ЧЕМ ПАХНЕТ ПСИХОАНАЛИЗ?

Вчера, в ходе очередного интервью для первого тома собираемой мною мемуарной серии, я узнал от собеседницы замечательный факт. Недавно, на конференции IPA, статусный психоаналитик из Китая, первым в своей стране получивший тренинговый статус, рассказал – почему его как профессионала не полностью удовлетворяет опыт проведения психоанализа «онлайн»: «Там нет запахов, как же возможно общаться без этого…».

Онлайн-психоанализ – это и вправду извращение; госпожа Унгар, нынешняя глава IPA, тут, правда, делает исключение, но только для супервизий (лишний раз подчеркивая этим изначальную неаналитичность, вынужденную инороднрсть, супервизионной процедуры).
И я зацепился за это высказывание китайского коллеги по иной причине. Психоаналитическое пространство организовано вокруг зоны коммуникативного, а частично и сенсорного, вакуума (молчания, пустоты, тишины, полутьмы, неподвижности). В этот вакуум втягивается неявное до той поры содержание психики анализанда, причем втягивается, в основном, на противоходе, возвращаясь от аналитика как «переходного объекта». Втягивается, чтобы постепенно …
Ну и так далее. Это азы анализа, условие самой его возможности.

Но насколько этот вакуум абсолютен? Как обозначается реальность коммуникации в анализе, без которой нет ни базовых желаний, ни трансфера, ни контртрансфера? Или же эта коммуникация исключительно виртуальна?

Мы об этом много говорим, много спорим. От итогов этих споров как раз и зависит – примем ли мы «психоанализ по Скайпу» в семейство аналитических техник, или же эта новация попадет в список чисто рыночных уловок, облегчающих продажу «услуги», но лишающих последнюю ее психоаналитичности (типа снижения числа сессий в неделю).

Но в этих спорах запах вообще не фигурирует. А почему? Ведь Фрейд пах с недопустимой ныне интенсивностью, не выпуская в ходе анализа сигары изо рта (и обыгрывая эту свою одоро-агрессию в присказках типа «Нет дыма без огня!»).
Но если даже предположить, что примат запаха есть исключительно китайский аспект психоанализа, то чем еще маркируется телесная реальность аналитической ситуации?
Неужели только фантазиями?

P.S. Впервые, пожалуй, не смог придумать иллюстрацию для этой публикации.
Да и чем такое можно проиллюстрировать…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ПОБЕДА, ЭРОС И ТАНАТОС (авторский комментарий к "Апологии победы")



Столкнувшись сегодня, причем неоднократно, с вполне искренним удивлением знакомых мне людей, в том числе и коллег, по поводу тезиса о готовности повторить ужасы войны, идущего из современного массового "сознания" в России, я вот что решил добавить к своему вчерашнему апологическому материалу.
И пояснить - в чем тут суть проблемы, почему и зачем мы порою вынужденно жертвуем жизнью, такой приятной, такой комфортной, полной смартфонов, кабриолетов и курортов.

Мы помним с Вами пессимизм Фрейда, полагавшего войну естественным проявлением динамики межмассовых конфликтов, а смерть - базовым регулятором жизни людей. Но помним мы и его героизм, когда он противопоставлял Танатосу (а это и есть бог абсолютного Зла, железной рукой загоняющий в смерть все живое) Эрос как его равно бессмертного противника. Эрос же - это и есть массовая психика, готовая жертвовать чем угодно во имя выживания человечества.Человечества, но не каждого человека. Это как организм, который в случае угрозы защищается, жертвуя массой своих клеток, но выживая.

Гипертрофированно развитое Я, которое присуще многим, тут пишущим (и уж мне - тем паче) зачастую мешает нам это понять и принять.

Принять то, что в случае угрозы тотального поражения нашего общечеловеческого организма раковой опухолью абсолютного Зла (типа воинственного нацизма), требуется хирургическая операция и химиотерапия. Требуется жертвенная гибель множества нормальных, просто живущих и радующихся жизни клеток для того, чтобы через их жертву жизнь победила смерть.
И тем клеткам, которые, подобно нам с вами, сошли с ума и решили сами выбирать себе путь и способ смерти (а этому, помимо прочего, и учит психоанализ), остается только молиться, чтобы в случае тотальной угрозы организм человечества снова нашел в себе силы на такую радикальную жертвенность как единственный путь к своему (а значит - если повезет - и нашему) выживанию.

Настораживать же здесь может только одно: если масса по нарастающей начала будить в себе жертвенность и генерировать готовность (а то и желание) повторить судьбу миллионов погибших во имя победы в битве со Злом, значит эта битва уже близка.
Ведь и Танатос, вновь поднимающийся из глубин для того, чтобы всех нас уничтожить, и противостоящий ему Эрос всегда выходят в мир вместе и из одного источника. Чтобы снова помериться силами. И раз голос защищающего нас Эроса уже слышен в гуле массовой психодинамики, значит и Танатос уже где-то рядом...

Настораживает и динамика количества жертв, которые Танатос принимает при каждой попытке его утихомирить, насытить его смертельную алчность. В прошлый раз речь уже шла о десятках миллионов жертв. А теперь?

Но отказ от этих жертв равносилен капитуляции и тотальному уничтожению всего живого. Тут как в культовом кинофильме: "Ты сразу хочешь умереть или сначала помучиться? - Лучше, конечно, помучиться...". А товарищ Сухов плохих советов не давал.

Да и выбор тут на самом деле очевиден.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

АПОЛОГИЯ ПОБЕДЫ: АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО КАК СТИМУЛ ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ



Сегодня весь мир начинает празднование Дня победы над абсолютным Злом, победы во Второй мировой войне, подобной которой еще никогда не было в истории человечества.
За долгие годы этой войны были побеждены и повержены два самых ужасных демона, которые в кризисные эпохи (вроде той, кстати, которую мы и сегодня переживаем) вылезают из глубин и подчиняют своей воле людей, подавляя их Я и принуждая их в массе и по отдельности к немыслимым зверствам.
Это демон нацизма, ставящий одну нацию, ее язык, ее историю, ее культуру, выше всех остальных и разрешающий их, этих остальных, обесценивать, лишать их права быть людьми, отнимать у них все – от имущества до жизни. Дарующий радость господства над другим только потому, что он не такой как ты.
И это демон милитаризма, когда мерилом отношений между людьми и народами становится сила, возможность убивать, насиловать, принуждать к подчинению. Он тоже дарует радость одержимым им нелюдям – радость господства над другим только потому, что ты сильнее и можешь убить его в любой момент.

Мы и наши союзники воевали не с немцами и не с японцами, мы воевали даже не с людьми, а с существами, одержимыми нечистой силой, демонами Зла в его абсолютном выражении. Ведь люди не строят фабрик смерти, куда жертвы привозятся эшелонами на тотальное уничтожение, люди не травят газом других людей, отправив их помыться, не топят ими печи, не заражают их болезнями, наблюдая за их мучительной смертью, не используют их как источник крови и органов, не превращают их в ледяные статуи на морозе, не «утилизируют» их трупы в целях развития «народного хозяйства», и пр.
Мы воевали не с людьми, а с одержимыми Злом психопатами. Ведь в этой армии Зла против нас, людей, шли нелюди, которые примкнули к ней со всего мира. Помимо регулярных армий Германии, Японии, Италии, Финляндии, Румынии, Болгарии, Венгрии, с нами и нашими союзниками воевали испанские добровольцы, а также -  национальные эсэсовские соединения французов и британцев, голландцев и бельгийцев, чехов и хорватов, шведов, датчан и норвежцев, арабов и индусов, латышей и эстонцев, татар и кавказцев, даже – украинцев и белорусов, не говоря уже о сотне тысяч казаков-эсэсовцев и о русской армии Власова. Это в основном были добровольцы, сражавшиеся на стороне демонов абсолютного Зла рабостно (отличная описка – не стану исправлять) и самоотверженно. Даже тогда, когда в чисто военном плане можно было бы и уступить. К примеру, захватив Рейхстаг в последний день войны советские солдаты увидели, что защищали его сводное подразделение остатков французской дивизии СС «Шарлемань» и два шведских батальона СС. Такие дела…

 И мы, люди разных стран, разных культур, разных социальных систем, ставшие союзниками в этой войне Добра против Зла, Жизни против Смерти, победили эту нечисть. Принудили нацистов к денацификации, а милитаристов – к демилитаризации. Загнали этих страшных демонов в ад и прижгли то место, где они резвились (наши американские союзники прижгли даже с перебором, но зато качественно и надолго; демон европейского нацизма поднимает порою свою белобрысую голову, а вот демон японского милитаризма лежит пока что бездыханным).

И вот сегодня мы в очередной раз начинаем праздновать эту нашу общую победу… Победу в войне с абсолютным Злом, победу не имевшую прецедентов. И мы все искренне надеемся, что больше таких побед нам не понадобится.

А если понадобится? Сколько гадости и насмешек мы слышим сегодня в ответ на простую мысль: если понадобится, мы обязаны этот подвиг повторить. Если абсолютное Зло воинствующего нацизма снова возродится, убив в своих носителях душу, превратив их в фашиствующую массу, и попробует силой взять реванш (а отголоски этого реванша мы слышим сегодня все чаще), мы должны будем повторить то, что сделали победители во Второй мировой. Надеюсь – снова с союзниками. Повторить, чего бы нам это ни стоило. Официальные цифры потерь в той священной войне постоянно растут и сегодня нам предъявляют уже 41 миллион погибших солдат и мирных жителей только в нашей стране. Предъявляют и говорят: вы что – ЭТО хотите повторить, идиоты? А у нас будет выбор? Нет не будет, как его не было и у наших отцов и дедов. Тут либо – либо. То, что они воевали с нечистью явствует хотя бы из того факта, что на оккупированных силами Зла территориях – в СССР, в Китае – погибло намного больше людей, чем на фронтах. Они просто методически убивали, став воплощением Смерти. И какие жертвы могут отвратить от готовности борьбы с ЭТИМ?
Мы ведь празднуем сегодня годовщину победы не только с радостью и не только со слезами. Празднуем мы ее еще и в режиме механизма Эго-защиты, т.е. травматического напоминания себе о том, во имя чего мы понесли столь огромные потери. Напоминания - как дорого все мы заплатили за этот подвиг усмирения абсолютного Зла, мерзкой заразы, которая делает человека оборотнем-людоедом. Да, мы очень дорого за это заплатили и нет такой семьи, где война не унесла близких, не сломала судьбы. Особенно здесь – в Питере/Ленинграде. И в моей семье есть звенящая пустота потерь – отец моего отца – Гаврила Медведев – не вернулся с войны, маленькая девочка – Ирма Маалинен – умерла от голода в блокаду, так и не став моей теткой.
Но мы все равно празднуем все это, празднуем, преодолевая мучительную боль, празднуем в режиме прививки, предостережения всех (в том числе и себя) от любого потворства демонам нацизма и милитаризма. Предостережения любым попыткам одних людей возвысить себя над другими только потому, что они говорят на ином языке и иначе молятся иным богам, попыткам диктовать другим людям и народам свою волю на основании военной силы и возможности (плавно переходящей в желание) их безнаказанно убивать.
В этот день мы как обычно выбираем, по какую сторону линии фронта борьбы со Злом мы встаем – мы либо против него, либо мы его принимаем как своего господина и верно ему служим, лишая себя чести называться людьми. Тут нет третьего пути, ведь тыла в этой войне не бывает.

С Праздником вас, друзья! С очередным тестированием нашего неприятия абсолютного Зла…

P.S. Тем же моим читателям, которые воскликнут, прочитав или даже недочитав этот мой текст, воскликнут: ой, да ты брат страдаешь «победобесием», хвалишь торжество Сталина над Гитлером, одного тирана и убийцы над другим, я отвечу так. Добро, друзья, никогда не бывает с кулаками и война – это всегда зло, кто бы ее ни вел и какие цели бы ни преследовал. Но по сравнению с Абсолютным Злом любое иное, с ним сражающееся, приобретает статус Добра.
Тут есть приоритеты и потому ветераны эсэсовских частей или ветераны РОА – это нечисть, это люди, зараженные вирусом нацизма и подавившие в себе людоедские его симптомы только потому, что они проиграли, потому, что жертвенная сила противоборствующих им людей переломила динамику их служения абсолютному Злу. А ветераны «антигитлеровской коалиции», даже если многие из них поднимались в атаку с криком «За Родину, за Сталина!» и бережно хранили в наградных шкатулках «благодарности Верховного главнокомандующего», не могут даже мысленно быть поставлены с этой нечистью рядом в общем ветеранском ряду. Они – победители абсолютного Зла, а их выжившие враги – его, этого Зла, активные прислужники. Почувствуйте, как говорится, разницу…
Чтобы понять и принять эти приоритеты, перестав винить Победу в «реабилитации и усилении сталинского режима», достаточно ответить на вопрос: есть разница, скажем, между преследованиями «безродных космополитов», вызвавшем в СССР волну антисемитизма, и «окончательным решением еврейского вопроса»?
Со злом в человеческом обличье, живущим и поныне во многих из нас, с той же агрессивностью и антисемитизмом, надо бороться не покладая рук. Но нечеловеческое и абсолютное Зло можно только уничтожать, каждый раз в годовщину победы над ним оглядываясь вокруг и спрашивая себя: а не поднимает ли оно вновь голову под предлогом девальвации этой победы, а то и – насмешек над нею.

P.P.S. Многие авторы, несомненно уважаемые и с безупречной репутацией, высказывают ныне мысли о том, что в годовщины победы, в эти «праздники со слезами на глазах», нужно тихо чтить память жертв, а не торжествовать и не радоваться. А одно другому не мешает. Да, ветераны, какими мы их помним, наши отцы и деды, не любили вспоминать войну. И это понятно – навязчивое воспоминание о войне, о ситуации умирания и убийства, об опыте нечеловеческого страдания, есть мучительное проявление посттравматического синдрома, ничего радостного в нем нет.
Но говорить о том, что победа над абсолютным Злом – это не повод для радости, что «сталинским ордам» следует стыдиться своего подвига и каяться за содеянное, борцы с «победобесием» могут сегодня себе позволить только потому, что девяносто-с-лишним-летние ветераны просто физически не в силах дать за такое по морде… А их внуки толерантно терпят, отвечая лишь одним – выходом на улицы и площади в составе «Бессмертного полка». В составе воинства сил, демонстрирующих свое противостояние побежденному 74 года тому назад Злу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

УЛЫБКА ФРЕЙДА… ПОЗДРАВЛЕНИЕ И ПОЖЕЛАНИЕ




Сегодня день рождения Сигизмунда Шломо Фройда…

Именно так – ведь Зигмундом он позднее сделал себя сам, а уже в Фрейда его превратили мы, его русскоязычные читатели.

Здравница в честь этого события неизбежно будет несколько амбивалентна.

С одной стороны он и не скрывал, что запустил в наши души некую заразу, сравниваемую им с чумой. Заразу, которая приводила к психоаналитичности как болезни, как одержимости немыслимым ранее опытом восприятия и понимания себя и мира вне навязываемых иллюзий и масок. Заразу, которая буквально заставила нас соприкоснуться с подлинной реальностью и симптоматически измениться.

С другой, тот кризис, в который эта зараза непременно вводит любого, с нею соприкоснувшегося, стал для нас ресурсом для самосохранения. Зараженность этим «вирусом» помогла иудео-христианской цивилизации перевести катастрофу своей гибели в режим длительной и относительно терпимой агонии. Психоаналитическая «зараза» помогла нам купировать «иммунодефицит», поразивший эту цивилизацию, дала опору для выживания в условиях тотального травматизма межцивилизационного перехода
Вот с этим давайте себя и поздравим.

И вот я подумал – а что бы я пожелал нам всем в связи с этой праздничной датой? Ведь праздник по определению есть пространство желаний, запретных или недоступных в мире будничной обыденности.
Итак – какое свое желание я выпускаю в мир в день памяти об отце-основателе психоанализа?
Пожалуй, вот какое: а давайте попробуем, коллеги, сегодня расслабленно улыбнуться.

Посмотрите на фотографию – это единственная фрейдовская улыбка, запечатленная вне ситуации общения с родными (там он улыбается часто, практически – всегда).
А эта его улыбка, улыбка 1909 года, по времени совпадает с фразой о принесенной им в мир чуме. Это Америка, это его состояние после первого в истории университетского лекционного цикла по психоанализу, когда, по его словам, психоанализ из сферы его личных болезненных фантазмом шагнул в мир и стал реальностью.
Стальной взгляд этого улыбающегося человека говорит о многом…

Но сегодня я пожелаю нам просто улыбнуться, вспомним о нем в день его рождения.
Улыбнуться радостно от того, что он был.
Улыбнуться благодарно от того, что он сделал (в том числе и для нас, его последователей).
И немного виновато – ведь сегодня мы в основном промышляем составлением и продажей антивирусов к запущенной им заразе.

О «НЕМАТЕРИАЛЬНОЙ КОНЦЕПЦИИ ПСИХИКИ»




Всю последнюю неделю ко мне в «личку» обращаются коллеги с вопросами – какова моя позиция по отношению к новости, недавно озвученной Дмитрием Ковпаком, новости о номинировании на Нобелевскую премию по физиологии и медицине М.М.Решетникова за его концепцию «нематериальной природы психики».
Я отвечал по-разному: и с юмором, что вот мол – Павлов и Мечников нашли третьего, и серьезно пытаясь реконструировать причины подобного рода недоразумения. Тем более, что автор этой концепции еще пару лет тому назад ознакомил меня с ее содержанием, прислав мне тексты соответствующих российских и англоязычных публикаций, а также – прокомментировал их в разрезе их нобелевского потенциала.

Меня она, эта концепция, зацепила изначально, и потому я напишу здесь именно о ней, а не о том скандальном антураже, который ныне сопутствует ее очередному появлению на поле публичных дискуссий.
«Теория о нематериальной природы психики» (обоснование представлений о мозге как биологическом интерфейсе) была в последние годы изложена М.М.Решетниковым в ряде докладов и статей, была даже номинирована на «Золотую психею» как «Проект года в психологической науке» по итогам 2017 года.
Признания коллег тогда этот его проект тогда не получил, но зато с его изложением (письменным и устным) можно ознакомиться на соответствующей странице «Психологической газеты» - https://psy.su/psyche/projects/2120/ .
А вот здесь - https://psy.su/feed/6912/ - изложение автором этого своего открытия сопровождается комментариями человека с принципиально противоположной позицией – публичного лица современной «нейронауки» Т.В.Черниговской.

Недавно, буквально на днях, комментируя информацию о нобелевском статусе этого проекта, «Психологическая газета» пообещала вновь предоставить Михаилу Михайловичу свою площадку для напоминания коллегам о «нематериальной теории психики», что несомненно вызовет наконец, ее широкое обсуждение. Чего на самом деле и добивался ее автор все эти годы.
И именно на это я и хочу обратить внимание, призвав всех, кто читает мой текст, к активному участию в данной дискуссии.
Все коллеги, без исключения, ознакомившись с этой теорией (порою – по моей просьбе), в один голос отвечали на мой призыв ее обсудить: не интересно, тут не о чем разговаривать, все очевидно и тривиально, полагать психику чем-то материальным могли только «вульгарные материалисты», типа Фохта или Бюхнера, у которых мозг вырабатывал психику подобно тому, как печень вырабатывает желчь. А уж после Фрейда говорить об этом как о проблеме просто смешно и даже неприлично…
И коллеги это были не правы – нужно об этом говорить!
Более того: либо мы будем об этом говорить, расширяя пространство понимания психики как чего-то совершенно иного, принадлежащего к особой реальности, требующего совершенно специфических описаний и методов исследования, либо нас с нашим знанием о «подлинно реальном психическом», живущем в мире сновидений и реактивных сингулярностей, просто выдавят из научной сферы. Или – заставят мимикрировать, притвориться наукой и забыть о том, что мы знаем и умеем.
А мы – наука, но иная наука и наука об ином. Только, замечу, не наука об «эпифеноменах», статусом которых психику заклеймили как раз вульгарные материалисты и их потомки типа бихевиористов. Этот термин автор, по-видимому, применяет к психике ради красного словца, не вдаваясь в традицию его научного употребления. Но это неважно, шелуха отпадет, а главное – останется.

Главное же тут – позиция открытого и непримиримого анти-медикоцентризма (отсюда весь юмор разговоров о номинации этой идее на нобелевскую премию по медицине). Позиция, отрицающая подход Гиппократа к природе психического, позиция, отрицающая любой классический редукционизм – от Аристотеля до Декарта; позиция, отрицающая ту «научность» психологии, которая производна от В.Вундта и его школы; позиция, отрицающая само основание российской «научной психологии», идущее от опытов Сеченова с лягушками и опытов Павлова с собаками. Позиция, отрицающая не только значимость, но и смысл «психофармакологической революции». Позиция, которая презрительно и изначально отбрасывает в сторону любые попытки вернуть Фрейда в лоно «нормальной науки» - типа «нейропсихоанализа» и подобных ему новомодных измышлений.
На место Аристотеля автор ставит Платона, на место Декарта – Лейбница, на место Вундта – Гегеля и производную от него традицию (включая Лакана). И это – настоящая революция в психологии! Для тех, кто понимает – о чем идет речь…

Решетников говорит о вещах, самоочевидных для каждого психоаналитика, да – так оно и есть. Но говорит он эти вещи не нам, а тем людям, для которых они парадигмально неприемлемы, по большей части - враждебны. Для которых психология – это естественная наука, базирующаяся на исчисляемых закономерностях и методах их математического анализа. Для которых основой подхода к пониманию психики являются анатомия и физиология ЦНС и ВНД, психофизиология и нейропсихология. Для которых лоботомия и электрошок – это оправленные наукой формы терапии психических расстройств (кстати – отмеченные Нобелевской премией), а психофармакология – ее, этой терапии, светлое будущее.

Вот об этом нам и стоит поговорить. А уж не, конечно же, об аналогии мозга с компьютерным интерфейсом.
И это будет славная битва, великая дискуссия, в которой отечественный психоанализ ставит на кон весь свой за четверть века накопленный авторитет. Тут или пан, или пропал.
И дело тут не в премиях… Как можно ждать «Золотой психеи» за открытие того, что вся современная психология – фикция, эпифеномен (вот тут уж – точно!), производный от бессмысленной мимикрии под «точную науку». И как можно ждать Нобелевки по физиологии и медицины за идею о том, что ни та, ни другая к психике прямого отношения не имеют и должны оставить в покое людей, ее изучающих и с нею работающих.

P.S. Те, кто следит за моими полемическими заметками, может заметить – как же так? Вы, Владимир, так яростно не согласны с «новой парадигмой современного психоанализа», с изложением которой в последнее время часто выступает все тот же М.М.Решетников. Как же Вы можете поддерживать его «нематериальную концепцию психики? Да еще в свете Вашей критики его методов борьбы с коллегами, и вправду порою выходящих за рамки не только корпоративной этики, но и обычных приличий…

Как? А вот так – могу. Я ведь тут отстаиваю не человека, а идею. Идею, которую мы все знаем, но которую только он решился вынести, как знамя, на поле боя перед армией наших непримиримых противников.
И в этой битве я буду на его стороне. Ну а после нее, когда считать мы станем раны и товарищей считать, разберемся – кто из нас кому товарищ… После, но не теперь.


Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ДОМ ОХВАЧЕН ПЛАМЕНЕМ – ЭТО ОТЕЦ БУДИТ МЕНЯ…

Наш общий вздох, горький плач и нестройное пение толпы, молящейся вокруг горящего Собора, парижского дома Матери нашего Бога, говорят о том, что произошло нечто настоящее.
Мы соприкоснулись с реальностью и обожглись об нее.
Скоро об этом заговорят философы, сегодня об этом молчат психоаналитики…

Помолчу и я, но разрешу поговорить в пространстве своей ленты той силе, которая периодически рассказывает нам о реальности, повторяя свои рассказы и ужесточая их подачу в случае, если мы вздыхаем, поем и плачем, но не слышим ее голоса.

Послушайте, как-то она, эта сила, решила поговорить с Фрейдом, рассчитывая на его понимание и избрав в качестве медиума-сновидца молодую девушку, называемую им Дорой.
И вот, что она, девушка-медиум, ему рассказала: Дом охвачен пламенем – это Отец будит меня… А где же Мама? Она пытается спасти свою Шкатулку с драгоценностями… Так неужели мы все должны погибнуть из-за ее Шкатулки?

Фрейд тогда не понял смысла этого послания...

Позапрошлой ночью мы снова все видели этот сон. А точнее – Отец снова попытался разбудить нас и спасти из заточения в материнской Шкатулке.

Поверхностная интерпретация, в стиле Фрейда, уже отыграна, энуретические фантазмы и защиты реализовали доблестные пожарные.

Может быть на этот раз копнем поглубже?

НЕМНОГО О ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЙ СЕГРЕГАЦИИ



Много общаясь в последнее время (благодаря участию в мемуарном проекте «Психоаналитического летописца») с коллегами-психоаналитиками, я с удивлением обнаружил их (а точнее – нашу) жесткую, буквально – кастовую, сегрегацию.
Есть психоаналитическая традиция у отечественных психиатров, которая ни в коем случае не смешивается с таковой у отечественных же психофизиологов и нейрофизиологов. Есть психоаналитическая традиция у отечественных философов. культурологов и антропологов, чей интерес к психоанализу практически ни в чем не совпадает с таковым у отечественных же психологов. А последние, в свою очередь, отграничивают себя от психоаналитически ориентированных врачей-психотерапевтов… И так далее.
Границы эти настолько явно и четко прочерчены, что даже в условиях временного отсутствия пограничного контроля (государственного и корпоративного), в настоящее время медленно восстанавливаемого, магический пароль «психоанализ» их никогда не открывал и не открывает перед адептами «иной кастовой принадлежности». Жесткое разделение названных мною выше каст сформировалось изначально, с момента легализации психоанализа в СССР в конце 80-х годов, и воспроизводится поныне практически в неизменном виде.
Может показаться, что этой сегрегации не подвержены коллеги, свою профессиональную идентичность выстраивающие по модели различного рода зарубежных психоаналитических сообществ. Но это не так. Они просто формируют еще одну, параллельную уже существующей в России, кастовую корпоративную систему, основанную на иных моделях психоаналитической сегрегации и исторических прецедентах ее компромиссного закрепления в пределах относительно единого психоаналитического пространства.
Единство же этому пространству придает тот факт, что весь мир психоанализа, со всеми его многообразными и многочисленными особенностями, был изначально придуман и создан одним человеком – Зигмундом Фрейдом. Который сформировал этот мир как великий синтез. Сформировал и как психиатр-гипнолог, и как психофизиолог и нейрофизиолог, и как философ, культуролог и антрополог, и как психолог, и как психотерапевт. И даже как писатель и мифотворец. Сформировал этот мир, увидел, что это хорошо, и населил его своими последователями-психоаналитиками. Завещав им ничего в этом великом синтезе не ломать, а только дополнять его все новыми и новыми «пристройками».

Мы же, как видите, выполнили его волю с точностью до наоборот. Его синтез мы подвергли своему анализу, разделив его строение на части. А точнее, отыграв миф о Вавилонской башне, мы поделили некогда единый язык на отдельные наречия и перестали понимать друг друга. Прямо как про нас сказано: «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город» (Бытие 11:6-8).
И мы перестали строить город… А вместо этого начали перебирать тот набор кирпичей, которые каждая каста унесла с собой, уходя с великой стройки, и пытаться выложить из них слово «психоанализ». И у всех нас, что характерно, это получается. Но всегда по-разному…
Мы выкладываем из своего типа кирпичей это святое для всех нас слово, но чуда не происходит, Башня не возрождается из небытия. Ведь возможно это чудо при одном условии – если все мы объединимся и объединим наши знания и умения в едином созидательном порыве.

Так почему же мы не объединяемся? По многим мелким причинам, но по одной главной. У нас нет явного лидера, по образу и подобию которого мы выстроили бы эту Башню (как это было при Фрейде). Каждая каста – и психодинамические психиатры, и психоаналитические психотерапевты, и психологи-психоаналитики, и философствующие метапсихоаналитики, пр. и пр. – при всех амбициях и претензиях на лидерство прекрасно понимают свою неполноценность вне изначального фрейдовского синтеза. Понимают и желают занять свое место в некогда единой конструкции. Но понимая это и желая этого, каждая психоаналитическая каста понимает и другое – возвращение в единую Башню помимо специализации предполагает еще и субординацию. Т.е. доминирование одних каст над другими, использование одними труда других как материала для своей профессиональной активности (где-то даже и эксплуатации одних другими).

А вот тут единой позиции не было, нет и никогда не будет. Со времени смерти Фрейда, по крайней мере. Каждая каста может без проблем принять и деятельно отыграть идею о собственной исключительности и собственном доминировании. Но признать этот статус за другими психоаналитическими кастами не хочет, да и не может, никто.
Сам Фрейд еще при жизни увидел распад изначального синтеза, заявив в 1926 году, что он уверен, что его смерть переживет созданная им МПА, выстроившая медикоцентристскую кастовую пирамиду, выбросив из психоанализа все остальное. Но не уверен он был в том, что его переживет сам психоанализ как уникальных в своей многокомпонентности синтез.
Так и случилось.

И вот теперь резонно спросить: а возможно ли возрождение этого синтеза, возможно ли возвращение всех строительных бригад на стройку психоаналитической Башни?
В изначальном варианте – через харизму по-возрожденчески универсального вождя – явным образом нет, невозможно. Опыт Лакана и судьбы «лаканизма» это подтвердил весьма наглядно.
А может быть такое единение возможно через консенсус о перспективном доминировании одной из психоаналитических каст? Многие из них на это претендуют, сегодня и особенно громко – нейропсихоанализ.
Но каков критерий правомочности и перспективности такого доминирования? Ведь одного желания доминировать и «перепереводить» Фрейда явным образом маловато будет.
И можем ли мы в изначальном фрейдовском синтезе выделить некие доминанты? Ориентируясь на которые мы бы могли «здесь и сейчас» увидеть контуры того, что могло бы и вправду стать лесами для восстановления былого строительства на фрейдовском фундаменте.
Как вы полагаете, коллеги?.. Хотелось бы всех послушать, ведь в таких делах общее согласие важнее яркого призыва.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ФРЕЙД КАК «СТАРЫЙ ГРИБ» И ПСИХОАНАЛИЗ КАК «ГРИБНИЦА»...



Прочитавшие это название скорее всего тут же припомнят Сергея Курехина и его изящный стеб по поводу Ленина как гриба… Я тоже это помню, но никакого стеба и даже малейшей иронии в нижеследующем тексте не будет и в помине.
Он, этот текст, предельно серьезен и даже возвышенно торжественен. Поскольку поговорить сегодня я решил о самом главном для российских психоаналитиков – о нашей доныне проблемной идентичности, о наших корнях и о нашем отношении к ним (и обращении с ними).

Начну все же с забавной байки, которая дат нам опорную метафору и снизит уровень пафосности до приемлемого значения.
Согласно легенде, насколько я знаю конкретными цитатами так и не подтвержденной, незадолго до своего ухода из жизни Зигмунд Фрейд посетовал на то, что так и не сумел передать своим детям те два искусства, в которых сам он достиг совершенства. Этими искусствами были игра в тарок, которой он традиционно посвящал каждый субботний вечер (а также по будням ежедневно после ужина и до начала ночной работы часок-другой тренировался со свояченицей Минной), и собирание грибов. Последнему занятию (а для него – искусству) он предавался в течение тех двух месяцев своих ежегодных вакаций, когда на пороге осени и опять же по традиции семья перебиралась в Альпы, где снимался дом и где все время проходило в семейных прогулках по лесу. Фрейд наконец-то наслаждался общением с детьми и играл с ними в полководца, руководящего армией грибников и собирателей ягод.
И речь при этом шла не только о сборе лесных деликатесов, хотя грибы, наряду со спаржей и артишоками, были для Фрейда самой любимой едой, а отсутствие ягод («Это страна, где даже нет лесной земляники!») вызывало у него стойкое расстройство желудка на всем протяжении поездки в США в 1909 году.
Эти грибы и ягоды порою проникали в его книги, обозначая зону пристального исследовательского интереса. Вот характерная фраза из авторского Введения к «Тотему и табу»: «…автор находится в положении мальчика, который нашел в лесу гнездо хороших грибов и прекрасных ягод и созывает своих спутников раньше, чем сам сорвал все, потому что видит, что сам не в состоянии справиться с обилием найденного».
Грибница же, тот самый потаенный мицелий, живущий под землей и посылающий наружу армии грибов, стала для него своего рода метафорой Бессознательного. Т.е. некоей потаенной силы, совокупная воля которой порождает и формирует людей как грибы, посылаемые в мир с некоей непонятной им миссией и выражающие волю некоей непостижимой ими силы.
Не понимая природы этой метафоры мы порою персонифицируем Бессознательное, которое на самом деле есть лишь процессуальные результат амнезии, сопровождающей любые т.н. «измененные состояния» психики. Бессознательное же, метафорически понимаемое как «грибница» (или на более привычном нам образе – как Матрица), не есть носитель некоей субъектной воли, а скорее – уникальная реакция некоей даже не системно, а скорее – бессистемно, организованной сети на случайные и нам порою даже не заметные раздражители.
Все это и сложно и примитивно одновременно, привычно и каждый раз уникально, скучно и интересно… Но поговорить я сегодня хоту не об этом.
Не об этом, т.е. не о наших базовых метафорах, позаимствованных из фрейдовской обыденной жизни, а о нашей жизни, жизни российских психоаналитиков, рассматриваемой сквозь призму этих фрейдовских метафор.
Ее, эту нашу жизнь, правда, рука не поднимается назвать «обыденной», особенно в контексте такой вот «грибной» метафоры.

Фрейдовский прото-гриб внедрил свои споры в российскую почву уже давно, более ста лет тому назад. И они явным образом в ней прижились, найдя себе место рядом с корнями отечественной культуры (особенно тесно соприкасаясь с традицией русского символизма) и подпитываясь, как своего рода удобрением, достижениями отечественной психоневрологии, психиатрии, психотерапии, нейропсихологии и пр.
Это изначально была не девственная почва, куда можно было просто клонировать венскую или лондонскую грибницу и гарантированно получать урожаи кондиционных грибов (как в тех же США, куда, правда, порою заносило и странные споры грибов-мутантов, типа Фромма или Хорни). Российская почва имела свою генетическую память и, будучи засеяна спорами психоанализа, включала их грибницу в свою корневую систему и порождала на свет некие гибриды («не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку…»), порою странные, но всегда родные. И всегда радикально отличные от эталона общепринятой «психоаналитической кондиции».
И это было всем и сразу заметно. Мы помним и язвительный обмен колкостями по поводу «русского психоанализа» между Фрейдом и Юнгом после визита к последнему Михаила Асатиани. Помним и пренебрежительное обесценивание педологических экспериментов послереволюционных российских психоаналитиков, которое Фрейд сформулировал в своих «поздних» лекциях по введению в психоанализ (практически одновременно с постановлением ЦК ВКП (б) о «педологических извращениях в системе наркомпросов»). Помним мы и ужас в глазах зарубежных коллег, приглашаемых нами во вновь созданные в начале 90-х психоаналитические общества и институты, когда они видели перед собой массу, по их стандартам, «дикарей», возомнивших себя психоаналитиками. Такие «грибы» они в свою корзину класть не собирались, полагая нас поганками и предлагая нам оторваться от родной почвы и прирасти к «кондиционной» грибнице.

Эта «кондиционная грибница», известная нам под аббревиатурой IPA, тоже со временем эволюционировала (а как иначе – меняется климат и ландшафт, меняются вкусовые предпочтения грибоедов и технологии выращивания грибов, давно уже переведенного на промышленную основу); даже нового Фрейда, который вырос бы ныне в зоне ее доминирования, она отторгла бы как явную «некондицию», которой можно и самим отравиться, и покупателей отравить. Впрочем, она в свое время, в 1926 году, отбросила в сторону и самого Фрейда как старый Гриб, сохранив для посева лишь те его споры, засушенные между страницами книг, которые гарантированно не давали вредных мутаций (а то, что такие мутации фрейдовские споры могут легко порождать, наглядно показал «казус Лакана»).
Но в любом случае она, это «IPA-грибница», всегда опиралась на некий стандарт «итогового продукта», производного от запечатленной в «психоаналитическом мицелии» традиции правильного зарождения гриба-психоаналитика и его строго нормированного выращивания (тренинга), доведения до кондиции по определенной стандартной процедуре.
И никто не говорит, что это плохо. Трудно поверить, что найдутся коллеги, готовые оспорить правильность позиции предварительного отбора и актуального контроля за выращиванием в зоне продуктивности психоаналитической грибницы новых и новых грибов. В эту зону не допускаются ни поганки, вообще чуждые психоанализу (какие-нибудь «сознаниеведы»), ни изначально отбраковываемые уродцы, порожденные психоаналитическими по своей изначальной природе спорами, но не соответствующими тем или иным критериям корпоративного ОТК, зачастую чисто количественным, но всеми принимаемым как условие допуска к статусной сертификации (т.е. к утверждению адепта в качестве кондиционного «психоаналитического гриба»).
Все это правильно – кто же хочет травиться поганками или же «ложными» белыми грибами? Но тут есть один нюанс, который знает каждый грибник (и метафорический, и реальный). Мы четко знаем разницу между нормальными грибами и поганками, между «съедобными» и «сомнительными» грибами там, где есть традиция их сбора или выращивания.
А что делать там, где этой традиции пока еще нет, т.е. как любят говорить в IPA – «на новом месте»? На новом месте, где из земли торчат неимоверные уродцы, ни на что не похожие и гордо претендующие на звание «грибов». Да и местное население, к ужасу приезжих дипломированных микологов, производящих сертифицированную грибную продукцию, с удовольствием потребляет в пищу эти местные сорта «грибов» (какие-нибудь «строчки», «сморчки» или «горькушки»). Сильно их не хвалит, настаивает на особой технологии их приготовления, но все же доверчиво их употребляет по назначению. И ничего страшного, как говорится – что русскому хорошо, то немцу смерть…

И бог с ними – с этими немцами. Никто их не заставляет травиться горькушками. Пускай себе едят свои шампиньоны и вешенки, проверенные и сертифицированные, выращенные в теплицах и лежащие на полках супермаркетов. Тут страшно другое – эта пословица имеет и обратное значение, не менее проверенное практикой, но гораздо более нас тут пугающее: что немцу хорошо, то русскому – смерть! Помните историю, рассказанную Сергеем Панкеевым (Человеком-Волком) своему врачу Зигмунду Фрейду, историю, очень точно описывающую динамику их терапевтического взаимодействия. В поместье отца Сергея, где случилась эпидемия и десятки тысяч овец болели, худели, паслись с неохотой, приехал немец-ветеринар, последователь Пастера, и сделал всем этим овцам прививку от предполагаемой болезни. Прививку, которая помогала всем немецким овцам не болеть. В результате этой вакцинации они – овцы из поместья Панкеевых – умерли все до одной… И эта картина белых трупов погибших овец, лежащих рядами до горизонта, врезалась в память маленького Сережи гораздо травматичнее, чем предполагаемая Фрейдом «первичная сцена» полового сношения его родителей – в белых одеждах, многократно и в позиции сзади… Такие дела.

Споры психоанализа и вправду всегда порождали и доныне порождают на российской почве весьма странные грибы. Это и «гипнопсихоанализ» осмеянного Юнгом и Фрейдом Михаила Асатиани, ставшего академиком, бессменным главой им же организованного НИИ психиатрии Грузии, названного его именем и стоящего на улице его имени. Это и «нейропсихоанализ» Александра Лурии, ныне запоздало переоткрытый Солмсом и его последователями. Это и «теория установки» Дмитрия Узнадзе, и «культурно-историческая психология» Льва Выготского, и «патогенетическая психотерапия» Владимира Мясищева, и фрейдо-марксистские исследования в ИФАНе, и «психоаналитическая психофизиология» института Сеченова, и «психоаналитическая психоэндокринология» Арона Белкина, и «психодинамическая психиатрия» бехтеревского Института. И многое, многое другое – совместно развивавшееся, переплетавшееся и взаимно обогащавшее друг друга, сформировавшееся в итоге в уникальную психоаналитическую «грибницу». Которая показала свою продуктивность еще на тбилисском Конгрессе 1979 года. И в которую в 1989 году вновь вбросили фрейдовские «грибные споры» в виде его книг, изданных беспрецедентно массовыми тиражами (только одна из таких книг – З.Фрейд «Психология бессознательного» – вышла в издательстве «Просвещение» (!) тиражом 300 000 экземпляров), и пробудившими к жизни не только массовый интерес к психоанализу, но и всю его «русскую грибницу», немного увядшую к тому времени, давно не плодоносившую, но живую и крепкую.

И породившую многообразное «грибное племя», опять же – живое и крепкое, единственной проблемой которого является как раз не претензии инокультурной «грибницы» по поводу несоответствия отечественных «психоаналитических грибов» ее кондициям (по форме, вкусу и методам сбора и выращивания), а сложности в интеграции отдельных и столь разных частей «русской грибницы», как некоей родительской матрицы, в единое русло продуктивности, рождения и воспитания своих питомцев, отечественных психоаналитиков.
В отсутствие же такой единой матрицы наша условно говоря – «психоаналитическая грибница» – никак не может переместиться на единую поляну и реализовать на ней свою продуктивность. Отдельные ее субкультуры – психиатрические, психотерапевтические, психофизиологические, медико-психологические, педагогико-психологические, культурально-психологические, социально-психологические, культурологические, философские и пр. (причем каждая – в ассортименте школ и направлений) – разбросанные по различным рощицам и просекам, порождают свое собственное «грибное племя», не желая скрещиваться с иными компонентами русской «психоаналитической грибницы». Которые воспринимаются как «поганки», т.е. токсичные конкуренты, а не как недостающие части потенциально единого целого.
Которое, только воссоединившись, породит тот самый «отечественный психоанализ», появления которого мы так долго ждем и ради этого появления так упорно засеиваем в свою почву привозимые нам издалека кусочки чужеродной «грибницы». Из которых даже что-то вырастает. Только вот – для чего? Разве что только – для эмиграции и радостного сращивания с этой самой инокультурной «грибницей», на кусочках которой нас тут выращивают, постоянно рассказывая о далеких лесах, о чудесных полянах и об их неведомых и невиданных нами обитателях.
А вот когда мы воссоединим свою «грибницу» воедино и породим из нее именно «отечественного психоаналитика», то тогда и настанет время для жестких стандартов, которые не допустят поганок на нашу поляну и не дадут растущим на ней «психоаналитическим грибам» выйти за пределы установленной для них кондиции. Да и зачем – ведь от добра добра не ищут…

Признаюсь, что написал я этот странный опус в качестве реакции на работу в проекте «Психоаналитический Летописец», где ныне активно изучают и описывают нашу «русскую грибницу», подготавливая юбилейное издание ее мемуарного описания и восстанавливая ее утраченные (вытесненные) ныне фрагменты.

А иллюстрацией к этой публикации я выбрал фотографию, где Фрейд учит молодежь (уже не своих детей, а просто молодых энтузиастов) понимать тайны грибницы и искать грибы. На «новом месте» где им нужно найти грибницу, понять логику ее роста и больше эту логику не терять. Ведь это и есть то самое искусство, постигнутое Фрейдом досконально и завещанное им… Кому? А почему бы и не нам с вами, уважаемые читатели.
Хотите – найдите тут намек и добрым молодцам урок…
А если не захотите, то просто посмотрите – это достаточно редкая фотография.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ВЕРНИ МНЕ МУЗЫКУ, БЕЗ МУЗЫКИ ТОСКА… НЕМНОГО СЛОВ О МЕЛОДИИ ПСИХОАНАЛИЗА



«Без музыки жизнь была бы ошибкой»
Фридрих Ницше

Почти уже год тому назад опубликовал я в своем блоге в «Живом журнале» рассуждения о том, какую роль играет музыка в мире «живого психоанализа», т.е. психоанализа переживаемого, а не «изучаемого и профессионально применяемого».
Вот она, эта публикация, если кто ее тогда не заметил – посмотрите, она стоит внимания – «Подберу музыку к себе… Психоанализ как наслаждение» - https://arisot.livejournal.com/25706.html

Сегодня я тоже хочу поговорить о музыке, но в совершенно ином, хотя тоже – несомненно психоаналитическом, контексте. В контексте профессиональном, привязанном к задаче инвентаризации традиционной культуры и прежде всего – ее художественной составляющей (но не только) на предмет использования ее обломков, атавизмов и рудиментов для решения задач психоаналитической практики. То есть практики исследования (тестирования) и коррекции (терапии) формы и содержания тех оболочек (зачастую – посттравматических и симптоматических), посредством которых индивиды, группы и массы наших соотечественников подключены к «третьей реальности», первичной и нормативной по отношению к любым нашим психическим актам, выступающим лишь в роли реакций на компоненты ее тотального воздействия.
Именно такому анализу компонентов традиционной культуры и будет посвящена очередная серия моих вебинаров, которая начинается на следующей неделе - https://spbanalytic.ru/vebinary/psihoanaliz-tvorchestva-professionalnye-resursy-ispolzovaniya-dinamiki-neosoznavaemyh-psihicheskih-protsessov/
И, конечно же, центральное место в этой работе займет именно психоанализ музыки как универсального и одновременно дифференцированного ресурса, позволяющего эффективно решать триединую задачу запуска динамики регрессии, формирования и удержания трансового состояния, а также – усиления и аффективного подкрепления катарсического эффекта коррекционного психоаналитического воздействия.

Но начну это рассуждение, пожалуй, с цитаты из той, прошлогодней, публикации:
«И в эти мгновения в нашу душу входит МУЗЫКА…
Входит, обустраивается в ней и становится ее, нашей души, формой существования. Объединяя при этом в едином экстатическом переживании все пласты нашего БСЗ-го, обычно столь враждебные нам, а здесь – радующиеся вместе с нами. Психика начинает звучать, как арфа, пробуждаемая малейшими дуновениями наших реакций, освободившихся от боли и страха. А уж окунувшись в музыкальную среду, особенно – в среду музыкальной классики, наша душа становится подобна (как описывал ее в этой ситуации Платон) птенцу, выпавшему из гнезда и услышавшему родные звуки птичьего пения.
Каждый, кто дошел в своем психоанализе до значимых и ощутимых результатов, подтвердит это. Подтвердит молча, улыбаясь и что-то напевая…
».

Молча, улыбаясь и напевая, мы радостно используем музыку как компонент психоаналитического культа, как условие культивирования психоаналитичности, как среду для естественного для нее состояния.

И вот теперь я призываю перенести музыку из отдыха в труд, превратить ее из среды для гармонизации психики аналитика, деформированной предельно токсичной средой «аналитической ситуации», в рабочих инструмент, перенести ее из Храма в Мастерскую.
Славный призыв, только вот почему я призываю в заглавии этого поста «вернуть» музыку, а не «просто» профессионально использовать ресурс ее прямого подключения к механизмам производства БСЗ-го?
Дело в том, что все наши коллеги, от шаманов древности до нынешних идеологов, от иерофантов античных храмовых мистерий до священнослужителей современных религиозных культов, не просто использовали и используют музыку и пение в своей работе, но и опираются на них, закладывают их в фундамент организуемого воздействия как основу целевого катарсического эффекта.
А вот мы молчим или говорим, опираясь на традицию «майевтики», т.е. на работу с клиентами на кушетке в школе Сократа, подробно описанную Аристофаном. Молчим или говорим даже там, где сталкиваемся с невыразимым словами переживанием, требующим невербального выражения (отыгрывания).
Почему же мы отказываемся от традиционно применяемого, откалиброванного и многократно проверенного ресурса глубинно-психологического воздействия, каковым как раз и является музыка?

Тут можно назвать несколько причин:
- гордыню самопознания, опору (как сказал бы Ницше) на апполонический рационализм, а не на дионисийский катарсис; тут, кстати, проходит одна из линий водораздела психоанализа и юнгианства; сюда же мы грузим и свои иллюзии по поводу «научности», над которыми и сами давно смеемся, но не отбрасываем по принципу «чемодана без ручки»; а какая может быть «наука» под музыку;
- изначальный, по капле выдавливаемый, но все еще довлеющий «медикоцентризм»; продолжая античные метафоры можно сказать, что изначально (с легкой руки Брентано) фрейдовский психоанализ в поисках истины «подружился» с Аристотелем, а не с Платоном; в конце своей жизни, правда, Фрейд выдавил из себя и «медикоцентризм» и «аристотелевщину», но «психоаналитическое сообщество» сделало вид, что этого не заметило – после 1926 года и призыва «превратиться в светскую Церковь» для них фрейдовское обыкновение говорить о психоанализе как персонально своем детище, с которым он волен поступать и который он волен понимать как пожелает, звучала как бред опасного для профессиональной корпорации волюнтариста (типа Штекеля на заре психоаналитического движения);
- и, наконец, персональная, по его собственному признанию, фрейдовская идиосинкразия по отношению к музыке; ему она явным образом не нравилась и даже раздражала, он писал о себе как о человеке «ganz unmusikalisch», т.е. «совершенно не музыкальным»; его профессиональная работа с музыкантами – тот же случай Малера – сводилась исключительно к задаче «убить» музыку, выключить ее воздействие на психику пациента, а не опереться на ее ресурс, которого Фрейд просто не чувствовал.

Фрейдовский кабинет был молчащим Храмом; там было все – и картины, и барельефы, и скульптуры и статуэтки богов. Но не было музыки и все это пребывало в напряженном молчании. Сам он был несомненным Художником, великим писателем, уровень мастерства которого был отмечен премией Гете. И он писал о картинах, о скульптурах, о чужих книгах, но только не о музыке.

Самые смелые из его учеников говорили об этом изъяне психоанализа открыто и с нескрываемым сожалением.
Теодор Райк в своей книге «The Haunting Melody: Psychoanalytic Experiences in Life and Music» (1953) сравнил наше БСЗ с навязчивой мелодией, а нас – с инструментами, которые можно «просто» настраивать, коррелируя их звучание с огромным богатством музыкальной культуры. Кроме всего прочего он по модели классического симфонизма в этой книге проинтерпретировал фрейдовские лекции по введению в психоанализ. Симфонизма, который сам Фрейд как автор и исполнитель этой симфонии, не слышал. Но она звучала в ушах и душах его слушателей.
Для того, чтобы слышать «музыку БСЗ-го» нужно, по Райку, обладать особым слухом, которого, судя по всему, у самого Фрейда не было. Этой нашей тренируемой способности Теодор Райк посвятил книгу «Listening with the third ear. The inner experience of a psychoanalyst» (1948), где именно музыку описал как «язык БСЗ-го».
Немало о музыке написал и Хайнц Кохут. В его докладах/статьях на эту тему – «On the Enjoyment of Listening to Music (1950) и «Observations on the Psychological Functions of Music» содержится призыв коллегам слышать музыку за словами, на волне музыки совершать мягкий переход к довербальным формам психологического функционирования. Кохут также сравнивал понятия первичного и вторичного процесса с организационными особенностями в музыке, когда, к примеру, простой ритм как первичный процесс часто скрывается под сложной мелодией или вариациями темы, которая представляет собою процесс вторичный.
Много интересных размышлений наших современных коллег о психоанализе в музыке и о музыке в психоанализа (включая и названные уже статьи Кохута) содержится и в фундаментальном сборнике 1990 года издания, обложкой которого я проиллюстрировал эту свою публикацию.

Собственные же наработки по этой теме я здесь излагать не стану (тут и так уже было немало спойлеров по поводу содержания предстоящей вебинарной серии, все остальное – для участников и обладателей записей).
Для чего же я тогда все это написал? Для рекламы своего вебинара? Частично – да, но не только…
Я хочу спросить коллег, работающих «на земле», постоянно пребывающих в атмосфере живой аналитической практики: а вы не чувствуете, что вам не хватает музыки?
А может быть у вас уже есть опыт ее применения в анализе? Или в индивидуальной рекреации от последствий аналитической работы?
Поделитесь в комментариях этим опытом, будьте так добры…
А я в ответ поделюсь своими соображениями по этому поводу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены