Category: история

РУССКИЙ ДУХ – НЕБОЛЬШОЕ ДОПОЛНЕНИЕ «С ДУШКОМ»

Русский дух

Вчера я выложил в своем ЖЖ материал о природе традиционной российской ментальности, о «вонючей» природе которой завил на днях в интервью польскому еженедельнику Виктор Ерофеев.
Этот материал о «русском духе», подкрепленный рядом исторических аналогий, позволил, как мне представляется, объяснить ряд закономерностей в динамике российской истории и дать определенный прогноз на ближайшее будущее России.

Но это было вчера. А сегодня я подумал – а что кривить душой и умалчивать о вещах очевидных, но не принятых к проговариванию в открытой печати? Я не печатный орган и не должностное лицо, не проплаченный аналитик (увы!) и не тенденциозный фанатик (надеюсь!). Мне-то чего вилять и умалчивать истину? Сказал «А» - произноси и все остальные буквы алфавита?
Итак – о «русском» духе я уже рассказал много и подробно, но осталось недосказанным то, что можно назвать «душком» российской архаической ментальности.
Что я имею в виду?
Прежде всего – реальные цели российской имперской экспансии как неодолимого влечения, своего рода объединительного Эроса, которое играет в глубинах психики культурных сообществ не менее значимую роль, чем в бессознательном индивида (если вообще можно говорить о существовании последнего; я лично считаю, что бессознательное индивида – это и есть канал его подключенности к архаическому наследию коллективной психики).
И это архаический Эрос, как мы помним из классической книги, нейтрален, а в условиях сопротивления его воле – даже прямо враждебен, по отношению к текущим интересам и конъюнктурным целям своего носителя, будь то человек или же целый народ. Цель Эроса проста – обеспечить выживание рода за счет принудительного следования наследственным программам. А главными задачами по достижению этой цели являются ментальное объединение людей (массообразование) и аффективное подкрепление их «правильных», т.е. соответствующих коллективным архетипам, массовых реакций.

К чему вся эта заумь? Просто мне хотелось подстраховаться перед началом изложения весьма неприятных и спорных мыслей. Неприятных даже для меня самого и спорных в силу того, что никто из вас, мои читатели, с ними не согласится по определению. Ибо, как только мы все с ними согласимся, тут как раз и начнется то самое неприятное, чего нам всем по отдельности так хочется избежать.

Вернемся же к «архаической российской ментальности XVII века», столь вонючей для российской «колониальной элиты». Чем же она пахнет? Ответ прост – она пахнет порохом и кровью, гарью пожарищ, страхом и ненавистью, т.е. всем тем, что мы уже с полгода как видим ежедневно на экранах наших телевизоров.
«Синдром 12-го года» уже самозапустился и вовсю действует. …

Давайте рассуждать хладнокровно. Как говорится – ничего личного, просто логика истории.
При всех без исключения инфицированных извне приступах «реанимации варяжского мифа», т.е. подающих на конец каждого столетия проектах построения «новой Гардарики» как органичного вхождения России в Европу в качестве неотъемлемой части последней, наблюдались следующие повторяющиеся и взаимосвязанные процессы:
1) ограничение поля имперской экспансии зоной «Гардарики», т.е. управляемой варяжскими конунгами цепочки городов-крепостей, обеспечивающих безопасный торговый путь из «варяг в греки» и обратно. Все остальное выпадало из поля зрения и теряло ценность (отсюда – жертвенная легкость внешней политики – от вывода войск из Германии и центральной Европы до передаче Китаю спорных земель по течению Амура, не говоря уже о военных базах на Кубе, во Вьетнаме и пр.).
2) открытость России в рамках устойчивой иллюзии «части Европы» по отношению к западному влиянию и податливость к принятию ее на себя ограничительных процедур (вывод войск и закрытие военных баз; сокращение и даже ликвидация вооружений; отказ от поддержки традиционных союзников; отмена торговый пошлин; и т.п.).
3) прогрессирующий комплекс неполноценности по отношению к «цивилизованным странам», готовность учиться и подражать, производные от «комплекса Маугли», европейского ребенка, украденного и воспитанного животными, но нашедшегося и желающего снова стать человеком.
4) обостренное внимание российского общественного мнения к тем участкам «Гардарики», которые на время оказывались вне поля российской имперской власти. Просто перечислим их с севера на юг: это - Финляндия, Карелия и Ингрия, Эстония и Латвия (Ливония, позже – Эстляндия, Лифляндия и Курляндия), Белоруссия, Украина и Крым). Ну и, естественно, черноморские проливы, которые, правда, так никогда и не стали частью империи (т.е. Турция).

Легко понять, что во имя полноценной реализации всего потенциала, заложенного в первых трех пунктах данного перечня, потенциала явным образом разрушительного для традиционной имперской тенденции «российской ментальности», западные политики легко мирились с пунктом №4, по определению полагая всю «зону Гардарики» максимально преемлимой зоной российских национальных интересов. Это было установлено еще при Петре Первом и с тех пор никем и никогда не подвергалось сомнению. Это была та граница, перейти которую было просто невозможно и самые ярые враги России (тот же Черчилль, к примеру) это прекрасно понимали. А если не понимали, но горько об этом жалели, ибо уроки такого понимания всегда проходили на грани тотальных войн (пример – Карибский кризис, начавшийся с того, что США попробовали разместить свои ракетные базы в Турции).

Отсюда простой вывод: если ведущие политики Запада решили в ходе очередного приступа «комплекса Гардарики» нарушить традиционные предписания обращения с больной, но потенциально могучей империей (вступление в НАТО Эстонии и Латвии, деструктивная активность на Украине), то ее выздоровления уже никто не ожидал. Как говорится: «сказал доктор – в морг, значит в морг!». Проанализированный нами вчера цикличный механизм пульсирующего развития Российской Империи был негласно объявлен остановившемся.
Но пациент выжил и начинает выходить из искусственной комы, где он витал в блаженных снах о славном варяжском прошлом. Он очнулся от боли, когда от его тела попытались оторвать его фантомное туловище – Киевскую Русь и когда, еще в бреду, он вообразил себе военно-морскую базу НАТО в Крыму.
Вместо того, чтобы его срочно успокоить и вернуть в мир прозападных иллюзий, т.е. вернуть на место санитара Януковича и снова запеть колыбельную песню о братстве трех русских народов, его начали буквально прижигать в самом болезненном месте и, к тому же, добавили еще два болезненных укола (ввели войска на территорию Эстонии и Латвии, чего ранее делать не решались). К тому же больного еще и перестали кормить. Он просто обязан либо сдохнуть, либо – снова впасть в блаженную кому бредовых иллюзий (и тогда его снова подключат к аппаратуре жизнеобеспечения).
Это была ошибка, о которой в один голос кричат все более или менее знакомые с историей и еще помнящие страх перед «русским медведем» старики-советологи Европы и Америки.
Результат этой ошибки мы видим воочию – больной встал с кровати и начал потихоньку активничать (прямо как былинный Илья Муромец).
Больной еще бредит и не до конца отбросил симптоматику «комплекса Гардарики». Иначе бы в недавнем послании Путина Федеральному собранию сакральность Крыма для каждого русского человека обосновывалась бы не крещением княгини Ольги, а горечью поражения в Крымской войне.

Но процесс пошел и выздоровление близко. Что это означает в плоскости реальной политики, прежде всего – внешней?
Прежде всего центробежные процессы объединят Россию с искусственным образом отсеченными от нее органическими ее частями, т.е. с Украиной, Белоруссией и Казахстаном. В какой форме – неважно, но это просто будет, без вариантов. Если при этом отдельные регионы Украины и Белоруссии изберут прозападную ориентацию (самостоятельную или же в составе восточно-европейских государств), то это их проблема. О сути проблемы см. следующий абзац.
Идем далее. Традиционная российская имперская экспансия всегда была направлена против трех государств, воспринимаемых как враги православия и угнетатели захваченных ими русских земель. Это – Литва, Польша и Австро-Венгрия (сегодня под последней мы понимаем целую совокупность восточно-европейских стран – Чехию, Словакию, Венгрию, Румынию, Болгарию и все страны бывшей Югославской Федерации). Это все – зона национальных интересов Российской империи. Самое смешное, что все это прекрасно знают.
В частности, нынешний глава Европейского Совета, т.е. неформальный глава Евросоюза, и недавний премьер Польши Дональд Туск на прошлом саммите НАТО заявил, что решение о вступлении Польши в НАТО и размещении на ее территории сил быстрого реагирования альянса «базируется на 300-летнем опыте тщетных усилий по обеспечению безопасности и суверенитета страны». А президент Литвы, как мы видим, делает сегодня все, от нее зависящее для того, чтобы эти войска НАТО стояли и на литовской земле.

Означает ли это все неизбежность новой большой войны в середине столетия, как вроде бы следует из наших вчерашних размышлений? Не обязательно. Выход есть:
1) Признание обозначенной выше зоны национальных интересов России незыблемой и демилитаризированной. Мы все прекрасно знаем, что за этим последует – глобальные финансовые и сырьевые вливания в эти страны. Хорошего для России в этом мало, но ничего тут не поделаешь – вот такая она специфическая империя.
2) Договорной союз России с центрально-европейскими державами (прежде всего – Германией и Францией) о дружбе, ненападении и взаимовыгодном сотрудничестве. При намечающемся выходе Великобритании из Евросоюза для этих целей можно будет использовать платформу ЕС.
3) Возврат во взаимоотношениях с США к Доктрине Монро, когда-то (в 1823 году) провозглашенной самими США и официально до сих пор лежащей в основе их внешнеполитической доктрины. Вся Америка – для американцев при условии абсолютного невмешательства в дела Европейского континента.
4) Подобного же рода комплексное договорное основание, учитывающее все спорные узлы и зоны национальных интересов должно быть создано и в зоне Азиатско-Тихоокеанского региона, где интересы Российской Империи также несомненны, но не чрезмерны.

Вот и все. Ничего сложного или же противоречащего каким-либо незыблемым принципам. Было бы желание. Вы спросите – желание чего? Ответ просто – желание жить на этой прекрасной Земле…

ТУТ РУССКИЙ ДУХ, ТУТ РУСЬЮ ПАХНЕТ...

У каждого автора большого и непростого в написании текста, а вы, думаю, заметили, что иных текстов я не умею писать, периодически возникает желание сбросить на время эту лямку и немного отдохнуть.

Периодически я так и поступаю; хотел, четно говоря, поступить так и на этой неделе. Тем более, что навалились обыденные житейские дела плюс полтора десятка студентов донимают своими также непростыми дипломными проектами.

Но не судьба мне было передохнуть. И стимулом, снова загнавшим меня на эти галеры, стала на этот раз публикация уважаемого мною Виктора Ерофеева в последнем номере польского издания журнала «Newsweek», замечательно им озаглавленная: «Россию следует заморозить, чтобы она не воняла» («Rosję trzeba zamrozić, żeby nie śmierdziała»).
Уважаю же я Ерофеева как за несомненный талант, так и за предельную откровенность, с которой он излагает видение определенными кругами российской интеллектуальной элиты истории и современного состояния русского народа. Не так давно он сетовал на темноту и неблагодарность наших предков, злобно отринувших дар западной цивилизации, который несли в Россию Лжедмитрий и Наполеон Бонапарт.
В нынешней же статье, а точнее – развернутом интервью, он продвинулся еще дальше, призвав, как видно из названия, оригинальным образом покончить с «русским духом».
Вот отрывок из данного материала:
«Что воняет там сильнее всего? Менталитет, — уверенно говорит, Ерофеев. — Проблема современной России не в том, что она поддерживает плохого президента, а в том, что у нее устаревший менталитет. В российских головах ничего не изменилось с XVII века. Это не был никогда менталитет политический, он оставался, скорее, архаичным и примитивным и определенно не национальным. Происходящее в стране сейчас проистекает из этого. Запад может говорить, что Россию оккупирует ее власть, но, это российский народ, мягко говоря, со своим менталитетом оккупирует собственную страну».

И все это абсолютная правда, если не обращать внимание на оценочное уничижение родного народа этим вот «мягко говоря» и «оккупирует». Народ вновь возвращает себе собственную страну, ментальным давлением добиваясь постепенного приведения актуальной политики в соответствие со своими архаическими, но от того не менее действенными историческими мифами. Возвращает, презрев увещевания «колониальной элиты», как он в свое время поступил и с тушинскими боярами, «перелетавшими» от очередного Лжедмитрия к польским оккупантам и обратно, и с франкофилами времен наполеоновских войн, когда говорящие по-французски российские дворяне сами порою становились невольными жертвами «дубины народной войны», и с прозападными «майданщиками-декабристами», и с интернационалистами времен уничтожения России во имя идеалов «мировой революции».

За эту правду автору уже можно сказать большое спасибо… Но он на этом не останавливается и, продолжая рассуждать на тему российской ментальности и русской судьбы, произносит далее уже не столь очевидные по смыслу фразы: «Россия сейчас непредсказуема. Впервые после распада Советского Союза никто не может предугадать, что будет дальше. Путь, которым идет сейчас страна сложно назвать ведущим к цивилизации, но ведь россияне хотят просто жить, как все».
А вот это уже чистой воды вранье. Во-первых, россияне никогда не жили «как все» и, соответственно, вряд ли этого так уж и хотят. А во-вторых, ментальное расстройство, которое диагностирует у русских Виктор Ерофеев, т.е. менталитет 17-го века, начавшегося правлением Бориса Годунова, а закончившийся эпохой Петра Великого, прост в анализе и, если честно, интуитивно понятен каждому русскому человеку.

На самом деле российская история сама рассказывает о том, что было, что есть и что будет, каждому желающему увидеть предсказуемую историческую перспективу. Нужно просто открыть глава и посмотреть.
С парадоксальной точностью часового механизма российская история в начале каждого столетия демонстрирует нам очередной крах очередной попытки сломать традиционный менталитет русского народа под инокультурные стандарты. Причем крах этот наступает именно тогда, когда победа, казалось бы, уже близка и демоны евразийской имперской ментальности, носящие, как правильно подметил Ерофеев, не национальный, а архаический и примитивный, т.е. архетипический, характер, уже почти укрощены целенаправленными усилиями очередного «прозападного» лидера, сопряженными с силовым давлением извне.

Впервые динамика это устойчивого цикла запустилась, правда в облегченном, практически – тестовом, варианте, еще в начале XVI века, сразу же после кончины Ивана III Великого. В российской истории это был реально великий властитель, отказавшийся от подчинения Золотой Орде и присоединивший к Московской Руси территории Великого Новгорода, Тверского и Рязанского княжеств, а также – более трети традиционной территории русских княжеств, находившихся под властью Великого княжества Литовского (т.е. увеличивший территорию своей страны почти в пять раз!). Император Священной римской империи прислал к Ивану III посольство с радостной вестью о присвоении ему королевского ранга, на что получил гневную отповедь: Московское княжество, мол, суверенная держава и она сама определяет свой статус. Умер он в 1505 году и его наследник – великий князь Василий III – с большим трудом добился отцовского престола. Его «вокняжениию» яростно сопротивлялась «почвенническая» партия, возглавляемая вдовой его старшего брата Еленой, дочерью молдавского господаря Стефана III.
Дело в том, что в начале XVI века в России сложилась устойчивая антипольская «партия войны», антагонистичная по отношению к западному влиянию. Членами этой партии были, говоря современным языком, министр обороны (главный воевода князь Иван Патрикеев) и министр иностранных дел (глава Посольского приказа Федор Курицин) Московского княжества. Ее поддерживали авторитетные в народе церковные реформаторы («нестяжатели»), а также – союзники Москвы в борьбе за западные русские земли: отец Елены, молдавский господарь Стефан III, и крымский хан Менгли Гирей. Этот «тройственный союз» Московии, Молдовы и Крымской Орды вполне мог конкурировать по силе с польско-литовской унией, возглавляемой в тот период истории болезненным Александром Ягеллончиком, кстати – зятем Ивана III. Вот такой весьма запутанный клубок.
Распутывать его никто не стал и даже не пытался. Василий III, придя к власти в 1505 году, просто разрубил этот узел интриг и противоречий, приказав казнить всех своих политических противников, включая Елену Стефановну и ее сына. В российской политике произошел прозападный переворот, мотивированный обещанием Василию польско-литовской короны после смерти короля Александра, случившейся в 1506 году. И тогда бы вопрос о возвращении русских земель, захваченных литовцами и поляками, как бы решался сам собою – просто Великое княжество Литовское и Польское королевство становились русскими коронными землями. И великая Гардарика, как крупнейшее государство Восточной Европы, возродилась бы во всем своем былом великолепии! Ради этой перспективы Василий даже разорвал союзнические отношения с Молдавией и Крымом, практически навсегда сделав былых союзников-крымчаков врагами России.
Как оказалось, Василия III просто обманули. Новым главой Польши и Литвы стал младший брат Александра Сигизмунд Старый, который сразу же начал переговоры с императором Максимилианом о союзе против русских, отказавшись в пользу Империи ради этого союза даже от своих коронных прав на Чехию и Моравию. А сестру великого князя московского, жену умершего польского короля, сначала удерживали в Кракове в качестве заложницы, а потом и вовсе отравили.
К чести для Василия III этого было достаточно для быстрого и необратимого исчезновения его прозападных иллюзий. Уже в 1512 году он начал победоносную войну с польско-литовскими войсками, по итогам которой сумел вернуть в состав русского государства смоленские земли. Он вернул бы и Киев, но постоянные набеги бывших союзников, крымских татар, заставили его искать мира с поляками. К чести крымчаков стоит отметить, что они меняли союзников, но не врагов, и громили польско-литовские земли не реже русских.

Через сто лет вся эта история повторится уже в ином масштабе. Повторится, подвергнув риску тотального уничтожения саму суверенную государственность русского народа как таковую. И все дальнейшие все ее повторения будут неизменно иметь столь же катастрофический масштаб.
И что самое обидное – схема все та же. Прозападно настроенный претендент на московский престол (Борис Годунов) яростно борется с назначенным по завещанию умирающего царя регентским советом при наследнике Федоре Иоанновиче, последнем из Рюриковичей на московском троне. Молодой наследник не способен к самостоятельному управлению государством и за него правят четыре регента – князья Борис Бельский, Иван Мстиславский, Иван Шуйский и боярин Никита Романович Захарьин. Это цвет московской правящей элиты, великие воины, соратники Ивана Грозного по Ливонской войне, ярые враги Польши, Литвы и Швеции. Никита Захарьин, к тому же, еще и родной дядя царя Федора, брат его матери, родоначальник фамилии Романовых.
У безродного же Годунова, потомка татарского мурзы Чета, в этой игре был только один козырь – сестра Ирина, ставшая женой молодого царя и искренне им любимая. Результат известен – любовь сметает все преграды. Сначала был обвинен в измене и сослан Б. Бельский; в следующем году внезапно скончался Никита Захарьин, а престарелый князь Иван Мстиславский, глава Боярской Думы, был насильственно пострижен в монахи. Вскоре подвергся опале и герой обороны от поляков Пскова Иван Шуйский. Фактически с 1585 года, 13 из 14 лет правления Федора Иоанновича, Россией правил Борис Годунов.
А после смерти царя Федора в 1598 году решением Земского Собора Борис Годунов становится Государем всея Руси. И попадает в ту же ловушку, что и Василий III. Дочь Годунова, 17-летнюю Ксению, сватают за Максимилиана III Австрийского, младшего брата императора Священной римской империи. На момент сватовства Максимилиан – гроссмейстер Тевтонского ордена и, что гораздо более важно, избранный частью шляхты польский король, уступивший корону шведу Сигизмунду Вазе, но не терявший надежд на занятие престола (все это называлось Первой войной за польское наследство). По условиям сватовства Максимилиан должен был поселиться в России в качестве Тверского князя (на тот период это был титул наследника престола). Таким образом, как мыслил это сам Годунов, под короной его новорожденной династии в ближайшем будущем объединилась бы не только традиционная Гардарика (т.е. Московское царство и польско-литовская Речь Посполитая), но и вся Восточная Европа, подвластная императорской короне. Тем более, что император Рудольф II семьи не имел и явным образом страдал психическим расстройством.
Царь Борис повелся на провокацию и начал проводить открыто прозападную политику, приглашая на службу иностранцев, посылая своих приближенных на учебу за границу и буквально изводя традиционную «почвенническую» элиту страны (так, скажем, представителям древнейших боярских родов просто было запрещено жениться). Он даже сбрил бороду, хотя подданных пока что к этому не принуждал.
И его обманули. В последний момент царю было объявлено, что он породнится с императорской династией и даже получит статус имперского курфюрста лишь при условии сохранения женихом его веры, т.е. в перспективе – при условии объединения Московского царства и Польского королевства под властью католического монарха. Его обманули, прекрасно понимая, что этими «брачными играми» буквально затолкают Московию в непосильную для нее войну с польско-шведской династией Ваза и что никакой помощи от Империи, погрязшей в религиозных конфликтах, в этой войне ждать не приходится.
События Смутного времени всем вам хорошо известны, и я не собираюсь их пересказывать. Хочу лишь отметь то обстоятельство, что в этой истории четко и однозначно проявился столь ненавистный нашей «колониальной элите» вонючий «российский менталитет XVII века» (и не удивительно – ведь это и был XVII век!). Уже торжественное шествие к Москве войск Лжедмитрия Первого означало не верность страны принципу «царской крови» (от крови Ивана Грозного ничего хорошего ждать не приходилось), а было проявлением массового антизападного народного протеста, стершего в итоге с лица земли и династию Годуновых, и самого Гришку Отрепьева, вздумавшего в Москве разыгрывать роль европейского культуртрегера. А затем пошли волны народных восстаний, казачьих и приволжских ополчений и прочих форм прямого давления на власть, позволивших в период с 1612 по 1615 год привести политику руководства страны в соответствие с «архаической» традицией. А после возвращения из польского плена в 1619 году патриарха Филарета, ставшего соправителем своего сына Михаила Романова, традиционная политика силового давления в западном направлении для возвращения исконных русских земель и победы на традиционными врагами России стала вновь актуальной.

Следующий цикл – начала XVIII века – я как раз начал описывать в прошлом своем материале. В следующем я его продолжу, так что особо распространяться о нем не буду.
Обращу лишь ваше внимание на то обстоятельство, что прозападная ориентация молодого Петра поначалу просто зашкаливала. И он не только жесточайшим образом подавил все народные бунты и выступления, не допустив нового Смутного времени, но и выжигал каленым железом все, даже чисто бытовые, проявления «русского духа» (вплоть до смертной казни за изготовление и продажу традиционной русской одежды и обуви). Образ прорубленного Петром «окна в Европу», явно служащего целям ментального проветривания, очевидно очень нравится людям типа Виктора Ерофеева.
Но к 1712 году наступает ясно видимый перелом в сознании самого царя. И он, уже фактический хозяин Польши и северной Германии, победитель Карла XII в битве под Полтавой, после которой Швеция уже не оправилась, вдруг обнаруживает, что его просто использовали. Русский медведь сделал свое дело – Шведская империя была уничтожена на радость датчанам и британцам, а шведский ставленник на польском троне Станислав Лещинский был заменен на проимперского короля Польши – курфюрста Саксонии Августа II. И теперь, по общему мнению, Петр должен был убираться обратно в свою вонючую берлогу…
В качестве почетного приза русскому царю было дозволено женить сына на сестре жены императора Священной риской империи германского народа, а его ближайшему сподвижнику Александру Меньшикову был пожалован статус князя Священной римской империи. И всё, предполагалось, что для русских варваров и это более чем почетная награда за все их ратные труды.
Петр не сразу понял многочисленные намеки и продолжал играть в «новую Гардарику»: обустраивал невскую губу, перенеся туда столицу страны, продолжал давление на Швецию, отвоевывая у нее Выборг и юг Финляндии, ввел оккупационные войска в Эстляндию и Лифляндию, выдал дочерей и племянниц за правителей наиболее важных для контроля над всем балтийским регионом территорий – Курляндии, Мекленбурга и Голштейна. Последнее герцогство, женой правителя которого стала дочь Петра Анна и потомки которого правили Россией с 1761 по 1917 год, имело особое стратегическое значение, поскольку обеспечивало по своей территории беспрепятственный выход из Балтийского моря, минуя контролируемые датчанами проливы. Без Голштинии с ее Кильским каналом Балтийское море уподоблялось Черному, т.е. становилось закрытым водоемом для сугубо внутреннего использования.
Тогда была подключена «тяжелая артиллерия» – в войну против России вступили Османская империя и Великобритания, резко активизировали и Крымское ханство. Полуразбитую Швецию, где все сильнее ощущалось британское влияние, срочно реанимировали, помирили со всеми противниками, кроме России, и снова бросили в бой. Но преимущество Петра уже было неоспоримо, как на суше, так и на море (шведский флот был уничтожен русской гребной флотилий прямо на глазах у англичан, так и не решившихся вступить в бой). А на коллективное требование европейских держав к России: убраться из Северной Европы и даже из Прибалтики, сохранив из всех достижений лишь Санкт-Петербург, подлежащий демилитаризации, Петр ответил, что уйдет, только, если его разобьют в бою, но и при этом оставит после себя только безлюдную выжженную пустыню.
Война, к которой Русскому царству была уготована неблаговидная роль «болвана», борющегося за чужие интересы из-за собственных комплексов и бредовых фантазий, была Россией все же выиграна. Причем выиграна именно за счет того, что по ходу дела эти комплексы и фантазии сдулись, столкнувшись с реальностью.
В ответ же на имперские подачки Петр сам объявил себя императором, а свою страну – империей. Идейная и политическая идентичность России была восстановлена, но за очередной всплеск симптоматики «варяжского синдрома» пришлось заплатить потерей четверти населения страны и инерционно сохранившейся на века инокультурностью элиты.

Прошло еще сто лет. И вот уже праправнук Петра Великого в деталях воспроизводит традиционный и малорадостный сценарий. Разница только в том, что Священная римская империя германского народа умирает под ударами Наполеона, но для ее трансформации в Австро-Венгерскую империю необходима война, которая бы покончила с гегемонией постреволюционной Франции. Великобритания вести такую войну не желает, да и не может; ее удел – господство на море. Наполеон тщетно ищет союза с Россией, даже делает предложение сестре императора Александра, которого авансом не называет иначе, как братом. Континентальная блокада Британии вкупе с двусторонним контролем над германскими землями – что может быть лучше и перспективнее?! Но не тут-то было – Александр I, воспитанный на идеях и принципах европейского просвещения и отринувший, вместе с памятью об убитом отце, восприятие страны как вотчины, не готов мыслить в плоскости национальных интересов своей империи. Первым внешнеполитическим актом, подписанным Александром еще до коронации, была русско-английская конвенция, восстанавливающая дипломатические отношения между двумя странами и отменяющая решение Павла I о создании международной лиги вооруженного нейтралитета, направленной на утверждение принципа свободной морской торговли и против морской гегемонии Великобритании. Для стимулирования быстрейшего подписания Россией этой капитулянтской конвенции британский флот подверг бомбардировке Копенгаген – столицу страны, также по призыву России вступившей в эту антибританскую лигу.
Во имя наднациональных идеалов и общечеловеческих ценностей Александр I упорно жертвует десятками тысяч своих солдат на полях сражений во имя интересов Великобритании, Австрии и Пруссии и взваливает на свои плечи тяжкий груз позора Аустерлица.
А Наполеону, пожалуй впервые столкнувшемуся со столь фанатичной глупостью государственного деятеля столь высокого ранга, не остается другого выхода, как самому стать императором Запада, женившись на дочери последнего императора Священной римской империи, и объединить все имперские германские княжества в Рейнский Союз, подчинив их своей власти. Практически, к 1810 году, после свержения Габсбургов в Испании и Нидерландах и завоевания Наполеоном Италии, вся континентальная Европа впервые объединилась под властью единого монарха и единого кодекса законов. А внешнеполитическим стержнем этого единства стало коллективное противостояние Великобритании как единственному антагонисту общеевропейской интеграции.
Геополитически говоря, в тогдашней Европе в региональном масштабе обозначилось противостояние талассократии (Британия) и теллурократии (империя Наполеона), воспроизводившее на новом витке истории традиционное противостояние норманнских и готских племен. И Россия, заигравшись в очередной раз в «возрожденную Гардарику», вопреки собственным национальным интересам и не учтя печальный опыт прочих проанглийских игроков (и прежде всего – Швеции и Дании) вступила в военно-политическое противостояние с всей объединенной Европой на стороне англичан.
1812 год все расставил по своим местам. Объединенное воинство двадцати европейских народов («двадесяти языков»), среди который самыми мотивированными врагами России были, как обычно, поляки, ошиблось в оценке врага. Они шли на войну с Гардарикой, т.е. с проанглийской цивилизованной европейской державой, а столкнулись с Московской Ордой, яростной и беспощадной. Нашествие врага, впервые после Смутного времени захватившего древнюю столицу страны, преданную огню, возродило архаику российского традиционного «менталитета XVII века». Страна как бы очнулась от морока и на колоссальном патриотическом подъеме силами армии, партизан и народного ополчения просто уничтожила врага (в Россию вошла 600-тысячная армия, а вышли с Наполеоном под Березиной только 9000 человек).
От морока норманнского мифа очнулась страна, но не император. Впереди еще были великие военные победы и не менее великие дипломатические провалы, подарившие все геополитические призы за победу над Наполеоном не России, а Великобритании, Австрии и, как это ни парадоксально, Франции. Но это уже совсем другая история.

Пропустим еще сотню лет и сразу же обратим взгляд на 1912 год (вы уже, я думаю, заметили, сто именно 12-й год каждого столетия неизменно запускает шоковую коррекционную терапию российской ментальности, возвращая ее в изначальное, естественное, архаическое состояние).
Накануне очередного катаклизма в 1907 году Великобритании снова удалось за уступку чужой территории (сферой русского влияния был признан северный Иран) привлечь Россию в союз против центрально-европейских держав, т.е. сделать членом Антанты. Традиционно опасную для России тенденцию усугубили тесные родственные связи и близкая дружба российского императора и английского короля (их матери были сестрами).
А в 1912 году начались Балканские войны, в ходе которых близкие России по языку и вере народы (болгары, сербы, черногорцы и примкнувшие к ним греки), объединившиеся в Балканский Союз, попытались и смогли вернуть свои исторические территории, разгромив войска своего многолетнего угнетателя – Османской империи. Россия пыталась помочь братским народам, но ее союзники – Англия и Франция – не могли допустить даже мысли о русском влияние на Балканах и в зоне Проливов. Болгарские войска были остановлены на пороге Константинополя совместных давлением европейских держав, а на мирном Конгрессе в Лондоне было решено создать новое государство – Албанию, лишь бы территориально отрезать союзницу России – Сербию от моря. Это толкнуло сербские войска на юг, в Македонию, где они в кровавом противоборстве столкнулись с недавними союзниками болгарами и греками.
В результате Балканы превратились в «пороховую бочку Европы», которая и рванула в августе 1914 года. Россию опять стравили с центрально-европейскими державами во имя британских интересов. На этот раз к участию в глобальной войне за чужие интересы добавилась еще и разрушительная для государственности и антипатриотичная пропаганда «Превратим империалистическую войну в гражданскую!». Поражение в войне, повсеместный разгул майданных революций, всплеск национальных и региональных сепаратистских движений, гражданская война со сторонниками реставрации прозападной ориентации (за гольштейн-готторпскую династию бился Колчак, за учредилку – Деникин), оккупация войсками недавних союзников, - все это сократило территорию Империи до размеров Московского княжества времен Ивана III. Но центростремительные силы великой империи не могли не возродить ее былого величия, хотя дурно пахнущий «менталитет XVII века» протащил страну через очередной кровавый хаос Смутного времени. Все закончилось в 1927 году, после окончательного разгрома троцкистской оппозиции, ознаменовавшего начало построения квазисоциалистической евразийской империи.

И вот совсем недавно мы снова пережили этот год, на сей раз – 2012-й. В новейшей российской истории он стал четким рубежом, своего рода «рубиконом», за чертой которого остались и наивные надежды перестройки и нового мышления, и жуткие прозападные эксперименты начала 90-х, и растерянное шараханье порога тысячелетий, и короткая «перезагрузка» атлантических иллюзий. В 2012 году Владимир Путин был избран президентом уже электоратом, страдающим тем самым «вонючим менталитетом XVII века», о котором говорил в своем интервью Ерофеев.
Был избран как антагонист Запада, как проективная фигура для отыгрывания массовых архетипических имперских ожиданий и аффектов.

Все это мы имеем на сегодняшний день и умнейший, образованнейший человек, писатель, олицетворяющий для многих само понятие русского интеллектуала, говорит вдруг нам всем: «Я не могу предсказать, что будет в России дальше» …
Тоже мне – бином Ньютона! Тем более – при разговоре с поляками…

А что же всегда бывало дальше? Ведь между 12-ми годами были и иные годы, полные событиями.
И какие годы!
1550-е годы – Казань, Астрахань и начало Ливонской войны
1650-е годы – Переяславская Рада, войны с Польшей и Швецией за возврат русских земель.
1750-е годы – Семилетняя война, русские войска в Берлине.
1850-е годы – Крымская война, открытая агрессия Великобритании, Франции и Турции против России. Тягостное поражение и унизительный мир.
1940-50-е годы – 2-ая мировая война (русские войска снова в Берлине), разгром Японии и война в Корее. Вершина российского евразийства.
2050-е годы – что? Как мы видим, есть варианты.

Пять раз в ходе разыгрывания описанного нами цикла за унижениями начала века и протестным всплеском традиционной российской ментальности (назовем это, пожалуй, «синдромом 12-го года»), следовал период консолидация страны и победоносного реванша, обычно падающего на середину столетия.
Но один раз, в XIX веке, этот механизм не сработал и вместо реванша, обычно связанного с возвратом потерянного и дальнейшим продвижением по пути евразийского имперского могущества, Россия получила неожиданный и коварный удар со стороны объединенной Европы, жаждущей мести за былые поражения (Франция и Турция) и за обретение Россией собственной политической воли (Великобритания). Я имею в виду Крымскую войну 1853-56 годов, войну, сделавшую Крым символом, пробуждающим в душе каждого русского человека ощущение четкой геополитической ориентации, своего рода компаса, указующего на истинного врага. И наоборот, каждый английский школьник с детства знает наизусть поэму лорда Теннисона «Атака под Балаклавой», а знаки высшей военной награды Великобритании, вручаемой за личный героизм в бою, – Креста Виктории – с тех пор традиционно отливают исключительно из бронзы переплавленных трофейных русских орудий, захваченных в Севастополе.

В чем была причина этого «сбоя программы»? Мне кажется, что таковых причин было две:
1) Лидер страны, император Николай I, хотя и был решителен в подавлении декабрьского майдана 1825 года и в отстаивании имперских интересов на Кавказе и в Польше, все же сохранил иллюзии старшего брата и в области внешней политики был верен принципам Священного союза. Россия вела себя на внешнеполитической арене вопреки своим национальным интересам и геополитическим целям, рыцарски защищая соседние, потенциально враждебные, государства (например – Австро-Венгрию в 1848 году) вместо того, чтобы расширяться за счет их слабости, возвращая исконные земли и формируя зону национальных интересов в центральной Европе.
2) Исключительно и только в XIX веке в России сложилось общественное мнение, противостоящее власти и ориентированное на отторжение идей и идеалов имперской государственности. Лидеры общественного мнения – писатели, поэты, публицисты, университетские профессора – наперебой бравировали и своей политической оппозиционностью, и своей критичностью по отношению к «архаичной русской ментальности». И только жизненный опыт и исторические исследования позволили лучшим из них – к примеру, Пушкину или Достоевскому – принять в зрелые годы позицию охранительного патриотизма.

А вот теперь ответьте – что, по-вашему, ждет нас в 2050-х годах?
Я же считаю, что исключений в российской истории больше не будет, ведь не случайно очередной компенсаторный возврат к архаическим основам традиционной российской ментальности, как бы некоторые не воротили от нее свои носы, произошел сегодня именно по поводу Крыма. Все что происходит сейчас – это и есть Крымская война XXI века. Победа в ней откроет путь к консолидации страны в ее былом размере и величии.
А 50-е годы покажут, куда нам плыть… Было бы на чем!

Да, чуть не забыл, нужна ведь картинка!
Вот и она

Q7fVXFjDZLo

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-8

Сегодня, как и собирались, мы начнем разговор о Петре Великом. О Петре – человеке и о Петре – архетипическом образе, воплотившем в себе неуемную и невротическую энергетику талассократического имперского мифа.

Противоположный ему ордынско-евразийский миф не имеет столь четкой персонализации. В пантеоне его героев мы видим и Александра Невского, впервые поклонившегося Орде ради спасения Руси от «латинизации», и Ивана Калиту, сделавшего Москву региональным центром Золотой Орды и опорой ордынской налоговой системы (сбора ясака), и Василия II, пригласившего в Москву на поселение большое количество ордынских князей (мурз) со служилыми людьми, оделив из землей и городами (потомки этих ордынских переселенцев составили позднее цвет российской элиты, как княжеской – Голицыны, Куракины, Мещерские, Юсуповы, Урусовы, Шаховские, Ширинские-Шихматовы, Черкасские, так и служилой – Аксаковы, Апраксины, Аракчеевы, Булгаковы, Бунины, Горчаковы, Державины, Ермоловы, Карамзины, Кропоткины, Кутузовы, Милюковы, Рахманиновы, Салтыковы, Строгановы, Суворовы, Тимирязевы, Третьяковы, Тургеневы, Тютчевы, Уваровы, Ушаковы, Чаадаевы, Шереметевы, и многие-многие другие). Два знатных татарских рода – Глинские и Нарышкины – подарили России ее величайших реформаторов: Ивана Грозного и Петра Великого.
Тут мы видим, наконец, и главную фигуру евразийского ордынского мифа – Ивана Грозного, венчанием на царство заявившим о правопреемстве от Золотой Орды, начавшим собирание ордынских земель вокруг Москвы и ликвидировавшим формальную независимость Новгородской земли, как опоры водного балтийско-ганзейского проекта, альтернативного московско-ордынскому. Забавно, что венчание это было проведено т.н. «шапкой Мономаха» – головным убором золотордынских ханш, попавшем в московскую сокровищницу при женитьбе брата Ивана Калиты на сестре хана Узбека.
О фигуре Ивана Грозного я подробнее напишу позднее в серии материалом о российских генетических архетипах. А здесь хочу лишь отметить, что, при всех его несомненных жестокостях, в «грозности» он далеко уступает Петру Первому. Количество жертв репрессивных кампаний всего периода правления Ивана IV называется историками в интервале от 4 до 5 тысяч человек. По сути дела, Иван Грозный был самым милосердным из современных ему европейских монархов (к примеру, в опричном 1572 году в ходе только одной Варфоломеевской ночи в Париже были убиты десятки тысяч гугенотов). При Петре же население России сократилось на три миллиона. Не все, правда, из них были убиты, многие просто бежали от этих ужасов, чаще всего – на Дон, в Сибирь или же в Польшу. Но и умереть в России при Петре было несложно: тысячами убивали бунтующих «традиционалистов» (стрелецкий бунт, астраханский бунт, казачий булавинский бунт, крестьянские бунты против т.н. «Плаката», т.е. полного закрепощения сельского населения), убивали каждого третьего дезертира, смертью каралась даже такие «преступления» как изготовление «русских седел» или же торговля традиционной русской одеждой. Инквизиционные методы петровского «судопроизводства» приводили к тому, что только на стадии «расследования» погибала от пыток четверть всех участников «процесса»: обвиняемых, истцов и даже свидетелей. И так далее, что без толку переносить на бумагу ужасы петровской эпохи. Все равно история возвышает тех, кто патронирует ее написание.
Позднее в пантеон «евразийских героев» российской истории добавились и Борис Годунов, и Алексей Михайлович Романов, и Елизавета Петровна, и Екатерина Великая, и Николай I, и Александр III. Не говоря уже о советских вождях периода после разгрома «троцкистской оппозиции» и до начала «перестройки».
Вот как все сложно с персонификацией мифов в лагере отечественной евразийской имперской истории.

А у ее талассократической водной альтернативы в наличии не просто единый мифологический герой, а более того – единый образец для деятельного подражания и воспроизведения отработанной им технологии «вождения против ветра» страны-корабля (управления страной как навигации).

Петр Первый – колоссальная фигура российской истории и мне, как вы уже очевидно заметили, сложно решиться на восстание против мифологического героя и высказать все, что я о нем думаю. Чтобы еще немного потянуть время я, вопреки обыкновению, предваряю сегодняшний анализ эпиграфом из любимого мною Саши Черного, перекладывая на него ответственность за эмоциональное оценочное суждение, с которым предлагаю своим читателям априорно согласиться:

«Петр Великий, Петр Великий!
Ты один виновней всех:
Для чего на Север дикий
Понесло тебя на грех?

Где наше — близкое, милое, кровное?
Где наше — свое, бесконечно любовное? ...»


И еще одна предварительная реплика, на сей раз – визуальная. Это скульптурные портреты императора, установленные некогда на набережной Невы перед западным и восточным крыльями Адмиралтейства и отданные на переплавку сразу же после революции (сохранились только авторские макеты скульптора Леопольда Бернштама). Из всех питерских изображений Петра эти мне кажутся самым аллегорическими. Называются они: «Петр I спасает утопающих в Лахте в 1724 году» и «Царь-плотник». Вторая из этих скульптур была, кстати, в 1996 году восстановлена, а точнее – прислана из Нидерландов, где в Заандаме стояла ее копия.

Посмотрите на них, и вы поймете (а точнее – представите себе) весь пафос водного имперского мифа, буквально навязанного Петром Великим доставшейся ему в наследство стране.

Царь 1908-12

Молодой Петр, вернувшийся из двухлетней зарубежной стажировки, строит новую Россию как корабль, руководствуясь иноземными чертежами и невиданными инструментами, решительно орудуя топором и отсекая все лишнее, не соответствующее его замыслу. Предсмертный же подвиг Петра представлен как явление нового Мессии, могучего великана, легко идущего по поверхности бушующей водной стихии и спасающего русских людей, перенося их на выстроенный им ковчег, «землю обетованную», страну – непотопляемый корабль.
Характерен тот факт, что скульптуры созданы в 1909-10 годах по именному распоряжению и за личный счет императора Николая II, т.е. в период очередного обострения российского имперского атлантизма, как персонального (достаточно сказать, что домашним языком императора, бывшего по своей датской матери двоюродным братом короля Великобритании, был английский), так и массового. Финал известен – мировая война, триумф Великобритании и США, очередной крах Российской империи. Сам император погибнет вместе с семьей в подвале Ипатьевского дома, держа в руках недочитанный английский детективный роман. А его убийцы начнут постепенную реставрацию евразийского имперского проекта, иронично сделав символом своей революции холостой выстрел неспособного к самостоятельному плаванию корабля.

И последнее предварительное замечание. Вы ведь можете спросить – куда это меня занесло и причем тут Петр Первый? Мы ведь рассматриваем сугубо конкретный материал – символику российских денежных купюр, выпущенных в массовое обращение в 1996 году.
Вот вам ответ на данный вопрос – изображение аверса последней банкноты этой денежной серии. Подробный разбор ее еще впереди, а пока что она нужна нам просто для того, чтобы удостовериться – наше исследование возникновения и роли петровской символики в контексте российской истории ведет нас по правильному пути.

Banknote_500000_rubles_(1995)_front

Это все была преамбула. Теперь приступим к самому анализу.

В исторической литературе, былой и современной, существует неимоверное количество версий и оценок, касающихся противоречивой фигуры первого российского императора.
Для российских «западников» Петр Великий – это своего рода «икона стиля», это великая личность, поставившая сначала под сомнение, а затем, после двухлетнего заграничного путешествия, – на грань полного уничтожения всю отечественную культурно-историческую традицию во имя начатой им «евроинтеграции».

Глядя на нижеследующую картинку, демонстрирующую нам бытовую сценку времен петровского правления («Стрижка бород и укорочение кафтанов на заставе»), можно легко согласиться даже с самой экстравагантной версией, что молодого царя подменили во время его путешествия по Европе в составе Великого посольства (1697-98). Больно уж свирепо стал он искоренять обычаи родной страны, вплоть до внешнего вида своих подданных (в свое время на этом «засыпался» Лжедмитрий I, бривший бороду и использовавший вилку во время еды; в итоге оставшаяся от него горстка пепла пушечным выстрелом была отправлена обратно в западном направлении).

Борода

Хотя историческая традиция обсуждения «подмены царя», начавшаяся еще в период стрелецкого бунта, подарила нам множество интереснейших загадок (самая забавная, по моему мнению, среди них та, где указывается, со ссылкой на воспоминания современников, что до поездки за границу юный Петр страдал водобоязнью), мы не будем их обсуждать. Нас ведь интересуют не тайны реальной истории, а загадочное могущество норманнского мифа, возрожденного Петром, кем бы он ни был, практически из небытия.

Для российских же «почвенников», соответственно, Петр – воплощение Антихриста, поскольку инициированные им реформы, проведенные в стиле «ходить против ветру», стоили России на только потери четверти населения страны, но и тотального пресечения естественной динамики исторического развития, потребовавшего затем более чем столетней ее реставрации, неоднократно прерываемой рецидивами «возврата к петровскому наследию».

Петр Алексеевич Романов, как мы помним, лишь в третьем поколении представлял новую династию, сменившую на российском троне недолговечных царей Бориса Годунова, выходца из знатного татарского рода, его сына Федора, а также – Василия Шуйского, представителя младшей ветви Рюриковичей, отрекшегося в 1610 году от трона в пользу польско-шведского королевича Владислава. Романовы, выходцы из Литвы, были избраны на царство на том же основании, что и Годуновы, т.е. по причине косвенного, брачного родства с пресекшейся династией московских Рюриковичей. Первой женой Ивана Грозного и матерью последнего Рюриковича на московской троне – царя Федора Иоанновича – была двоюродная бабка новоизбранного царя Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева.

Избранию Михаила Романова на царство (1613) предшествовала беспрецедентная атака на российскую государственность (т.н. «Смутное время») со стороны шведско-польской коронной унии (польский король Сигизмунд III Ваза, сын шведского короля Юхана III, после смерти отца унаследовал и шведский трон). Данная уния резко усилила претензии Швеции на доминирование в зоне северной и восточной Европы (в частности 10 миллионов польского населения придало совершенно иной вес одному миллиону шведов). Целью поляков и шведов было воцарение на Московском престоле сына Сигизмунда, королевича Владислава. Тогда бы Швеция, Речь Посполитая и Московское царство могли в перспективе составить единое союзное государство под управлением одной династии. Это означало бы реставрацию «варяжского проекта» в его изначальном регионе и формированию иной, альтернативной британской, перспективы построения талассократической имперской системы. Тем более, что на тот период истории объединенное шведско-польско-русское государство было бы крупнейшей и могущественнейшей державой не только Европы, но и всего мира.

Воспользовавшись династической неопределенностью на московском престоле, поляки и шведы сначала с помощью поддерживаемого ими самозванца свергли династию Годуновых, а затем, уже по приглашению нового царя Василия Шуйского, выслали в Россию собственные военные контингенты, оккупировавшие большую часть ее территории. Наглядно это видно на карте, где обозначены и походы самозванцев, и синяя шведская, и черная польская интервенции, и зона иноземной оккупации, отмеченная соответствующими точками.

Смутное время2


Швеция, выходившая на пик своего регионального могущества и накапливающая потенциал имперских норманнских притязаний, быстро и решительно оккупировала русские земли вдоль Финского залива и Ладожского озера (Ингрию и Карелию), всю Новгородскую землю вдоль течения Волхова и русское Причудье.
Поляки же добились еще большего и продвинулись до самой Москвы, заняв Кремль и отправив свергнутого ими Шуйского, присягнувшего вместе со всем боярством и московским народом королевичу Владиславу, в Польшу в качестве пленного (туда же и в том же качестве отправился и отец будущего царя и будущий патриарх Филарет Романов, на момент пленения – митрополит Ростовский и глава российской делегации, направленной в Польшу для подготовки избранного русским царем королевича Владислава к принятию православия как условия венчания на царство).

Фактически, в своей совокупности все случившиеся в России в начале 17 века было равнозначно национальной катастрофе. Страна была завоевана и оккупирована, а ее государственность тотально разрушена. А ведь всего лишь несколько лет назад царь Борис Годунов сватал свою дочь Ксению за брата императора Рудольфа II, главы Священной Римской империи германской нации, предлагая в качестве приданого совместный раздел Польши и требуя, чтобы жених принял православие и остался жить в России в качестве тверского удельного князя (и тогда дети от этого брака были бы прямыми имперскими наследниками). А учитывая тот факт, что базой коронных владений Священной Римской империи того периода, кроме небольшого австрийского эрцгерцогства, были Чешское и Венгерское королевства, Россия уже к середине 17 века могла бы выйти на рубежи имперской экспансии, на которых в свое время остановился основоположник Золотой Орды. И тогда Москва реально стала бы «третьим Римом, а четвертому – не бывать…».

Но история не знает сослагательного наклонения (как бы не веселили нас измышления многочисленных сегодня «альтернативщиков»). Тем более, что самого страшного и не произошло. Швеции, переживавшей первичный приступ «норманнской болезни», от которой через сто лет ее излечит как раз Петр Первый, подобно любому народному целителю перенявший эту болезнь на себя, так и не удалось превратиться в великую норманнскую империю.
К счастью для России для Сигизмунда III православие было «восточной ересью», в перспективе подлежащей искоренению. Поэтому принц Владислав, формально во всех исторических справочниках числящийся как Царь и Великий князь Всея Руси (1610-1613), так и не был в итоге коронован, хотя и продолжал долгие годы сохранять свои претензии на российский престол. Причем претензии были вполне справедливы – ведь его избрали на царство точно по той же схеме, как и Михаила Романова, но тремя годами ранее. И только формальный повод не позволил ему занять трон и повод этот казался полякам надуманным: ведь король Польши также избирался на Сейме и этот выбор совершенно не обуславливался его, короля, вероисповеданием.
И еще одно явное везение для России – дядя Сигизмунда III, назначенный им регентом Швеции, воспользовавшись длительной отлучкой короля и его увлечением польскими и русскими делами, поднял мятеж, сверг племянника с трона, разбил его войска и в 1607 году был коронован под именем Карла IX. С этого времени политика Карла Шведского и его преемника Густава Адольфа (король Швеции в 1611-1632) не была согласована с действиями их правящих Польшей родственников, а порою даже была им открыто враждебна. В частности, на московский трон шведы выдвинули своего кандидата – принца Карла Филиппа, младшего брата короля Густава Адольфа.

Благодаря этим обстоятельствам, а также – благодаря самоотверженной борьбе народных ополчений против шведских и польских оккупантов, программа-максимум Сигизмунда III не удалась. Трон в итоге достался Романовым, а воспротивившийся этому королевич Владислав, пришедший в 1618 году в Россию с отрядом польских наемников и запорожских казаков, снова дошел до Москвы, но был разбит в ожесточенной схватке у Арбатских ворот. Поляки ушли, не отказавшись от коронных претензий и удовлетворившись огромными земельными компенсациями (вся Смоленская, Черниговская, Новгород-Северская земля с 29 городами). С тех пор и до окончательной ликвидации польской государственности в конце 18 века коронный титул польских монархов звучал вот так: «Божьей милостью и волей народа король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, киевский, волынский, подольский, подляшский, инфлянтский, смоленский, северский, черниговский и прочее, и прочее». Обидно, но это исторический факт. Утешает, хотя и не стоили бы об этом писать, то обстоятельство, что последний польский король, носивший этот титул, отрекся от престола в день рождения российской императрицы, провел остаток дней в Санкт-Петербурге и был похоронен с царскими почестями в Храме святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте российской столицы.

Но это случилось на двести с лишним лет позже изначально предначертанного.

К чему я это все рассказываю? События ведь общеизвестные, хорошо хоть Ивана Сусанина не помянул – скажете вы.

А вот к чему: главная перспективная цель шведско-польской агрессии все же была достигнута. Московское царство было отброшено от восточных рубежей Европы, обессилено (70% крестьянских домохозяйств разорены, пахотные земли уменьшились в 20 раз) и обезглавлено. Под последним обстоятельством я имею в виду, что вопреки наметившейся тенденции на троне так и не удалось зацепиться ордынской династии. Годуновы были свергнуты и вырезаны поголовно, а мещерская династия касимовских царей – потомков Чингисхана, также претендовавшая на московский трон, была насильственно пресечена. Известный уже нам Симеон Бекбулатович, волею Ивана Грозного в 1575 году венчавшийся на московское царство, в Смутное время был ослеплен и пострижен в монахи. А в 1610 году по приказу Лжедмитрия II был убит последний касимовский царь Ураз-Мухаммед.

Казалось – что за проблемы? Просто обычная династическая чехарда, обыденное дело, все это было и не раз во многих странах.
Обычное, да не совсем. Стоит обратить внимание на дату прекращения военных действий периода «Смутного времени» и многое тогда станет ясным.

Это 1618 год, год начала главного события XVII века – тридцатилетней войны между коалициями католических и протестантских государств, войны, начавшейся на восточной границе Священной римской империи (в Чехии и Венгрии), войны, в относительных цифрах ставшей самой кровавой за всю историю человечества. Только на территории германских княжеств от последствий боевых действий, голода и эпидемий погибло около 8 миллионов человек (около 40% сельского населения и около трети городского). В регионах же, бывших непосредственно зоной боевых столкновений (таких как Померания, Пфальц или Макленбург), убыль населения достигала 70%! Итогом этой войны было возвышение отдельный государств.
Швеция, к примеру, стала-таки региональной сверхдержавой, объединив под своей властью все территории, примыкавшие к Финскому заливу и большей части Балтийского моря. Возомнив себя наследницей империи викингов Шведское королевство ринулось догонять Британию и на Североамериканском континенте, основав в 1638 году в устье реки Делавэр колониальную Новую Швецию (ныне – территория американских штатов Делавэр, Нью-Джерси и Пенсильвания). Серьезно усилилась и Франция, ставшая на какое-то время единственной сильной державой континентальной Европы.
Англия, поначалу активно и успешно поддерживавшая протестантскую коалицию, в 1640 году вошла в период революционных гражданских столкновений, завершившихся установлением диктатуры лорда-протектора Оливера Кромвеля. На какое-то время англичанам стало не до имперских амбиций и колониальных захватов.
А вот Священная Римская империя германской нации практически прекратила свое существование, формально распавшись на три сотни мелких феодальных образований, лишь номинально подчиняющихся власти габсбургского императорского дома. Нидерланды (Республика соединенных провинций) же и Швейцарский союз вообще обрели независимость от власти Габсбургов.
Не будь Смутного времени – это был бы звездный час Московской Орды. Европа лежала в руинах, обессиленная и расчлененная на мельчайшие квазигосударства.
Вот карта территории Священной Римской империи германской нации в год окончания тридцатилетней войны – для наглядности:

1648 - карта

От России эту мешанину отделяла только Польша, погрязшая в династических разборках со Швецией. События 1654-1660 годов, когда Россия и Швеция практически разделили польское государство между собой (восстание Хмельницкого и «Шведский потоп»), продемонстрировали эфемерность этой преграды.
Но былых сил уже не было – Смутное время настолько подорвало мощь России, что восстанавливать ее пришлось почти столетие. Достаточно сказать, что русские войска, воспользовавшись смертью Сигизмунда III и заручившись союзническими обещаниями Швеции, попытались в 1632 году вступить в войну против католической коалиции и вернуть хотя бы Смоленск, но были быстро разбиты все тем же Владиславом, ставшим новым королем Польши, и капитулировали, вынудив страну выплатить Польше огромную контрибуцию.

Таким образом, ордынский тренд евразийского имперского развития России, набиравший обороты во второй половине 16 века, был приостановлен.
Новой династии пришлось опять начинать все с начала – с собирания русских земель, причем на востоке этот процесс шел быстрее и безболезненнее, чем на западе. На прилагаемой карте зеленым цветом обозначены территории, присоединенные к России после Смутного времени и до воцарения Петра Первого.
Как мы видим, к концу 17 века Россия вышла за пределы улуса Джучи, преодолев Енисей и расширившись на восток до Тихого океана, и вернула на западе потерянные земли, прибавив к ним левобережную Украину и зону Запорожской Сечи.

Карта России в 17 веке

Таковы были исторические и геополитические предпосылки начала царствования Петра Алексеевича Романова.

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-5

Итак – выкладываю первую часть обещанного анализа символического «денежного» противостояния Питера и Москвы.

Начнем, для простоты, с последней. Никакой подсказки от авторов рисунков на этот раз не будет – на водяном знаке мы видим все тот же Большой театр. А точнее – это и есть подсказка. Не нужно никуда отвлекаться и искать сложные ассоциативные цепочки. Все просто – символ Москвы – это и есть Большой театр в целом и квадрига Аполлона в особенности.

И мы не будем мудрить. Соберем воедино весь уже описанный вчера материал и сформулируем то скрытое послание, которое наша обычная сторублевка уже скоро десять лет внедряет в наше подсознание.
Для простоты разобьем это послание на уровни смыслового погружения, а потом уже соберем его в единую формулу.
Для наглядности еще разок посмотрим на анализируемый символический материал и – вперед…

1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_back
1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_front

Первый и самый поверхностный уровень символики – функциональный. Москва, намекают нам, – это театральная площадка, здесь все эфемерно, зыбко, далеко от реальности. Здесь люди играют роли, а не живут собственной жизнью. И роли эти отыгрывают не коллизии обыденного человеческого существования – ведь перед нами не драматический театр. Большой – это театр оперы и балета, где героями являются исключительно персонажи мифов, легенд, сказок и культовых литературных произведений (в лучшем случае – мифологизированные исторические персонажи, типа князя Игоря, Ивана Сусанина или же «царской невесты» Марфы Собакиной, весьма далекие от своих реальных прототипов).
Соответственно, вывод тут предельно прост: Москве в структуре российского коллективного бессознательного предлагается фиктивная, игровая, декоративная роль. Московские ролевые игры в «наследство Чингисхана» или же в «Третий Рим» в контексте театральной метафоры теряют свою нормативность. Это не судьба страны, это – представление на исторические и мифологические сюжеты. Представление, билет на который стоил очень дорого; представление, которое явно затянулось, но которое не может длиться до бесконечности. Нужно просто поаплодировать и вернуться домой.

Следующий уровень символики расположен поглубже. Речь идет об исторических событиях, связанных с Большим театром и эмоционально отзывающихся в нашей общей памяти при символическом напоминании о них.
Прежде всего, это – война 1812 года, или же, как было обозначено на упомянутой вчера Триумфальной арке, годе «нашествия галлов и с ними двадесяти языков».
Москва стала главной жертвой данной войны. Сожженная дотла «первопрестольная» была сдана врагу и впервые после Смутного времени московский Кремль стал штаб-квартирой предводителя вражеского войска. Санкт-Петербург, только как город, естественно, был демонстративно отстранен и надежно изолирован от зоны боевых действий.
Дополнительный нюанс военной проблематике придает и статус сквера перед Большим театром как места традиционной встречи ветеранов Великой Отечественной войны в День Победы.
Анализируемая банкнота даже не намекает, а совершенно открыто, посыпая солью саднящие раны нашей исторической памяти, говорит о том, что «московская роль России», т.е. роль континентальной евразийской империи, противостоящей объединенной Европе, чревата огромными жертвами. Две отечественные войны были выиграны, два нашествия на Московскую Орду европейских стран, объединенных сначала галлами, а затем – германцами, были отбиты ценою неимоверных усилий и всенародных страданий. Стоит ли продолжать играть в эти исторические ролевые игры и провоцировать новое «нашествие двадесяти языков»? Не проще ли вернуться в атлантическую водную цивилизацию, патронируемую тогда и теперь Соединенными Штатами Америки, российским эталоном которой как раз и является Санкт-Петербург?
И тогда все переменится – Европа из зоны потенциально враждебной агрессии превратится в союзника, а военная угроза, как и было во времена норманнов, сместится с запада на юг, на нефтеносную территорию «первичной империи» Междуречья. Дети Иафета, объединившись, смогут, наконец, утихомирить буйных потомков Сима.

Еще глубже расположен мифологический уровень символики. И здесь московская купюра не балует нас разнообразием материала. Нам предъявлен для мифологического восприятия древнегреческий бог Аполлон, для удобства и чистоты этого восприятия лишенный своего военно-триумфального атрибута (я имею в виду лавровый венок военной славы). На денежной купюре он изображен в своей художественной ипостаси, с кифарой под мышкой спешащим на очередной концерт по заявкам.
Стоит вспомнить, что апполоническое искусство, в отличие от дионисийского, т.е. импровизационного и предельно эмоционального, считалось построенным на основах рассудочной гармонии и имеющим сугубо назидательные цели (тут прослеживается древний аналог противостояния Моцарта и Сальери). Самой значимой из этих целей считался «катарсис», т.е. очищение от неосознаваемых деструктивных и болезнетворных переживаний. Процедура массового катарсиса, нашедшая себе наиболее эффективное воплощение именно в античном театре, позволяла вытащить на свет разума (напоминаю, что Аполлон, кроме всего прочего, был богом Солнца и света вообще) вытесненные в бессознательное психические конфликты и желания. Высшим типом катарсиса, на котором специализировался исключительно сам Аполлон, считалось очищение людей от греха убийства, что было актуально именно после окончания военных действий. Ведь в Древней Греции войны шли, как правило, между соседними и практически родственными друг другу городами-государствами.
Вы воюете с родными людьми, ваша агрессия направлена на соседей и потенциальных союзников против общего врага (для Древней Греции этим врагом несомненно была Персидская империя, господствующая тогда в Междуречье) – вот что говорит нам Аполлон с реверса стотысячной денежной купюры.

Телесный уровень символики мы пропускаем – я уже достаточно по ней прошелся в 1996 году. Стоит, пожалуй, только добавить, что по признаку фалличности, символически обозначающей властное доминирование, Санкт-Петербург далеко превзошел Москву на анализируемых изображениях. Восьмиколонный портик фасада Большого театра не идет ни в какое сравнения с сорока четырьмя колоннами, опоясывающими здание Военно-Морского музея, а жалкая пиписька Аполлона смешна даже по сравнению с орудием в руках у Невы. А его дядя Нептун деликатно прикрыл драпировкой свои чресла, чтобы лишний раз не позорить московского племянника.
И вообще питерская мифологическая «тусовка» выглядит гораздо скромнее и при этом на порядок мужественнее. Вот как, к примеру, выглядит питерский вариант театральной квадриги Аполлона, символически воспевающий все ту же победу над Наполеоном (расположен над фронтоном Александринского театра).

Александринка

Московскому персонажу, глядя на такое великолепие, стоило бы не только срочно найти утерянный венок, но и подкачаться в спортзале. Ведь мифический Аполлон, по версии Павсания, на Олимпийских играх победил в беге «быстрого как мысль» Гермеса, а бога войны Ареса просто отметелил, одолев его в кулачном бою.

А вот предельно глубинный уровень символического анализа нами еще не был задействован. Речь идет о архетипических образах и символах природных стихий.
Первые мы трогать не будем, поскольку имеем дело с академическим театром оперы и балета, где воплощения этих образов табунами ходят, при этом еще и танцуют или поют.
А вот символика стихий, а точнее одной стихии – Огня, на стотысячной купюре весьма навязчиво доминирует. В огненный цвет окрашена основа банкноты. Огонь пожара неотделим от истории Большого театра. И это не только «предание огню» всей Москвы в 1812 году, но и персональный пожар 1853 года, полностью уничтоживший и сам театр и все его архитектурное убранство. Об этом напоминает как раз квадрига работы скульптора Петра Клодта, отлитая из металла и установленная над фасадом уже нового, восстановленного из пепла здания.
Огонь всегда и везде был символическим атрибутом верховного божества (Зевса, Юпитера, Перуна). Огонь очищает достойных и карает за нарушение божественной воли. Это в язычестве, а в христианстве огонь – стихийный элемент адских мук, средство мучительного наказания грешников. Очистительная же сила огня («катарсис») также не отрицалась, но трансформировалась в аутодафе – сожжение тела для очищения заблудшей души.

Вот теперь мы можем, соединив все эти уровни анализа воедино, сформулировать ту установку, которую стотысячная (ныне – сторублевая) банкнота навязывает массе своих кратковременных владельцев:
Москва – это город, сбившийся с пути, отрекшийся от власти над морями («порт семи морей») и возомнивший себя столицей сухопутной евразийской империи. Эта ошибочная гордыня изначально противопоставила страну ее былому европейскому норманнскому выбору и трижды (Смутное время, нашествия Наполеона и Гитлера) ставила под угрозу самое ее существование.
Очистительный огонь пожаров и многомиллионные жертвы, принесенные на алтарь этих исторических ошибок, подобны божественной каре. Ее можно и нужно стойко переносить, не жалуясь и не ропща на власть имущих (нет власти как не от Бога и режиссеру виднее, как ставить те или иные мизансцены). Но сознательно идти на наказуемый грех в условиях имеющегося выбора – это просто кощунственное издевательство над логикой Божественного провидения.

Образ театра как модели столичного мироустройства указует и искомый путь к спасению. Ваши ценности не есть святыни, это всего лишь декорации спектакля, которые легко заменимы (как легко заменяется герб на фасаде театрального здания). Ваши победы иллюзорны, это не победы, а просто массовая гибель людей. Это массовое убийство, катарсического искупления за которое не будет, ведь венок Аполлона утерян, а под фиговым листом героя таилось нечто смехотворное.
Что же делать? Просто сменить репертуар, а лучше – временно закрыть такой театр и провести его полную реконструкцию.

Звучит сурово до парадоксальности, но в предвыборном 1996 году, когда эти купюры поступили в массовых оборот, когда их буквально мешками разбрасывали по городам и весям для погашения долгов по зарплате, не выплачиваемой потенциальным избирателям месяцами, а то и более, все это прекрасно сработало.

Я не хочу и не буду оценивать это «денежное» послание к электорату.
Отмечу только, что мне оно сегодня представляется предельно эффективной формой блокировки энергетики евразийского имперского проекта, естественного для России, и временной замены его на извращенный, но опирающийся на древнюю травматическую фиксацию (т.е. невротический по своей природе) норманнский атлантизм.

Эффективность данного воздействия была обусловлены не только профессионализмом его авторов, так и оставшихся неизвестными широкой публике. Неизвестны они и мне, хотя и принимал в тот год посильное участие в обеспечении победы атлантического проекта (т.е. переизбрания президента Б.Н.Ельцина).
Капитулянтское настроение «конца самостоятельной российской истории» витало в то время в воздухе и воспринималось как естественный способ восприятия себя, страны и мира.

Достаточно тут привести один весьма наглядный пример. Во все том же 1996 году в проекте «Новые русские деньги», курируемом Леонидом Парфеновым и Маратом Гельманом, были представлены эскизы альтернативных официальным банкнот с образами великих сынов и дочерей России, абсолютно не связанных ни с политикой, ни с идеологией.
Вот они в полном их ареопаге:

Пробные банкноты 1996 года

И что же? За их спинами прячутся все тот же фронтон Большого театра, Петр Великий на вздыбленном коне, коллизии Отечественной войны 1812 года и Великой Отечественной войны, и все тот же символический корабль, застрявший на мели и мучительно движимый вперед усилиями ватаги усталых бурлаков.

Вот и все на сегодня. Завтрашний выпуск будет посвящен символике «питерского» банковского билета.