Скорее всего – да, патологичными такие идеи назвать уже нельзя. Ведь их бредовый характер в данном случае становится функциональным, более того – он социализируется и даже претендует на роль основы для профессии.
Но теряют ли они свою патогенность? Или же напротив – обретают терапевтический ресурс по отношению к тем, чей бред провисает без группового его принятия?

Вроде бы много вопросов, но на самом деле только один.
Да, наш психоанализ именно таков – функционально освоенный, концептуально переработанный и положенный в основание прикладных практик онейроидный бред. Изначально связанный с проработкой конкретным человеком своего сновидческого (а точнее – бессонного) и наркотического опыта, а позднее, на Кушетке, воспроизведенный в структуре регрессивного транса как искусственного измененного состояния психики.
Это мы все знаем, хотя не любим об этом говорить публично.
Но вот чего мы не знаем – это того, можно ли этот опыт мультиплицировать? И допустимо ли под уловного говоря «крышей» психоанализа культивировать все новые и новые групповые модели «функциональной бредовости», производные от иного ее типа и иного ее персонального воплощения?
Опыт прижизненных, а тем паче – посмертных, приключений «дисфункциональных идей» Лакана, или же Биона, к примеру, явным образом говорит нам, что да, это не просто допустимо, это нормально и перспективно.

И что тогда? Где нам искать здесь и сейчас, в нынешней России, того носителя и проектанта дисфукционального бреда, чьи идеи совокупными усилиями сплотившегося вокруг него сообщества могут стать основой искомого отечественного психоанализа?
Пока же мы слишком нормальны, как я с горечью писал недавно в своей ленте. И наше групповое «благоразумное безумие» никак не может полыхнуть, какими бы качественными бредовыми конструкциями (фрейдовскими, лакановскими, бионовскими, и пр.) мы его ни поджигали.
Может быть мы просто не заметили своего предтечу, приняв его онейроидный бред за особенности стиля художественного творчества (сам я тут отдаю предпочтение гениям русского символизма, прежде всего – Блоку и Иванову)?
А может быть это «перспективный безумец» ныне бродит среди нас, но мы просто не видим его в силу его явной инаковости (тут у меня тоже есть пара-тройка парней на примете, но к ним трудно подступиться – уж больно они безумны).

Но по любому речь тут идет не о научных или же терапевтических парадигмах, а о том, что наша «русскость» как специфический набор контейнеров, наполняемых машинами по производству БСЗ-го энергетикой подавленных деланий, так и не нашла пока что конгениального ей набора галлюцинаторных образов и бредовых рационализаций.
И все наши проблемы – именно отсюда. Это понял в свое время Фрейд и зафиксировал это понимание в великой книги, посвященной своему опыту общения с «русскостью» на Кушетке (т.е. в «случае Человека-Волка»).
Это понимаем и мы, все те, кто набрался наглости назвать себя в России психоаналитиками. Психоаналитиками, которые, в отсутствии самого российского психоанализа, призваны стать его акушерами, призваны помочь ему родиться на свет. Помочь ему родиться, а потом, отразившись в нем, спросить себя – а психоаналитики ли мы теперь, когда он родился? Или же – только предтечи и пророки, своего рода – волхвы, которые должны оставить Младенцу свои дары и удалиться…

Но понимать все это мало, нужно что-то делать и с чего-то начать.
Как вы думаете – что и с чего?

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ТАИНСТВЕННЫЕ КАРТИНКИ, или ЕЩЕ РАЗ О ПСИХОАНАЛИЗЕ «НА НОВОМ МЕСТЕ»…



Недавно, буквально на днях, в сетевой публикации своего давнего друга, хотя и не всегда единомышленника, Дмитрия Травина, посвященной песенке «о подводной лодочке с ядерным моторчиком», обнаружил я вот такое рассуждение об уникальности ситуации, сложившейся сегодня в российской культуре: «впервые в одном культурном пространстве сошлись образованные, тонко мыслящие слои, для которых ирония является формой протеста, и "глубинные", наиболее темные слои, которым пропаганда может втюхать любую дрянь…».
И вот что подумалось – что-то наши «образованные слои» и вправду стали слишком «тонко мыслить», все чаще и все очевиднее не попадая в тренд и противопоставляя свою «тонкую мысль» толстой и глубинной реальности. Становящейся потому в их глазах темной и непонятной, непредсказуемой и даже опасной.

И подумал я так не о политике и даже не о горестной и нелепой судьбе "российской интеллигенции", а как обычно – о своем родном психоанализе.

Несколько последних своих публикаций, адресованных коллегам, т.е. людям, в той или иной мере причастным психоанализу, я посвятил своего рода тестированию. При помощи серии целевых провокаций я пытался понять – куда же сместилась сегодня линия «тонкой мысли» отечественных психоаналитиков. Т.е. людей обученных в специализированных институтах, проходящих профессиональный тренинг, объединенных в профильные корпорации, и позиционирующих себя на соответствующих рынках именно как психоаналитики. Но при этом не являющиеся носителями живой психоаналитичности, не реагирующих на кодовые раздражители (своего года – «шибболеты психоанализа»), специально придуманные Зигмундом Фрейдом для заманивания в пространство психоанализа конгениальных ему людей и для их в нем, в пространстве этого регрессивного переживания, удерживания.
В основном все эти «шибболеты» были придуманы Фрейдом как своего рода «фигуры умолчания». Умолчания о себе, о своем уникальном опыте выживания, выхода из тупика телесного и психического саморазрушения, из зоны психоза и наркотической зависимости. Умолчания о том состоянии онейроидного трансового бреда, в котором он испытывал свои озарения и фиксировал их в своих странных (мягко скажем) текстах. Текстах, которые он выдерживал в ящиках стола по многу лет, чтобы потом оценить уровень их бредовости и решиться (или не решиться) на их публикацию. Умолчания о природе и смысле его сновидческого опыта, показанного нам со стороны внешнего и случайного дневного остатка, но сокрытого с изнанки, т.е. реального переживания соприкосновения с содержанием неосознаваемой психодинамики и формами ее контейнирования. Умолчания о психопатологии его обыденной жизни – от забываний и промахов, до имен, даруемых детям и превращающих их в призраки теней его Бессознательного.
Заполнение нами этих умолчаний собственными инсайтами и переживаниями по поводу этих инсайтов всегда, с самого начала психоаналитического движения, было единственной возможностью к нему примкнуть, вобрать его в себя и ментально, через тексты, и психически, через тренинг «рождения во Фрейде» (по традиции воспроизводимый по принципу реальной или же символической филиации).

Те загадки, которые я тут вам в последнее время задавал, как раз и связаны с наиболее очевидными отсылами к этим вот «шибболетам». К изначальным фрейдовским ребусам из «Толкования сновидений» (имена его детей – это тоже оттуда, как мы уже убедились), к восприятию его портретов, к атрибутике его кабинета, к реалиям его быта, превращенным им в кодовые сигналы системы "свой-чужой"… Короче говоря – ко всему тому, что, будучи освоено и воспроизведено нами (с проработкой неминуемых сопротивлений), дает нам шанс войти в мир психоанализа и обрести в нем личное и корпоративное убежище.
Я все еще жду от вас ответы на заданные загадки; не как учитель и не как отличник, дошедший до конца учебника и убедившийся в «правильности» своего решения. Тут нет и не может быть «правильных» решений. А точнее – «правильные решения» есть, они очевидны и уже тем самым демонстративно неверны. Верных же решений тут много и суть игры заключена как раз не в том, чтобы их находить, а в том – чтобы их искать. Искать и, порою неожиданно для себя, проваливаться на все новые и новые уровни этой игры. Обнаруживая там все новые и новые ресурсы для наполнения своей «психоаналитичности».
Это пока что «для нас здесь и сейчас» (т.е. для людей, решивших обрести психоаналитичность и деятельно ее реализовать в сегодняшней России) и вправду игра, где процесс важнее результата. Важнее именно потому, что мы пока еще не можем даже представить себе этот результат. Не можем, поскольку все, что нам известно по поводу «российского психоанализа» - это негативный опыт двух (а пожалуй что уже и трех) попыток его формирования, это аналоговые инокультурные модели и уверения самого Фрейда (случай «Человека-Волка»), что «русскость» как основание организации нашего коллективного психотипа настолько специфична, что никакие инокультурные подходы к ней не будут работоспособными. Помните рассказ Сергей Панкеева о том, как «немецкий доктор Карл» привез к ним в поместье вакцину для овец во время эпидемии. Их овцы тоже болели и их стоило подлечить, но после вакцинирования все они умерли. Если вспомнили, то понимаете – о чем я тут веду речь. То, что немцу хорошо, русскому может быть смертельно опасно. Ну и наоборот, само собой…
Но сам опыт этой игры даст нам искомый результат, по крайней мере – на игровом поле мы протопчем те тропинки, которые превратятся со временем в дороги, по которым мы будем продвигать «российскую школу психоанализа».
Так что не расслабляйтесь и дерзайте – пишите в комментах на мои «загадочные посты» свои мысли по поводу. Желательно – самые безумные… А я в ответ поделюсь с вами соответствующей порцией собственного «благоразумного безумия». Так, общими усилиями, что-нибудь да выстроим. А потом уже решим – как этот результат, интересный и нужный поначалу только нам самим, вывернуть наизнанку и монетизировать, превратив игру в профессию. Кстати, надеюсь вы заметили, что наибольший доход от самореализации в современном мире получают именно игроки (от биржевых до спортивных). И это далеко не случайно…

Ну а сегодня я задам загадку самому себе и сам на нее отвечу. Если тут вообще можно хоть что-то считать ответом. Что не помешает вам, надеюсь, высказаться по этому поводу, соглашаясь или же протестуя.
Загадка эта лишь по-видимости проста, а на самом деле позволяет нам поговорить о самом главном в психоанализе – о живости (и животворности) его «корней» и об аутентичности (т.е. соответствии оригиналу) его все более и более вариативных «отростков» (а то и – «побегов» во всех смыслах этого слова).

Перед ними две фотографии фрейдовского рабочего стола. Того самого стола, за которым, сидя на узнаваемо странном кресле, он написал все то, что мы полагаем психоанализом (а также все то, что пока еще держится от нас в секрете и возможно изменит наше понимание психоанализа, когда запреты будут сняты). Это один и тот же стол, на котором стоят все те же фигурки богов, с которыми он общался по ночам, сочиняя вместе с ними книги и статьи, наполняя идеями и образами письма к друзьям и коллегам. Может быть не точно те же фигурки, ведь книга о Моисее потребовала несколько иного сакрального взаимодействия, но наглый Бабун все так же скалится, Исида баюкает Гора, а китайский мудрец насмешливо кривит губы. В чем тут принципиальная разница помимо той, что фотографии эти сделаны, соответственно, в Вене и в Лондоне? И фиксируют изначальное, т.е. персонально фрейдовское, психоаналитическое пространство непосредственно до и сразу же после его бегства в Великобританию в 1938 году.

Поскольку я сам себе задал эту загадку, то сам на нее и отвечаю. Тем более, что для меня этот ответ очевиден. На первой фотографии за шеренгой богов, выстроившихся вдоль края стола, сразу же начинаются шеренги книг. Книг его знаменитой библиотеки, которая осталась в Вене и была продана по частям вместе с основной частью мебели. Небольшая часть этого книжного собрания, вывезенная в Лондон, расположена на небольшом стеллаже, стоящим тут же. Но уже за спиной пишущего, как своего рода символ того берега, откуда он приплыл и куда возврата больше нет.

О чем именно я тут говорю? На что намекаю и что за примитивные шарады отгадываю?
Дело в том, что психоанализ, вывезенный за пределы своей колыбели – освященного десятилетиями пространства психоаналитического таинства на Бергхассе 19, в своем изначальном виде так больше нигде не возродился. Несмотря на то, что Фрейд не только бережно упаковал и отправил в Лондон всю свою коллекцию старинных артефактов, картин и фотографий (а самую главную, психоанализообразующую, фигурку Афины Паллады вообще не выпускал из рук), но и добился британской визы для служанки Паулины, знающей правильное расположение всех фигурок и специализирующейся на их обслуживании: тотальной «чистке богов» в доме Фрейда была посвящена каждая пятница, а фигурки на своем рабочем столе и столике около аналитического кресла он обыкновенно переставлял и чистил сам.

И тем не менее…

Лондон в итоге этого переселения стал столицей мирового психоанализа, традиционным местопребыванием штаб-квартиры IPA, но не стал психоанализу новым домом. Как перестала быть таковым и квартира на Бергхассе, кощунственно ободранная и украшенная жестяным подобием кушетки как своего рода надгробием психоаналитическому таинству.
Книга о Моисее, отрывки которой, публиковавшиеся в «Imago», пророчили сенсацию, вторая после «Толкования сновидений» великая фрейдовская Книга, предназначенная убить древнего Бога и создать прецедент контроля над массовыми механизмами производства БСЗ-го, вышла в свет в Лондоне и осталась практически незамеченной. Они тут иначе понимали психоанализ и деликатно отвернулись. Тем более что голоса оппонентов Фрейда – сионистов, призывавших к реанимации патогенного мифа, в борьбу с которым вступил основоположник психоанализа, звучали в Лондоне гораздо громче, а их пропаганда была явно более убедительной. У старика Фрейда взяли одно интервью и забыли о нем до самой его смерти. Да и после его ухода из жизни британский дух довлел и наследнице психоаналитического престола Анне, воплощенной Афине, пришлось примириться с этим. Примириться и стать «иконой» британской психоаналитической школы, повесив в своем кабинете портрет отца 1926 года, т.е. года, когда весь англоязычный психоанализ публично отрекся от Фрейда, призвавшего в переходу от терапии к решению социокультурных задач, к трансформации психоанализа в светскую Церковь по образцу Армии Спасения. Отрекся, поставив его в позицию, как он тогда выразился, «генерала без армии».

Но это все – совершенно не наши проблемы, к тому же – дела давно минувших дней.

И все же есть тут одна заковырина, непосредственно и нас касающаяся.

Перевезли ведь и мы условного «Фрейда» в Россию еще до революции, упаковав из венского богатства его Кушетку, его клинические наработки, т.е. «психоаналитическую психотерапию» как методику психиатрической работы с «фрейдовскими механизмами психики». Приправили все это переводом (усеченным, но все же вполне качественным) «Толкования сновидений». Не прижилось…

Привезли мы условного «Фрейда» в Россию уже после революции, упаковав из венского богатства его социокультурные наработки (их мы идеологически утрамбовали и обозвали «фрейдизмом»). Приправили все это переводами всех его книг, которые в советской России 20-х и начала 30-х годов переводились мгновенно и издавались массовыми тиражами (тем более, что глава Госиздата Отто Шмидт был членом президиума Русского психоаналитического общества). Не прижилось…

Вытащили партийные идеологи условного «Фрейда» в СССР на исходе «перестройки» из «спецхрана» и запустили его идеи, буквально как вирус, в тело изнывающей без живой идеологии массы, упаковав из его венского богатства все его книги, в срочном порядке переизданные сотнями тысяч экземпляров. Поначалу вроде бы прижилось, но потом снова отвалилось, трансформировашись в «психоаналитическую психотерапию», все более удаляющуюся от изначального смысла психоанализа и его перспективной миссии.

Получается, что «на новом месте» психоанализ может родиться с надеждой на какую-то витальность (а не только на уже привычную в России роль невинной жертвы обстоятельств) только при условии полноты наличия всех трех условий для его выживания и роста.
Давайте попробуем их перечислить применительно к нашей «крови и почве»:
- Условно говоря – «Библиотека», т.е. полный набор адекватно переведенного, преломленного через культурное наследие и подхваченного собственным коллективным творчеством классического психоаналитического дискурса (метапсихологического, интерпретационного и методического);
- Условно говоря – «Кушетка», т.е. алгоритм практически освоенного, отсупервизированного и закрепленного в персональном тренинге психоаналитического таинства соприкосновения с БСЗ в измененном состоянии психики, по итогам которого мы экспериментально проверяем концептуальные спекуляции («знание о БСЗ») на динамике и результатах клинической работы;
- Условно говоря – «Коллекция богов», т.е. привязки психоаналитического мифа во всех его ипостасях (поддерживающей, рабочей и эзотерической) к духовной традиции народа и к актуальным его запросам на идеологическую основу масоообразования.

А вот теперь серьезный вопрос: у нас все это есть в наличии?
А если есть, то согласовано ли друг с другом?
Ведь все эти нынешние разговоры о кремлевских мистиках и «глубинном народе» по сути значат только одно. А именно - нас снова спрашивают: а вы и вправду что-то знаете и что-то можете?
И что мы ответим на этот раз?

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ КАК БЕЗУМИЕ, СОЕДИНЕННОЕ С РАССУДИТЕЛЬНОСТЬЮ…



Сегодня, блуждая по обыкновению по зарослям образов и текстов по очень сложной и совершенно случайной тропе, набрел я на тяжелый камень с надписью, оставленную нам великим писателем и великим мудрецом.

Читал я с утра книгу Гоце Смилевски «Сестра Зигмунда Фрейда», читал с ужасом и недоумением от того, что можно так вот беззастенчиво оголить кошмар столкновения старых и больных людей с реальностью вынужденной гибели, кошмар, перед лицом которого выявляется главный и, пожалуй, единственный смысл занятия психоанализом – сформировать иллюзию свободы в выборе своего пути к Смерти.
И вот в этой и без того тяжелой книге, камнем падающей в душу и оставляющей там синяки, которые судя по всему никогда уже не исчезнут, в книге, где наш Фрейд бережно чистит маленьких каменных обезьян в ситуации, когда воплощенная Смерть пожирает близких ему людей, я натолкнулся на цитату из эссе Томаса Манна «Мой брат – Гитлер». А там, среди рассуждений о гениальности, которая так легко преступает границы человечности, я обнаружил простое и тем более страшное определение гения.

Гений, пишет Манн, это безумие, соединенное с рассудительностью…

Это пишет великий художник слова, поэтому его слова стоит услышать и в оригинале: «Wenn Verrücktheit zusammen mit Besonnenheit Genie ist…». И если с Verrücktheit все однозначно – это всегда безумие и сумасшествие, порою только – безрассудство, то Besonnenheit – это не только рассудительность, но также и благоразумие, вдумчивость и осмотрительность. Не случайно английский переводчик этого эссе избрал для передачи смысла этого Besonnenheit слово discretion, т.е. осторожность, осмотрительность и благоразумие.

Процитирую контекст этого, столь поразившего меня своей простотой и своей откровенностью, определения (напоминаю – речь тут идет о Гитлере и написано это эссе в 1938 году):
«Если гений—это безумие, соединенное с рассудительностью (вот и определение!), то этот человек — гений. С таким определением можно согласиться тем легче, что гений означает качество, а не ранг, не степень достоинства, ибо проявляется на самых разных духовных и человеческих уровнях; но и на самом низком он обнаруживает ещё признаки и вызывает действия, которые оправдывают общее определение его как гения. Я оставляю открытым вопрос, видела ли история человечества подобный случай гения на столь низкой моральной и духовной ступени и наделенного такой притягательной силой, как тот, ошеломленными свидетелями которого мы являемся. Во всяком случае, я против того, чтобы из-за этого феномена пострадало наше представление о гении вообще как о великом человеке; правда, большей частью гений был явлением эстетическим и лишь изредка сочетал это с величием моральным; когда же он преступал границы, поставленные человечеству, то вызывал ужас и дрожь, которые вопреки всему, что человечество должно было от него вытерпеть, было дрожью счастья...».

А в книге, где я все это обнаружил, другой благоразумный безумец и нарушитель границ – Зигмунд Фрейд – с удовольствием читает написанные Манном лично для него строки этого эссе: «Насколько же Гитлер должен ненавидеть психоанализ! Меня не покидает чувство, что та ярость, с которой он устремился в Вену, в сущности, была вызвана живущим там старым психоаналитиком, что именно он его истинный и главный враг — философ, исследующий невроз, великий разрушитель иллюзий, тот, кто понимает, что есть что, и хорошо знает подлинную гениальность».
Он не слышит мольбы младшей сестры Адольфины, ее просьбы похлопотать о визах, о спасении четырех старух, его сестер, не желающих умирать, бежавших в Вену из Берлина, где они уже все видели и все поняли… Он горд сопоставлением своей значимости с безумием Адольфа… Он живет в ином мире, мире своих фантазий, деятельно превращаемых в реальность. И когда ему, наконец, пора будет покинуть Вену, он составит список всех тех, кого пожелает спасти. И включит туда своего личного врача (в перспективе и по обещанию – проводника в мир персональной Смерти) Макса Шура со всей его семьей, даже свою служанку, которая и только которая помнит правильный порядок расстановки магических фигурок из его коллекции и сможет расставить их "на новом месте" (что она и сделает в Лондоне, хотя венская магия так и не сможет быть воспроизведена). Но своих сестер, живущих вне пространства его рассудительного безумия, названного им психоанализом, он оставит умирать вместе со всеми… На Ковчеге для них места не будет.

К чему это я клоню? А к тому, что благоразумное, т.е. расширяющее границы человечности, но не перепрыгивающее через них, «безумие психоанализа», будучи вывезено из своей венской колыбели и оторвано от своих первоистоков – фантазмов отца-основателя, производных от его жизни и судьбы, от его личных комплексов, от его невротических, психотических и перверсивных контуров, превращается в профессию, жестко и безоговорочно прочерчивающую и защищающую границы допустимого для ее носителей. В профессию, которая в максимально возможной степени защищается от породившего ее безумия, от той гениальности, которая перекроила казавшиеся незыблемыми границы и открыло новое, ранее – немыслимое, пространство для новой, ранее – невозможной, профессии. И эта зачистка, начатая еще в 1926 году, т.е. при жизни Фрейда, была тотальной – с прямым запретом на публикацию его архива, с неявным запретом даже профессионально общаться на родном для «психоаналитического безумия» немецком языке (Анна Фрейд, ставшая лидером нового – рассудительного, но уже не безумного – психоанализа, после переезда в Англию больше по-немецки публично не произнесла ни слова).

И это правильно. Гений и профессия – суть вещи несовместные (в отличие от гения и злодейства, о чем как раз и напомнили нам Томас Манн и Гоце Смилевски).

Но как теперь быть психоанализу «на новом месте»? Мы видим, что без «сумашедшенки» не обошлась его экспансия в Латинскую Америку. Очень странным, мягко говоря, выглядит психоанализ в исламском мире (особенно – в Иране), в Японии и в Китае.

А каков он в России? Не слишком ли он у нас нормален?
Ведь для того, чтобы запустить на орбиту спутник (по началу – всегда исследовательский, а потом и позволяющий решать профессиональные задачи) нужна ракета-носитель. Именно таковую роль в психоанализе всегда и везде играло изначальное фрейдовское «рассудительное безрассудство», его безумная гениальность. А потом несущие спутник модули отрабатывали свой ресурс и отваливались, изначальные «моцарты» трансформировались в итоговых «сальери», уникальность – в повторяемость, а гениальность – в технологичность.
И снова повторю – это правильно… Для решения практических задач (скажем – в области коммуникации и связи) наш спутник должен «приротмозить», уравновесить стремление полета ввысь с низменным притяжением практических (прикладных) задач.

Но чтобы взлететь на эту орбиту, ему все же нужна ракета-носитель. Которую «на новом месте» не заменят заезжие профессионалы, демонстрирующие эффективную работу гаджетов, подключенных к запущенным ранее спутникам. Запущенным ракетами, работающими на энергии «фрейдовского безумия». Но не здесь и не для нас...

Вот я и спрашиваю – не слишком ли мы с вами разумны?
Спрашиваю с завистью к тихой радости юнгианцев, смакующих «Красную книгу»; спрашиваю с восхищением от бурного пиршества лакановцев, упивающихся воспоминаниями об эксгибициях несомненно гениального безумца и перверта.
Спрашиваю с удивлением от нашего спокойствия там, где «благоразумное безумие» Фрейда замуровывается в темницах наукообразности, как, скажем, в столь популярном ныне и предельно антипсихоаналитическом «нейропсихоанализе».
Спрашиваю потому, что страстно мечтаю разделить с теми, кто хочет в России стать и быть психоаналитиком, знакомую мне радость порождения в себе искры «фрейдовского безумия», того ужаса и того счастья, которые сопровождают рождение в себе живого психоанализа, той дрожи, которая вызывает "на новом месте" резонанс общественного запроса и желания.
Запроса и желания, следование потоку которых мы можем на самом деле трансформировать изначальное безумие в профессию, а не имитировать это чудо по чужим рассказам (и как правило – по рассказам имитаторов).

Короче, вы поняли почему и зачем я об этом спрашиваю.
И что вы на это ответите?

P.S. А книгу почитайте – не пожалеете (а если и пожалеете, то уже поздно будет; эта штука посильнее «Фауста» Гете, тут Смерть тотально побеждает…)
https://www.e-reading.club/bookreader.php/1022182/Smilevski_-_Sestra_Zigmunda_Freyda.html

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ – О ВРЕМЕНИ И НЕМНОГО О СЕБЕ



В недавней дискуссии «На новом месте», которая была инициирована IPA в связи с официальным «открытием» четвертой – Азиатско-Тихоокеанской – зоны мирового психоанализа, коллеги из разных стран много спорили о том, что важнее – почва или заносимое в нее семя… Что при переносе психоанализа на новое место должно трансформироваться – локальная ментальность (социокультурный психотип) или же та психоаналитическая матрица, концептуальная и деятельная, которая в этом психотипе желает укорениться и дать жизнеспособные всходы.
Все это не простые вопросы, особенно с учетом того несомненного уже факта, что по мере увеличения временной удаленности от эпохи изначального распространения психоанализа обнаруживается, что принцип филиации (т.е. воспроизводства психоаналитиков в персональном тренинге в присутствии коллег, собственный тренинг которых генетически нисходит до опыта обретения психоаналитичности в общении с самим Фрейдом и членами Тайного Комитета) уже давно не работает. А то, что приходит ему на смену, не является универсальным, производно от тех или иных новаций, прижившихся и закрепившихся в форме «стандартов» тренинга в тех или иных странах и культурах.
Причем эти стандарты и условия могут как способствовать развитию психоанализа в том или ином регионе, так и препятствовать ему. Так, к примеру, Зигмунд Фрейд яростно сопротивлялся (вплоть до отправки Ференци и Ранка в длительные заокеанские командировки для исправления ситуации) той медикоцентристской форме, которую психоаналитическое движение приняло в Соединенных Штатах; и напротив – решительно преодолевал сопротивление коллег при принятии в состав Международного объединения Русского психоаналитического общества, где в числе десятков членов было только три врача, но задачи «социальной терапии», т.е. изучения и трансформации коллективных форм генерирования и оформления БСЗ-го, были в приоритете.

В 1989 году, как я уже показал в первой части этого материала, в СССР обозначились три предпосылки появления и закрепления психоаналитической активности «на новом месте». Точнее даже не на новом месте, а в «новое время», поскольку по отношению к дореволюционному российскому психоанализу (Осипов, Вырубов, Бернштейн, Вульф, Фельцман, Асатиани, и др.) и послереволюционному советскому (Ермаков, Лурия, Блонский, Выготский, Шмидт, Каннабих, и др.) тот отечественный психоанализ, который родился в 1989 году  и который можно условно назвать «постперестроечным», испытывал определенную преемственность. По крайней мере – преемственность текстуальную, т.е. опору на одни и те же переводы «первоисточников» (одни и те же вплоть до курьезов, так «Толкование сновидений» по-русски – это всегда перевод с третьего оригинального издания 1907 года, частично дополненное Я.Коганом в 1922 году).
Так вот, повторяю, в мае 1989 года, мы уже имели:
1) Огромный (без преувеличения) массив реализованных и концептуально обобщенных исследований в области природы и динамики «бессознательного психического»; исследований, проводимых психофизиологами, нейрофизиологами и психоэндокринологами, психолингвистами, медиками (в основном – психиатрами, примыкавшими к психодинамической парадигме), и обобщений, осуществляемых психологами, философами и культурологами. Тбилисский Конгресс показал, что массив этого «знания о Бессознательном» достиг критического уровня своего накопления, что он нуждается в собственной метатеории (за неимением которой были предприняты попытки ее заимствования, в частности – от случайным образом доминировавших в Тбилиси лакановцев) и в собственной практике, сначала – экспериментальной, а затем и массовой. Массовой, т.е. осуществляемой в рамках фрейдовской концепции «терапии культурного сообщества»; и не абстрактного «сообщества», а конкретного перестроечного сообщества, которое подавало все больше и больше симптоматических запросов на такую терапию. Таковой терапией, по сути дела, и являлась пресловутая «перестройка», финальный крах которой, по моему мнению, был связан в том числе и с тем, что реформировать начали те самые механизмы власти, которые следовало беречь и использовать для переформатирования сферы несознаваемой мотивации социального поведения индивидов и масс.
2) Потребность в радикальном обновлении идеологии, уверенность в необходимости которого привело на высшие уровни партийной номенклатуры (в 1989 году – секретарь ЦК, член Политбюро, помощник Генсека по идеологии, редактор газеты «Правды», председатель Комиссии ЦК КПСС по науке, образованию и культуре, руководитель рабочей группы по разработке новой программы КПСС) такого человека, как Иван Тимофеевич Фролов. Человека, который в своих статьях и интервью того периода неоднократно поминал Фрейда как высшего авторитета: «Это и Фрейд так считал». Не верите? Вот ссылка на эти статьи и интервью – почитайте сами - http://www.frolov-it.ru/interviewn.html. Кстати, неоднократно «поминает» Фрейда и «фрейдизм» в своих мемуарах и другой ближайший помощник Горбачева того периода – Анатолий Черняев.
3)  Издание массовыми тиражами «первоисточников» классического психоанализа и результатов научных исследований в области психоанализа власти и управления, т.е. того, что традиционно в России именовали «фрейдизмом». Об этом я уже подробно написал в первой части этого материала.

Но это были лишь предпосылки – некая питательная и даже уже перенасыщенная питательными «веществами» среда, в которую волей идеолога-реформатора были вброшены фрейдовские тексты как своего рода первичные стимуляторы, вокруг которых должны были сформироваться кристаллы отечественного психоанализа. Причем, как судя по всему представлял себе это Иван Фролов, сформироваться под эгидой идеологических отделов партийных органов и в рамках фрейдо-марксистской парадигмы (и на идейной платформе неофрейдизма фроммовского толка).

На самом же деле у психоанализа, где бы, в каких условиях и по чьей воле он бы ни рождался на свет, всегда есть свой алгоритм зарождения и развития. Этот алгоритм, семь этапов которого были описаны мною накануне 25-летнего юбилея нашего питерского психоаналитического проекта, мы уже активно обсуждали с коллегами, так что повторяться здесь не буду.
Напомню только, что первым этапом этого алгоритма, без которого ничего психоаналитического далее не происходит, является появление психоаналитиков, субъектов динамики формируемой модели «психоаналитического движения», людей, которые ее запускают, формируют «по своему образу и подобию» и в итоге – персонифицируют.
Откуда они берутся? В идеале – рождаются в цепочке филиации. Как это было, скажем, с латиноамериканским психоанализом, где Гарма прошел анализ у Теодора Райка, а многие психоаналитики первой волны просто эмигрировали из Вены и Берлина. Но это было давно, в середине прошлого века. Сегодня, повторяю, филиация – это история, частица психоаналитического мифа, далекая от реальности.
Поэтому, и думаю, что не открою тут никакой тайны, психоаналитиками при рождении на свет третьего, постперестроечного, этапа российского психоанализа, этапа, закат которого мы сегодня переживаем, стали те, кто объявил себя тогда психоаналитиками.
Ну а поскольку я был одним из тех людей, которые это не просто публично сделали в конце восьмидесятых – начале девяностых годов, но и доныне свой психоаналитический статус основывают именно на этом тогдашнем своего рода «каминг-ауте», то я здесь и сейчас готов рассказать о том, как, почему и зачем я это сделал. И что из этого вышло тогда – в конце 80-х годов прошлого века.
И призываю всех российских (да и не только российских – ведь дело происходило еще в СССР) «психоаналитиков первой волны» последовать моему примеру и отметить 30-летие постперестроечного психоаналитического проекта подобными же «мемуарами». Где просто рассказать – как все это начиналось для каждого из нас в том достославном 1989 году.
В 1989 году, когда запреты (во многом – внутренние) окончательно рухнули и нам разрешили назвать себя психоаналитиками и отечески сказали – ну давайте, ребята, выходите на свет, хватит вам уже прятаться по углам. Выходите и покажите – что он может, этот ваш психоанализ,  и чем он нам может помочь там, где уже ничего не помогает. Последнее, кстати, было не просто правдой, а страшной правдой: 1988 год – резня в Сумгаите, 1989 – тбилисские события, 1990 – «черный январь» в Баку… Демоны БСЗ-го рвались на волю, идеология, игнорировавшая уровень культурно-национальных и языковых различий, пробуксовывала и была открыто отброшена массами. Люди, намеренно пробуждающие этих демонов, спекулирующие на инстинктах толпы и рвущиеся к власти, уже и в России, уже и в Москве и в Ленинграде, собирали огромные массы протестантов, желающих «разрушить до основания» мир привычной обыденности. Страна стояла на грани революции и требовалась новая духовная сила, новая идея, новая вера, которая позволила бы усмирить этих демонов и вернуть массу в состояние социальной стабильности. Одним из средств для подобной «социальной терапии» как раз и был классический фрейдовский психоанализ. По крайней мере в США именно на его основе племянник Фрейда – Эдвард Бернайс, автор знаменитой «Пропаганды», создал технологии неявного, но эффективного, управления массами, получившие наименование «Public Relations - Связей с общественностью».

В начале своей исповеди я хочу подчеркнуть, что те три книги, обложки которых иллюстрируют эту мою публикацию, и вправду были мною восприняты, при их появлении на свет в государственных издательствах и массовыми тиражами, как некий сигнал, как знак, следование которому резко и навсегда поменяло мою жизнь.
Помню как на Литейном, в Академкниге, оставлял открытки на эти две книги – «Власть» и фрейдовские «Лекции». Оставлял, веря и не веря в то, что это вообще реально, что такое бывает. Оставлял, будучи аспирантом философского факультета Ленинградского еще тогда университета (по-моему еще даже – имени А.А.Жданова), куда только что был зачислен, «отпахав» после окончания университета положенные несколько лет в Политехе, где практически с раннего утра до позднего вечера проводил семинары по марксистско-ленинской философии. Проводил и думал – что это и есть моя колея. Нужно только расширить ее, сделать пребывание в ней хоть немного интересным. И потому решил расширить границы дозволенного, опираясь на ранние рукописи Маркса и на гегельянство как своего рода допустимую ересь (ведь и Ленин усердно конспектировал Гегеля!). И начал работать над диссертацией о номологической роли понятия в истории.
Но получив эти две книги, а потом и позаимствовав (в хорошем смысле слова) «Психологию бессознательного» из парткабинета одного из ленинградских военных заводов, куда был направлен по лекторской путевке общества «Знание», я вдруг понял, что сижу не в колее, а в луже. Что революционный заряд марксизма, его интеллектуальное обаяние в последний раз «взвился кострами» в конце шестидесятых, да и то не у нас, а в левацких интеллектуальных тусовках Франции и Германии. И взвился, кстати, лишь благодаря живительному синтезу с идеями Фрейда. Понял что все эти интеллектуальные игры с наследием «раннего Маркса», с его «Парижскими рукописями», это все – морок, игра в бисер. Помню, как я удивился, обнаружив, что в партийных кабинетах, в райкомовских и горкомовских библиотеках собрание сочинений Маркса и Энгельса насчитывало всего лишь 39 томов; а о 43-ем томе, с которым я тогда работал и на основе содержащихся там материалов предлагал некие концептуальные новации, никто и не слышал за пределами стен философских факультетов.
Тогда я понял, что совсем рядом, в некоем параллельном мире несется поток энергии небывалой силы, попав в стремнину которого ты получаешь уникальный ресурс. Ресурс понимания, управления и контроля; поначалу – себя, а потом, по мере опыта – и других людей. Причем получаешь его из первых рук…
Все это не значит, что до появления на моей особой книжной полке, отведенной для «всерьез и надолго» читаемых книг, этих трех «первоисточников и составных частей» моей первичной тяги к психоанализу я не был знаком с работами Зигмунда Фрейда. Отнюдь. Много о нем рассказывал мой дядя – Николай Иванович Макаров (о нем – как-нибудь в другой раз), врач, полярный исследователь, специалист по экстремальным состояниям психики, проштудировавший все, что на русском языке было доступно по психоанализу еще в 60-е годы. Отдельные выпуски «Библиотеки Ермакова» были и у меня, украшая собой стеллаж с раритетами (главным украшением которого был и остался трехтомник «Мужчина и женщина», любимая книга Васисуалия Лоханкина). Многое о психоанализе мы тогда узнавали и из смежной литературы, например – из изданий тбилисской школы «психологии установки», главным из которых для меня был двухтомник Аполлона Широзии «К проблеме сознания и бессознательного психического», во втором томе которого психоаналитическая теория была изложена последовательно, компактно, всего на 200-х страницах, и более или менее ясно. Многое черпали мы из квази-критической литературы, среди авторов которой глубочайшим пониманием психоанализа отличались Феликс Михайлов и Филипп Бассин.
И все же – появление в ведущих государственных издательствах сборников главных фрейдовских работ и обзора работ западных психоаналитически ориентированных мыслителей, издание их не для спецхранов, а массовыми тиражами под редакцией «идеологических» академиков, а в случае с фрейдовскими лекциями – даже самого И.Т.Фролова (статус секретаря ЦК и члена Политбюро тогда был подобен статусу олимпийского небожителя), давало заинтересованным лицам совершенно ясный сигнал.

И мы это сигнал услышали и даже многое сделали в рамках данного «социального заказа». Сделали, но явным образом, как видите, не преуспели – в старые меха партийной идеологии наше вечно молодое психоаналитическое божоле перелить нам не удалось.
Уж не знаю – извиняться тут или же гордиться собой…

Но об этом чуть позже (скорее всего – уже в третьей, заключительной, части данного «мемуара»). А сейчас, опираясь на описанные мною в «Психоанализе психоанализа» критерии «органичной психоаналитичности», я попробую осуществить своего рода эксгибицию, т.е. расскажу о себе в контексте решаемой нами тогда задачи «возрождения» психоанализа, причем возрождения его в себе с опорой на особенности нашего предшествующего опыта.
Расскажу о себе, намечая на линии своей судьбы контуры, возможно, чего-то типического для моих друзей и коллег из первого поколения психоаналитиков «постперестроечной волны».

Прежде всего – речь тут идет, естественно, об особом типе детства, о типическом для потенциала психоаналитичности травматизме отцовского и материнского комплексов, о нарциссической ориентации психики, о ранних и предельно фобийных проективных фантазиях, о запредельно выраженной визуализации прочитанного, об опыте сна и бессонницы. Биографические подробности тут не важны, как мне кажется, хотя мой психоаналитический тренинг давно приучил меня к готовности рассказывать обо все этом. Приучил и выжег дотла неопределенность опыта самоотношения, сделал последний алгоритмизированным и технологичным. Но тогда, в юности,  все это во мне жило, кипело, болело и искало хотя бы более или менее адекватного отреагирования.
И я нашел таковое в буквально патологической тяге к философствованию. Не поверите, но уже где-то в 9 классе моей настольной книгой стал голубой том Асмуса по истории античной философии. А любимыми и авторитетными (ныне же – лишь занимательными, не более) персонажами истории философии стали Платон, Декарт, Кант и Гегель. Кстати, выздоровление от синдрома философствования, т.е. стремления говорить о запредельном, но не переживать, как в психоанализе, соприкосновение с ним, стал для меня поворот сначала от Гегеля к Шопенгауэру, Гартману и Ницше, а затем – обратно к Платону, мистика которого превращается в знание о глубинах психики именно и только на путях обретения собственной психоаналитичности. Окончательный же разрыв зависимости от философствования я ритуально обозначил в середине 90-х, обменяв собрание сочинений Гегеля на фрейдовское “Complete Edition” (спасибо Виктору Мазину за этот обмен).
Стоит особо отметить, что именно философы в России наиболее чувствительны к идеям и метафорам психоанализа (по ряду причин, о которых я как-нибудь расскажу отдельно). Множество статусных философов (и прежде всего – все тот же Иван Фролов) составили костяк первых психоаналитиков кануна 90-х: В.М.Лейбин, П.С.Гуревич, В.И.Овчаренко в Москве, С.М.Черкасов, М.С.Каган, Э.В.Соколов, Г.Ф.Сунягин в Питере. Немало (а точнее – чрезвычайно много) тогдашней «психоаналитической молодежи», к когорте которой я и себя причисляю, ведь в 1989 году мне не было еще и тридцати), вышло с философских факультетов, причем более всего – с философского факультета Уральского университета в тогда еще Свердловске. Почему? Не могу судить… Возможно кто-нибудь из них поделится этой тайной на странице «Психоаналитического Летописца».
Тут стоит отметить и то, что интерес к философии и философствованию стал и для Фрейда этапным опытом трансформации своего интереса к естествознанию в ориентацию на самопознание. Я имею в виду и его юношеские интересы к философским текстам, и его личное общение с выдающимися философами Теодором Гомперцом и Францем Брентано. Не менее характерно для психоаналитической «органики» и обязательное преодоление тяги к философствованию, во фрейдовском случае вылившееся в полное вытеснение содержания последнего как собственного опыта. Так на все замечания о заимствовании у Шопенгауэра концепции вытеснения основоположник психоанализа убежденно отвечал, что никогда в руках не держал книг этого автора. И был неприятно поражен (это мягко выражаясь), когда Отто Ранк обнаружил среди книг фрейдовской библиотеки экземпляр «Мира как воли и представления» с многочисленными пометками.
К тому же именно философам как в то время – профессиональным идеологам, был адресован сигнал группы Ивана Фролова (долгие годы, кстати, бывшего редактором журнала «Вопросы философии») на возрождение «фрейдизма». И философы быстро «отрезонировали» и выдали требуемую реакцию. Так, кстати, в питерской команде философов, ставших костяком городского Психоаналитического общества, а позднее – учредителями Института психоанализа, своей активностью выделялись именно Сергей Черкасов, яркий пропагандист идей Эриха Фромма, и Моисей Каган, известный в городе философ-марксист «гуманистической ориентации» (по его фундаментальному учебнику «Марксистко-ленинская эстетика» и я в свое время учился).
В гораздо меньшем, можно сказать – на порядок меньшем, количестве в составе первых активистов позднеперестроечного и постперестроечного психоаналитического движения были физиологи, врачи и психологи (последние – как правило профессионально работавшие с феноменом измененных состояний сознания). И их, как правило, уже просто подхватывала та волна, которая была изначально запущена философами.

Итак, подведем предварительные итоги. «Выстрелить» в качестве психоаналитика в ситуации, когда от идеологического руководства правящей партии поступил запрос на психоанализ как ресурсный компонент «перестройки» (явно запоздалой, но все же) марксистско-ленинской идеологии, как средство оживления ее по модели фрейдо-марксистского синтеза, сотворившего чудеса у европейских «новых левых», привлекшего к ним массу молодежи, смогли люди с философской подготовкой (по тогдашним меркам – профессиональные идеологи).
Но не все, а лишь те из них (логичнее сказать тут – из нас), кто в силу специфики своих интересов был знаком с фрейдовскими текстами или по крайней мере – с содержанием его базовых концепций.
И у кого эти интересы были привязаны к особому типу детства и особому типу взросления.

Достаточно было этих персональных предпосылок? Конечно же нет!
Тут не хватает главного – профессионализма, понимания смыла поставленной задачи и технологии ее разрешения. Назвался груздем – полезай в кузов; объявил себя психоаналитиком – демонстрируй традиционные чудеса психоаналитических практик, психотехник работы с «бессознательным психическим».
А откуда мог взяться подобного рода профессионализм, да еще – в советское время, когда никакой психоаналитической практики и быть не могло? Причем если попытки воспроизводить в домашних условиях «кушеточный психоанализ» местами предпринимались, то социокультурная психоаналитическая практика была вообще немыслима. И даже авторы сборника «Власть», самые продвинутые в СССР знатоки в области прикладного психоанализа, могли лишь демонстрировать в своих статьях инокультурные практики и их концептуальные обобщения. Не более того (хотя и это было революционным прорывом, ранее и такое было немыслимо).

Но у некоторых из нас все же были основания претендовать на профессионализм в области психоаналитического подхода к построению и развитию живой идеологии («национальной идеи»).
Лично мне в этом отношении, можно сказать, просто повезло. После окончания университета я четыре года проработал ассистентом кафедры философии Политехнического института. Как самый молодой сотрудник кафедры я, в силу негласно принятой «дедовщины», имел самое неудобное расписание занятий, проводил семинары и утром, и днем, и вечером. Не зная, чем заняться в перерывах между «парами», я не сразу, но все же нашел дорогу в библиотеку Политеха. Нашел и стал практически жителем ее читального зала на несколько лет. Сформированная в своей гуманитарной части Петром Струве на основе его личного книжного собрания и постоянно пополняемая, эта библиотека по неизвестной мне причине никогда не подвергалась чисткам и цензурным изъятиям. Нигде в свободном допуске я не встречал такого полного собрания дореволюционных изданий и (что еще удивительнее) изданий 20-х годов и 30-х годов по гуманитарным дисциплинам (в том числе и по психоанализу).
Порывшись в картотеке «литературы издания до 1950 года», два огромных шкафа с которой стояли в проеме под лестницей и явным образом никого, кроме меня, не интересовали, я сформулировал для себя исследовательскую задачу, над которой проработал два с лишним года. Проработал, чтобы понять для себя нечто важное и, как оказалось, весьма нужное для последующей моей профессиональной психоаналитической работы. Тогда же казалось, что я просто с интересом провожу время, листая желтые страницы раритетных изданий и делая выписки…   Выписки о чем?
Проект, которым я так усердно занимался до поступления в аспирантуру, что папки с его материалами большей частью уже выбросил, столько места они занимали, условно был обозначен мною как «1924 год». В этом году, после смерти Ленина, в Советской России начался своего рода «парад идеологий», выбор программы развития страны, т.е. модели будущего и технологии его достижения. Выходили книги, издавались (и в невообразимом множестве) журналы и газеты, гремели дискуссии, участники которых пока еще не клеймили «врагов народа», а свободно отстаивали различные, а порою даже явным образом несовместимые позиции.
Среди многочисленных (не менее десятка) претендентов на роль ведущей идеологии были и левые, и правые, были и примитивные в своей житейской прагматике и изощренно наукообразные (например – тектология или всеобщая теория систем Александра Богданова), были и материалистические, и даже мистические (последними практически занимался целый отдел НКВД  под руководством Глеба Бокия). Но фаворитами были «фрейдизм», которому патронировал Троцкий, и «ленинизм», конструированием которого занимался лично Сталин. В итоге победил, как мы знаем, последний. Но не сразу и не безоговорочно. Соревнование двух по глубинной сути близких по духу идеологий проходило в форме многолетней общепартийной дискуссии, по результатам которой психоанализ был вытеснен из политики в сферу дошкольного воспитания и школьного образования. Отдельные идеи Фрейда были признаны вполне совместимыми с «ленинизмом», никто из психоаналитиков не был репрессирован, но как политическая идеология «фрейдизм» был побежден и, как это у нас тогда бывало, заклеймен как «зловредная антикоммунистическая зараза».
Так вот. Проанализировав ситуацию 1989 года, я быстро понял – для какой задачи «фрейдизм» снова выпустили из заточения и поспешно реабилитировали.
А именно – мы снова вернулись к ситуации 1924 года. Задача была все та же – только наоборот. Необходимо было подставить плечо исчерпавшему свой ресурс «ленинизму», а точнее – выдавить его вообще из политической реальности, из сферы управления массами. Новую веру предложено было строить из синтеза раннего марксизма (который и вправду с придуманным Сталиным «ленинизмом» практически ничего общего не имел) с его идеей о гармоничном существовании индивида в системе первичной коммуникации (работа, семья, досуг) и классического психоанализа с его технологиями как раз и сделать это существование гармоничным.

Запрос был понятен, организационно вполне внятно выражен: лично меня сразу же пригласили на чтение лекций по психоанализу в Таврический дворец (т.е. в Высшую партийную школу), стали вызывать на идеологические совещания в райкомы и горком партии, дали допуск к объективным материалам, касающимся реалий политических симпатий и антипатий населения Ленинграда и области.
Что из всего этого получилось и почему получилось именно это – расскажу в следующем выпуске.
Это будет не сложно, поскольку все вы знаете – ничего из этого не получилось. А тогда советский еще и по духу и по букве психоанализ (в 1989 году была создана Психоаналитическая ассоциация СССР), возрожденный, мобилизованный и призванный для решения уже явно неразрешимой задачи, остался на развалинах империи, провожая взглядом в небытие своих еще не так давно всесильных покровителей и думая – а чем бы ему теперь заняться…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ




Не так давно, хотя уже целый месяц тому назад (время нынче бежит как-то уж очень стремительно, ой не к добру это!..), благодаря публикации Виктора Мазина в 28-й «Лаканалии» – «Дело “Бессознательное в советском Тбилиси”» – вспомнили мы о приближающемся юбилее тбилисского Конгресса 1979-го года. Конгресса, который продемонстрировал исследовательский и концептуальный потенциал того, что мы ныне со смесью жалости и пренебрежения называем «латентным периодом» развития отечественного психоанализа. В октябре 1979-го вдруг оказалось, что в СССР сотни психофизиологов изучают и описывают динамику «бессознательного психического», сотни психологов (особенно – из тбилисской «школы установки» Узнадзе) обобщают и систематизируют эти исследования, а сотни философов, психолигнвистов, семиологов и культурологов эти обобщения осмысляют и вводят в контекст мировой психоаналитической мысли. Оказалось, что в СССР тысячи людей в десятках академических и прикладных институтах занимались изучением природы и динамики «бессознательного психического» (а это и есть психоанализ в его фрейдовском понимании). Но занимались в «тишине и тайне», даже не мечтая о практическом приложении (социокультурном или же терапевтическом) нарабатываемого ими массива «знания о Бессознательном».
В октябре этого года мы будем праздновать 40-летний юбилей этого смотра сил советских достижений в области изучения и понимания неосознаваемых психических процессов, текстуально запечатленного в знаменитом четырехтомнике «Бессознательное»). И будем иметь повод вспомнить о том наследии, к освоению которого мы так до сих пор толком и не приступили. Выскажется осенью по этому поводу и «Психоаналитический Летописец».

А сегодня я хочу напомнить вам о том, что в нынешнем году нас ожидает еще один – гораздо более близкий по времени – психоаналитический юбилей. Я обнаружил его практически случайно, разыскав на полках своей библиотеки советскую еще книгу, сборник статей под названием «Власть. Очерки современной политической философии Запада». Я планировал немного рассказать об этой книге участникам своего вебинара по психоанализу власти и управления, который начинается через неделю, но, взяв ее в руки, многое вспомнил и о многом задумался.
И сегодня решил поделиться с вами некоторыми их этих мыслей и этих воспоминаний.

Эта странная по советским временам (подробнее об этой странности – чуть позже) книга вышла в свет в издательстве «Наука» в мае 1989 года. И стала, как я полагаю, первой в СССР книгой, посвященной современным концепциям и технологиям прикладного психоанализа в его классическом понимании, психоанализа как теории и практики социокультурной трансформации общества, как набора методик эффективной управленческой коммуникации (с собой, с другим, с группами и массами людей).
И вот я подумал удивленно – а что это было? Как такое вообще в СССР стало возможным?
Ведь редактором, автором предисловия и раздела под названием «Усмирение власти» (!) в этом академическом сборнике был Владимир Власович Мшвениерадзе – профессор, член-корреспондент Академии Наук СССР, руководитель Лаборатории философских проблем политики Института философии АН СССР, председатель Научного совета АН СССР по проблемам философии, культуры и современных идеологических течений.  На такие командные должности в условиях идеологической войны случайных людей не ставят. Одни названия его монографий говорят сами за себя: «Антикоммунизм – оружие обреченных», «Антикоммунизм – идеология и политика империализма», «Актуальные проблемы борьбы с антикоммунизмом», и т.п.). И вдруг…
В своем тексте «Размышления о власти», обозначенном в книге ремаркой – «вместо введения»), Мшвениерадзе, что даже не сразу бросается в глаза, в контексте привычных цитат из Энгельса и Ленина, ссылок на материалы Апрельского пленума ЦК КПСС, и решения XIX всесоюзной партийной конференции предлагает особую интерпретацию популярной в годы перестройки идеи об идеологической конвергенции под эгидой «общечеловеческих ценностей».
Вот отрывок из этого введения: «Если определять сущность человека лишь как сово­купность общественных отношений, то весьма трудно по­нять, почему бывают так схожи люди, живущие в разных, подчас противоположных социальных системах, и почему существуют общечеловеческие идеалы и ценности, разделяемые всеми людьми на планете, и как может сущест­вовать единая наука психология, изучающая ощущения, восприятия, представления, образы и установки, чувства и эмоции человека независимо от того, совокупность каких общественных отношений его сущность выражает. Именно человек, т. е. каждый отдельный индивидуум, предоставляемые ему условия для всестороннего самораз­вития, совершенствования, свободы и счастья, является высшим критерием демократичности общественного строя, рациональности и справедливости существующих в нем властных отношений…».
В этом отрывке стоит особо отметить это «лишь», выделенное курсивом и представляющее собой некий привычный реверанс в сторону марксизма, а также – весьма смелое даже по тем временам утверждение о примате критериев саморазвития, свободы и счастья отдельного человека при оценке системы властных отношений. Запомним это – мы к этой теме еще вернемся.
А для разработки и внедрения нового типа властных отношений, мотивационно смещаемых на уровень социального чувства индивида и его удовлетворенности социумом, авторами сборника (сегодня их имена известны всем -  Н.Автономова, В.Подорога, М.Рыклин, Л.Ионин и др.) были предложены самые актуальные на тот период психоаналитические концепции.
Стержневая для книги статья Наталии Сергеевны Автономовой «Власть в психоанализе и психоанализ власти» содержала не только концептуальный разбор концепции власти и подвластности у Фрейда и Лакана, но и анализ динамики социальных практик, организуемых под эгидой психоаналитических концепций контркультуры (в основном – во Франции).
Валерий Подорога в тексте «Власть и познание (археологический поиск М.Фуко)» сделал почти невозможное – представил полный аналитический обзор всех основных работ Мишеля Фуко, посвященных «археологии власти» и теории «дисциплинарный пространств».
Леонид Ионин (ныне – декан факультета прикладной политологии «Вышки») в написанном им разделе «Масса и власть» рассматривает не только ныне классическую, а СССР тогда еще малоизвестную, политическую антропологию Элиаса Канетти, но и в сжатом виде излагает всю концепцию массообразования – от Лебона, Тарда, Ницше, через Фрейда и Ортегу-и-Гассета, до Канетти и его последователей.
Михаил Рыклин, известный ныне культуролог, переводчик Леви-Стросса, Делеза и Гваттари,  текстом «Власть и политика литературы (политическая семиология Р.Барта)» внес в сборник достижения постструктуралистских и семиотических моделей власти.
И это – только часть второго раздела… А в первом были объединены тексты, раскрывающие особенности англо-американских моделей политического управления. Начинался же этот первый раздел статьей Игоря Кравченко «Власть и общество», где на простых примерах пояснялась природа политического как договорного отношения власти и общества, как формы его, этого общества, самоорганизации. Для советского дискурса все это было не просто необычно – а совершенно немыслимо…
И это немыслимое издавалось не для спецхранов и не для служебного пользования. Отнюдь – обычная книга, предназначенная для обществоведов и изданная обычным для подобного рода научной литературы тиражом – около 7000 экземпляров.

Что же это и вправду было? Случайная промашка цензуры? Смелая акция диссидентствующих интеллектуалов?
Отнюдь… Ведь в этом же мае 1989 года в свет были выпушены еще две книги – еще более сенсационные по своему содержанию. И выпушены не для узкого круга философов и обществоведов, а массовыми тиражами.
Это книги Зигмунда Фрейда – «Психология бессознательного» (М.: Просвещение, 1989) и «Введение в психоанализ: Лекции» (М.: Наука, 1989).
Сборник работ Фрейда «Психология бессознательного» (М., Просвещение, 1989) вышел под научной редакцией Михаила Григорьевича Ярошевского (1915-2001), известного историка психологии. Его эволюция удивительна, но скорее всего типична для советских «обществоведов»: от статьи «Кибернетика – «наука» мракобесов» (1952) до редактирования в начале 90-х сборников «Репрессированная наука», от яростной борьбы на идеологическом фронте с врагами марксизма-ленинизма (в число которые неизменно входил «фрейдизм») до предсмертной эмиграции в Соединенные Штаты. И от резкого осуждения «фрейдизма» как «одной из наиболее враждебных форм буржуазной идеологии» в начале 60-х, через компромиссную формулировку в книга «Психология XX века» (1974), которой начиналась глава «Фрейдизм и категория мотивации» («Ни одно психологическое учение не вызывало столь резких расхождений в оценках, столь ожесточенных споров, как учение Зигмунда Фрейда…»), до предисловия к упомянутому сборнику 1989 года, которое было озаглавлено весьма пафосно – «Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека». А в тексте этого предисловия, к которому с сводилась вся «научная редакция» данного сборника, составленного из текстов Фрейда из «Библиотеки И.Ермакова», есть и такой вот полуизвинительный пассаж: «… с середины 20-х годов, труды Фрейда больше не издавались. В существо его теории и методов перестали вникать…   Сам Фрейд признавал, что есть проблемы, до которых «нельзя долететь, но надо дойти хромая, и в этих случаях не грех хромать». Немало таких проблем он впервые увидел, вызвав к ним обостренный интерес ученого мира…».
Что ж – будем считать, что к 1989 году мы «дохромали» до того, чтобы в издательстве «Просвещение» тиражом почти треть миллиона (ныне это – фантастика!) вышла книга, начинающаяся текстами «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и «Три очерка по теории сексуальности». Это как бы по профилю издательства – для родителей и педагогов. Ну а дальше – для всех интересующихся: «Психопатология обыденной жизни», «О сновидении», «По ту сторону…», «Я и Оно»… А к предисловию «научного редактора» было незаметно прибавлено еще и предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия», написанное Львом Выготским и Александром Лурией, содержание которого показывало читателю, что «хромаем» мы явно по кругу, что на самом деле мы снова вернулись к очередной попытке интегрировать фрейдовское учение и основанные на нем психотехнологии в контекст отечественной науки и психо-социальной практики: «Шум, поднятый вокруг нового учения, постепенно улегся. Ныне всякая новая работа по психоанализу не встречает такого враждеб­ного приема. Мировое признание если не вполне, то отчасти сме­нило прежнюю травлю, и вокруг нового учения создалась атмосфера напряженного интереса, глубокого внимания и пристального любо­пытства, в котором не могут отказать ему даже его принципиальные враги. Психоанализ давно перестал быть только одним из методов психотерапии, но разросся в ряд первостепенных проблем общей пси­хологии и биологии, истории культуры и всех так называемых «наук о духе». В частности, у нас в России фрейдизм пользуется исключитель­ным вниманием не только в научных кругах, но и у широкого чи­тателя…».

Фрейдовские же «Лекции по введению в психоанализ, изданные в серии «Памятники истории науки» и предназначенные советским психологам, философам, социологам и медикам, были вообще избавлены от редакторского предисловия. В качестве такового был приведены краткие авторские предуведомления самого Зигмунда Фрейда 1917-го и 1932-го годов по поводу стилистических особенностей данной публикации.
Гораздо важнее было другое – наряду со все тем же М.Г.Ярошевским ответственным редактором данной книги был обозначен академик И.Т.Фролов, на 1989 год – главный редактор газеты «Правда», член Политбюро ЦК КПСС и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам идеологии.
В обязательное же на тот период «критическое» послесловие к «Лекциям…» – «Фрейд и проблемы психической регуляции поведения человека» – его авторы, Ф.Б.Бассин и М.Г.Ярошевский включили в буквальном смысле забавный раздел «О причинах парадоксальной «жизнеспособности» психоанализа», в котором с нескрываемой симпатией попытались объяснить небывалую «сопротивляемость» психоанализа «такой резкой и никогда не прекращающейся критике, как со стороны тех, кто идеи этого направления в той или иной степени признавал, так и тем более со стороны тех, кто эти идеи отвергал». Если интересно как они объясняли «парадоксальную жизнеспособность системы, которая сама по себе… обрисовывается как крайне неустойчивая», то почитайте это послесловие. Оно интересно как памятник времени, как своего рода «гамлетовское удивление» тому, что мертв в итоге ты, а не неоднократно захороненный тобою Йорик… Который, как раз, снова живее всех живых.

При чем же тут юбилей и 30-летие чего же мы собираемся праздновать в мае нынешнего года?
Ведь все, написанное выше, может быть воспринято как простое библиографическое описание, не требующее особого осмысления. Ну вышли в 1989 году в свет несколько книг… В 1990 к ним прибавился «тбилисский сине-зеленый двухтомник» - «Я и Оно», растиражировавший в количестве 140 000 экземпляров уже весь базовый набор фрейдовской классики, включая в дополнение к уже переизданному годом ранее «Остроумие…», «Очерк истории психоаналитического движения», «Тотем и табу» и «Массовую психологию…». А в 1991-м одновременно в Киеве и в Ереване был опубликован репринт когановского перевода «Толкования сновидений». Ну вышли и вышли…
Эти книги легко заметить на книжной полке любого психоаналитика. Они распухли от закладок, их страница испещрены подчеркиваниями и заметками (у меня чаще всего – вопросами и NB-шками). Все мы, вошедшие в психоанализ под шелест страниц этих книг, этими же книгами пичкали и своих питомцев (несколько десятков экземпляров тбилисского двухтомника составили тогда весь фонд библиотеки Института медико-психологических проблем – будущего ВЕИПа). Еще даже Гринсон не был издан, хотя был уже переведен и первые доморощенные «клиницисты» пересказывали на семинарах «Практику и технику психоанализа» по бледным ксерокопиям машинописного текста и даже пытались практиковать на его основе. У нас даже не было еще своей печатной истории и Александр Эткинд нудно и без выражения зачитывал слушателям поглавно то, что скоро стане его блестящим «Эросом невозможного».

Но это все будет позже. А в мае 1989 года всем нам – и «обществоведам», и профессионалам-управленцам, и «широкой читательской публике», и отсутствующим пока, но уже вибрирующим на низком старте будущим психоаналитикам – был дан четкий и внятный сигнал: психоанализ должен быть выпущен из спецхранов, ему следует выйти из своего латентного прозябания, напитаться энергией желания и стать снова, как в уже далеких 20-х годах, основой для осмысления происходящего в людях и в обществе. А возможно, что и для преобразования жизни людей и общества.
Май 1989 года – это дата рождения того этапа имплантации психоанализа в интеллектуальный дискурс, в социокультурную и клиническую практику (в России – уже третьего по счету), на протяжении которого мы с вами его в себя вобрали, преобразовали себя под его влиянием и стали его деятельными носителями. Причем рождения не естественного, а искусственно простимулированного.
Это мы и будем праздновать в скором времени. Праздновать и подводить итоги сделанному и не сделанному. Ведь 30 лет – срок немалый, за эти годы выросло уже целое поколение «третьеэтапников», сформировавших свое понимание психоанализа в себе и себя в психоанализе, обозначившее для психоанализа определенную социальную нишу, обустроившее ее и наполнившее ее своей профессиональной активностью.

Осталось только понять – а насколько происходящее в отечественном психоанализе соответствует изначальному импульсу, пробудившему его снова к активной жизни.
О каком и чьем желании я тут писал, когда говорил о выходе психоанализа из «латентного прозябания»? Каков был запрос на его реанимацию и от кого он поступил? Как мы с вами отреагировали на этот запрос и правильно ли его поняли?
Все все эти книги, о внезапном выходе в свет который я тут написал, готовились загодя, в режиме мечты и без реальных перспектив на опубликование. Сборник «Власть» формировался с начала 80-х, сборник «Психология бессознательного» - с 1986 года, фрейдовские «Лекции…» переводились и редактировались много лет практически тайком по инициативе академиков П.Л.Капицы и Б.М.Кедрова, к моменту опубликования книги уже пять лет как ушедших из жизни.
И появились они на свет одновременно и далеко не случайно, появились по воле конкретных людей и в определенном контексте.
Появились по воле ведущих партийных идеологов. И появились в контексте повторения ситуации «выбора веры» 1924 года. Победившая тогда всех своих конкурентов, включая весьма авторитетный «фрейдизм», за которым стоял властный ресурс Троцкого и интеллектуальный потенциал целой когорты выдающихся интеллектуалов (среди которых особо выделялись М.Бахтин, Л.Выготский, И.Ермаков, А.Лурия), сталинская идеология «ленинизма», позднее трансформированная в «марксизм-ленинизм», в конце 80-х хирела и умирала. Власть утекала из рук тогдашнего «перестроечного» руководства страны. И дело было не в ценах на нефть, не в товарном дефиците и даже не в конфликтах правящих элит. Проблема была в смерти идеологии, т.е. в потере веры, вне поддержки которой все теряло свою ценность и не заслуживало более жертвенной защиты. Как в сказке о «волшебнике» Гудвине, который поголовным ношением очков с зелеными стеклами превращал стекло в изумруды. Но если очки ломаются и спадают, то все – иллюзия рушится, все ценное обесценивается, все вечное становится хрупким и тленным. И на место веры встают презрение и равнодушие. Крах веры в примат социального над индивидуальным, в перспективу коммунистического идеала смещал локализацию Я в сферу персонального жизненного круга, формируя новую реальность и новую мотивацию.
В сборнике «Власть» наиболее информированные советские интеллектуалы как раз и рассказали правящей элите о том, где искать новые идеи для управления массами, показали направление для формирования новой идеологии. Влиятельнейший Иван Фролов, напоминаю – помощник Горбачева по идеологии, полагал, что синтез гуманистической романтики раннего Маркса (его «теории отчуждения») с левым французским гуманизмом на платформе обновленного и осовремененного «фрейдизма» способен породить новую идеологию, своего рода адаптированный к советским реалиям «фрейдо-марксизм».
Именно для этой задачи психоанализ, как своего рода Змей-искуситель, надежно закованный в цепи и запертый в подземелье, был снова выпущен на свободу. И ему снова было разрешено проникать в души людей и в целевом порядке их переформатировать.
Почему – теперь понятно. А вот – зачем? Какова была цель этого переформатирования.
Это тоже не бином Ньютона. Целью было создание на платформе «фрейдо-марксизма» (наиболее четко выражаемой в книгах столь популярного в эпоху «перестройки» Эриха Фромма) нового типа идеологии, центр персонального подключения к которой смещался бы с социального уровня на индивидуальный. Альтернативой подобного рода смешения идеологического фокуса были бы (да и стали в реальности) выход на поверхность демонов конфронтационной групповой идентичности (прежде всего – националистических) и начало всеобщей «войны всех против всех».

Запрос был ясен, поступивший от властей сигнал был однозначно понят всеми нами, кто вошел в «психоаналитический проект» именно тогда – в конце 80-х.
Ну а как все это выглядело в реальности и почему реализовалось в совершенно ином, даже не предполагавшемся перестроечными инициаторами «возрождения» психоанализа виде, об этом я расскажу завтра, во второй части этого материала.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

СВЯЩЕННАЯ НАГОТА




В "семейном романе" нашего психоанализа, в мифе о его рождении мы видим отцовскую фигуру Флисса, зачинателя и инициатора (типа сказочного Дедки, настоятельно требующего «А испеки-ка мне, Бабка, колобок!»), материнскую фигуру Фрейда, продуктивного пра-родителя, скребущего по сусекам, а также – Кушетку как сакральный атрибут, своего рода – священный алтарь, на котором таинство рождения психоаналитичности было зафиксировано в виде культового ритуала.
В этом плане, кстати говоря, психоаналитический проект сущностно подобен проекту «Философии общего дела» Николая Федорова. Т.е. проекту деятельной мужской продуктивности, нацеленной на «воскрешение», на проективное воплощение памяти праотцов. Давно хотел это сказать, но повода все не было.

К чему это я клоню?
Хочу рассказать о том, как удивил и даже поразил меня на днях лондонский дом-музей Фрейда, где как раз и хранится эта сакральная фрейдовская Кушетка. Фотографии обновленной экспозиции, выложенные на сайте музея, явили нам ее неожиданный облик.
Она ныне обнажена, ее срам выставлен на публичное обозрение.
Вроде бы – типичное «хамство» … Помните: «И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим…».

Но не все тут так просто и однозначно.
Все мы помним, как в 2012 году хранители этого музея обнажили сакральную Кушетку, лишив ее ковровых покровов, и начали сбор денег на ее реставрацию. Как говаривал в похожей ситуации литературный прототип отечественных психоаналитиков Остап Бендер – «Чтобы наш Провал не слишком проваливался!».
Деньги, полагаю, давно собрали, но Кушетку так и оставили в ее наготе - старую, бледную, морщинистую, продавленную, всю в пятнах от чего-то (господа психоаналитики - молчать!), на нее неоднократно пролитого.
В таком виде она напоминает труп в морге... Мне почему-то она напомнила мертвого слоненка с отрубленным хоботом.

И вот что интересно – в таком виде она даже лучше воспринимается, выступая символом классического психоанализа. Который мертв без тех покровов - мифологических, квазинаучных, ритуальных и социокультурных, в которые мы его ежедневно облекаем.
Буквально как в любимой Фрейдом сказке о новом платье Короля. Что характерно – мы каждый раз одеваем его во все новые и новые платья, полагая, что здесь и сейчас наша (вот именно – конкретно наша!) Кушетка должна предстать украшенной именно данными покровами.

Вспомнилось как недавно, накануне празднования юбилея питерского Музея сновидений Зигмунда Фрейда, его работники искали «такой же ковер». Искали и нашли… Для чего? Для того, чтобы сымитировать ту самую Кушетку и празднично на ней поваляться. И это – здорово! Это и вправду – праздник, игра с покровами. Именно символика узоров на коврах всегда привлекала российских психоаналитиков (а И.Д.Ермаков на эту тему даже целую книгу написал).
Интерпретационная игры с «психоаналитическими коврами» и вправду увлекательны… Тут мы предстаем в роли фокусников, творцов иллюзий, набрасывающих на обыденность свои покровы и меняющих ее восприятие по своей воле (а если говорить о Фрейде, об изначальном акте творения мира психоанализа, то – по образу и подобию своих снов и фантазий).
И вдруг в мир этих детских игр врывается холод реальности. Покровы спадают, а под ними обнаруживается нечто ужасное и уродливое.
И сразу же встает вопрос – что нам теперь с Этим делать?

Раз уж у нас тут пошли такие серьезные разговоры о главном, стоит напомнить вот еще о чем.
В своей последней книге о Моисее прародитель психоанализа научил нас полезному приемчику – находить в основании любого живого мифа спрятанный там труп, предъявление которого управляемой этим мифом массе лишает этот миф властной силы, переводит неосознаваемое чувство вины, толкающее к навязчивому подчинению и жертвенности, в режим реальной виноватости, которую можно относительно легко «понять и простить».
Эту книгу, как, впрочем, и все остальные свои сочинения, Фрейд писал о себе. Писал, готовясь к главному своему подвигу, добровольному уходу из жизни, превращению в Героя, в сакральную жертву, память о которой принудит избранный им народ, отвергший скрижали «новейшего завета» и предавшийся служению «золотому теленку», вернуться (хотя бы в режиме навязчивости) к изначальному учению и изначальной миссии. В своих текстах на эту тему я, невольно играя в этой мифологической схеме роль пророка, приходящего из пустыни и обличительно «глаголом жгущего» сердца отступников, часто использовал такую вот метафору-вопрошание:  представьте себе, как удивился бы Иисус из Назарета, несомненно великий психотерапевт, придя к своим последователям и обнаружив, что вместо Церкви как системы духовной власти они на базе его Завета выстроили систему платной психотерапевтической помощи населению…

Чтобы не искушать носителей психоаналитического мифа поисками легких путей мемориального отыгрывания греха отцеубийства, Фрейд посмертно спрятался от нас в античной вазе (с назидательным орфическим рисунком). А ныне, когда эта ваза разбита и его прах, смешанный с прахом его жены, рассыпан и развеян, нам ничего больше не остается, как воскрешать его и снова убивать в самих себе, входя в мир психоанализа через таинство «рождения во Фрейде».
Но вот теперь нам предъявили реальный труп – труп убитой и преданной нами Кушетки. Кушетки, впервые введенной в арсенал атрибутов работы с неосознаваемыми ресурсами психики еще во времена Софокла и Аристофана (см. об этом в книге Г.Стерна «Кушетка»), а ныне подвергнутой критическому обесцениванию именно в качестве опорного атрибута «классической психоаналитической процедуры» (так ныне принято называть созданное некогда Фрейдом таинство).
Покровы тайны, чуда и авторитета содраны и перед нами предстала изначальная основа таинства – мертвый каркас, вокруг которого нам следует выстраивать свою психоаналитическую жизнь. Или не выстраивать, гордо послав мертвых самим хоронить своих мертвецов. И повернувшись к живым – больным и страждущим, ищущим у нас прагматики утешения и исцеления, а не чудес общения с тенями и поисков «истинного себя».

Хранители лондонского Музея предлагают нам сделать выбор: отринуть от себя эту мертвую рухлядь, хамски посмеявшись над нею, или же – подобно Симу и Иафету – почтительно укрыть ее наготу покрывалами своей психоаналитичности. И они имеют право нас провоцировать. Ведь в этом Музее нет души и снов Фрейда; он так и не сумел вновь оживить перевезенных туда богов, не смог воссоздать в изгнании венское сакральное пространство. Это жилище Анны, дочери-отцеубийцы… А для нее и ее духа, воплощенного в этом доме, где она провела без малого полвека, выбор тут очевиден.
Очевиден он, как вы понимаете, и для меня.

Но я не стану заниматься агитацией и пропагандой, взывая к совести и вине, напоминая о смысле и миссии психоанализа.
Я просто завершу этот текст метафорой, отталкиваясь от которой каждому их вас будет легче сориентироваться на этой развилке.
Представьте себе Дом – традиционное пространство для жизни… В центре этого Дома всегда расположена Печь – сакральное место, где люди рождаются и умирают, источник тепла и пищи. Но вот пришла беда и этот дом разрушен. Осталась только печь – с маленькой уже буквы: ободранная, лишенная покровов, грязная и холодная.
Что нам делать в такой ситуации?
Очистить и разогреть эту Печь, получить от нее импульс жизни и начать от нее восстанавливать Дом, обживая его и привечая в нем гостей и прохожих? Делая их своими подопечными…
Или же – снести эту печь, расчистить площадку и построить на ней современное жилье, с канализацией, водопроводом и электричеством? И тоже, кто ж против, пригласить туда всех, кто к нам просится в гости.

Тут нет правильного ответа.
Но выбор приходится делать, не на улице же жить.
То же и с Кушеткой… И с психоанализом – фрейдовским и «современным».
Такие дела.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены