Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ЕЩЕ ОДНО «НОВОЕ» ФРЕЙДОВСКОЕ ПИСЬМО: НЕОЖИДАННАЯ МИССИЯ МАРИИ «МУРЫ» ЗАКРЕВСКОЙ



Прочитав сегодня заметку Севы Новгородцева о знаменитой «Муре» - Марии Закревской, баронессе Бенкендорф-Будберг, героине биографического исследования Нины Берберовой, очень точно названного – «Железная женщина», я захотел дополнить его публикацию (https://www.facebook.com/100011709167197/posts/1324890994577860/)  малоизвестной информацией о роли этой замечательной женщины в судьбе Зигмунда Фрейда.
А также – познакомить вас с одним из последних фрейдовских писем, где она упоминается.

Начнем с письма, адресованного Герберту Уэллсу и написанного Фрейдом по-английски:

16 июля 1939 года
Дорогой м-р Уэллс
Ваше письмо начинается с вопроса, как я? Мой ответ: я не очень хорошо себя чувствую, но я рад возможности снова увидеть Вас и Баронессу, а также – рад узнать, что вы собираетесь доставить мне большое удовольствие. В самом деле, вы не могли знать, что с тех пор, как я впервые побывал в Англии восемнадцатилетним мальчиком, у меня возникло сильное желание поселиться в этой стране и стать англичанином. Двое из моих сводных братьев сделали это еще за 15 лет до моего тогдашнего сюда приезда.
Но любая детская фантазия нуждается в проверке, прежде чем ее можно будет допустить в реальность. Что же касается моего состояния, то по его поводу есть два суждения. Одно из них, озвучиваемое моими врачами, поддерживает надежду на то, что комбинированное лечение радием и рентгеновскими лучами, которое я сейчас прохожу, вылечит меня от последствий рецидива моего злокачественного новообразования и оставит меня наедине с другими жизненными приключениями. Возможно, правда, что они так говорят об этом только официально. Есть еще одно мнение, гораздо менее обнадеживающее, к которому я сам присоединяюсь ввиду моих нынешних страданий и проблем. С учетом этих обстоятельств давайте и будем рассматривать перспективу принятия Парламентом касающегося меня Акта, который, как Вы знаете, может быть принят к рассмотрению только через полгода, а то и еще позднее. В подобном случае, я полагаю, Вам следовало бы оставить этот свой замысел. Так что сейчас я заинтересовал не только в том, чтобы увидеть Вас, но и в том, чтобы Вы увидели меня.
Теперь давайте определимся со временем Вашего визита. Я вижу, что Вы готовы зайти ко мне в любой день, кроме восемнадцатого. Для меня лучше всего было бы принять Вас в воскресенье после четырех часов дня. Если я буду не в состоянии с Вами увидеться, я сообщу вам в воскресенье утром по телефону.
С выражением моей сердечной благодарности и моих комплиментов Баронессе
Искренне Ваш,
Зигмунд Фрейд

Печальное письмо, особенно в контексте нашего знания о том, что через два месяца с небольшим Фрейд уйдет из жизни.
Его сын Эрнст, редактировавший сборник, где было опубликовано это письмо, сделал к нему два примечания.
В первом он как раз и поясняет, что под «баронессой» тут дважды упоминается именно Мария Закревская (Baroness Moura von Budberg), многие годы бывшая, скажем так, «спутницей» Уэллса.
А во втором пишет о том, что в те дни, по инициативе Уэллса, член британского Парламента Оливер Локер-Лампсон внес в Палату Общин проект Акта о предоставлении Фрейду и членам его семьи британского гражданства.
Дело в том, что перебравшись в июне 1938 года в Великобританию, формально Фрейд, его домочадцы и его спутники (служанка Паулина и врач Макс Шур с семьей) находились в стране «на птичьих правах», говоря нынешними понятиями – по одноразовой гостевой визе. И нуждались в легализации своего статуса в перспективе длительного проживания в Лондоне.
Фрейд благодарен Уэллсу за хлопоты, выражая удовольствие перспективой обретения британского гражданства (полагая это хлопоты, правда, бессмысленными в силу обострения своей болезни), и делает комплименты баронессе.
И даже не подозревает, что благодарить ему следует именно «Муру», а не Уэллса. Догадаться об этом мы можем, узнав имя того члена Парламента, который инициировал рассмотрение вопроса о британском гражданстве для Фрейда.
Коммандер Оливер Локер-Лампсон – это ярчайшая фигура первой половины 20 века, авантюрист почище самой «Муры». Отпрыск знатного рода, тусовщик из круга лондонской «золотой молодежи» (типа Вустера из знаменитого сериала), он добровольцем отправляется на войну в 1914 году и становится командиром подразделения бронемашин, которое, ввиду позиционного характера война на Западном фронте, было переброшено через Архангельск в Россию, преобразовано в отдельный бронедивизион и воевало в Галиции, Румынии и на Кавказе. А его командир был вовлечен в российскую политику: участвовал в подготовке убийства Распутина, деятельно пытался вывезти Николая II в Англию после его отречения, участвовал со своими броневиками в знаменитом мятеже генерала Корнилова. В 1918 году он – правая рука Роберта Брюса Локкарта, главы британской миссии в Советской России и официальный представитель в России британского Министерства информации. После неудачи мятежа левых эсеров, активными участниками которого были и Локкарт и Локер-Лампсон, оба они были выдворены из Советской России.
А причем тут «Мура» Закревская-Бенкендорф-Будберг? А притом, что в те годы она была «спутницей» Локкарта (который и придумал ей кличку «Мура» за кошачью внешность и в честь гофмановского кота) и хорошей знакомой Локер-Лампсона. Их то, кстати, выслали, а ее забрали в ЧК и выпустили лишь перевербовав и приставив к Горькому в качестве уже его «спутницы».
Ну а в Лондоне скорее всего именно «Мура» через своего давнего приятеля договорилась (по просьбе Уэллса) о начале процедуры получения Фрейдом британского гражданства. За что ей и спасибо, хотя инициатива эта после фрейдовской смерти потеряла смысл.
Вот такой историей я и хотел дополнить публикацию Севы Новгородцева.
P.S. На фотографии Мура снята сразу с двумя своими «спутниками» - Горьким и Уэллсом. В очерке С.Н. один из них – Уэллс – почему-то отрезан. А зря…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«ДЕЛО ПАПИНИ». ПЕРВЫЙ ОТЧЕТ О ХОДЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

«ДЕЛО ПАПИНИ». ПЕРВЫЙ ОТЧЕТ О ХОДЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО РАССЛЕДОВАНИЯ: НЕОЖИДАННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ, НОВЫЕ ВОПРОСЫ И ГРАНДИОЗНЫЕ ПЛАНЫ



Незаметно пролетела неделя после объявленного мною начала нашего первого психоаналитического расследования, связанного с тайной (а точнее – многочисленными тайнами) «сообщения Папини».
Давайте соберемся на первое рабочее совещание и обсудим – что мы «нарыли» за это время, отталкиваясь от содержания этого «сообщения» нашего информатора. И даже не сообщения, а фактически – доноса, ибо в опубликованном мною в прошлом материале его отчете о визите к Фрейду содержатся (как может показаться на человеку несведующему в тонкостях психоанализа) многочисленные поводы для научного обесценивания психоанализа как концепции и психотерапевтической практики, а также – для уничижения его создателя как антинаучного фантазера. И эти поводы, как мы уже заметили, активно используются нашими наиболее активными оппонентами (от Аллахвердова до Курпатова, ну и конечно же – российскими адептами программы Марка Солмса по «возвращению психоанализа в современную науку») в подобного рода уничижительной «критике» фрейдовского психоанализа.

Мы могли бы, конечно, встать тут в привычную защитную позицию, подсказанную нам самим Фрейдом, и повторить тут формулировку его «защитного наговора», известного как «Первая лекция по введению в психоанализ» и примененного им в начале лекционного цикла, прочитанного им в годы первой мировой войны студентам-медикам Венского университета. Эта лекция самая короткая из всех, им тогда прочитанных, в ней он «всего лишь» разъясняет собравшимся – почему им не стоит более приходить на его лекции, и потому я отсылаю всех, кто эту формулировку забыл, к первоисточнику. А вкратце она выглядит следующим образом: понять психоанализ можно только пережив длительный и сложный опыт самопознания, сопряженный с инсайтами и сновидческими трансформациями. Вне этого «бэкграунда» психоанализ неизбежно отторгается, поскольку разрушительно противоречит всем без исключения основаниям обыденного человеческого опыта.
Так что мы могли бы встать в подобного рода позицию, еще больше беся этим своих оппонентов и игнорируя все их нападки (тем более, что эта позиция отнюдь, как понимают все, имеющие за спиной психоаналитический опыт того или иного рода, не безосновательна), но увы – не в этот раз.
Поскольку «сообщение Папини» содержит в себе набор фрейдовских откровений, которые явным образом противоречат всему, что сопровождает этот наш психоаналитический опыт в качестве его концептуальных (разъяснительных) оснований.
Итак, первое, что у нас с вами есть – это тревожное непонимание: верить ли нам этому Папини? Возможно ли, что Фрейд именно ему, случайному собеседнику, подарившему ему античную статуэтку, рассказал все то, что так тщательно скрывал всю жизнь, объявив Юнгу еще в 1906 году, что многое из того в анализе, что выходит за пределы его клинического применения, он «оставляет для себя», т.е. утаивает даже от своих учеников и соратников? И что нам делать теперь с этим откровением, с признанием Фрейда о том, что весь его психоанализ есть замаскированная под научную концепцию и психотерапевтическую практику форма художественной фантазии, игра воображения?
Так что я прекрасно понимаю, почему объявление мною начала этого расследования и опубликование русского перевода самого «свидетельства Папини» явным образом вызвало интерес у «околопсихоаналитической аудитории»: сейчас, воскресным ранним утром, когда я пишу эти строки, счетчик в ЖЖ показывает, что прошлый мой материал прочли 762 человека. Что ж, это немало и если эту цифру метафорически перевести в мм. ртутного столба, то получается вполне нормальное давление атмосферы тревожной заинтересованности, гарантирующее нашему расследованию активное его проведение и его завершение в кратчайшие сроки. А как же иначе – оно взято под контроль психоаналитической общественностью! Я прекрасно понимаю, конечно же, что со временем количество заинтересованных участников этого проекта будет уменьшаться – это нормально, сегодня мало кто получает удовольствие от длительного интеллектуального усилия, к тому же, как в данном случае, сопряженного с ломкой многих (если не всех) устоявшихся стереотипов понимания психоанализа. Но начальное давление достаточно для того, чтобы запустить механизм «психоаналитического расследования», проводимого в режиме «психоанализа психоанализа», на полную мощность.

Первые мысли по поводу столь странного «сообщения» нашего информатора, замечания и комментарии по его поводу, были уже высказаны некоторыми коллегами в моей ФБ-ленте и большое им за это спасибо. Но пока нам эти мысли ничего нового не дали, поскольку мы с вами еще никогда, работая с текстами по психоанализу, не встречались с подобного рода материалом. В психоаналитических институтах мы читаем и обсуждаем большие фрейдовские тексты, прорабатывая свои реакции на их содержание; в ходе профессионального тренинга – привязываем свой первичный аналитический опыт к статьям более «продвинутых» коллег, подобранных так, чтобы стать опорой для нашего «понимания» происходящего с нами и вокруг нас в анализе. Ну а потом мы начинаем обмениваться разного рода цитатами и афоризмами, используя их для своего рода тестирования своей «ментальной корпоративности», т.е. общего с сообществом коллег поля понимания того, кто же мы такие и чем это таким странным мы занимаемся.
Но в любом случае наше отношение к психоаналитической книге, статье, отрывочной цитате или афоризму однотипно – мы принимаем из как данность, как повод для принимающего усвоения, как авторитетное мнение, неготовность принятия которого на веру рассматривается как наше «сопротивление психоанализу» и требует проработки.
Я вижу, что многие из вас по привычке и это «сообщение Папини» восприняли подобным образом, привычно и даже рефлекторно подавляя неизбежное при его чтении удивленное сомнение (а то и возмущенное отторжение). А как же – это ведь сам Фрейд сказал! А дальше идет естественный откат: ну сказал и сказал, мало ли чего он там наговорил… Некогда нам вникать в результаты каждого его желания высказаться, мы люди занятые, нам нужно помогать страждущим… Ну а то, что начиная с 1925 года он все чаще все настойчивее стал повторять, что суть психоанализа не в терапии, что сам он не считает себя врачом и, получив эту профессию вынужденно, использовал ее возможности для исследования, а потом ее покинул, возвратясь к своим первичным юношеским устремлениям, что психоанализ был открыт и практически апробирован именно на больных людях случайно, просто в силу того, что его основоположник в тот период зарабатывал на жизнь частной врачебной практикой, что терапия является лишь одним из многих практических приложений психоанализа и, как покажет время, не самым важным, и т.д., такие цитаты из его публикаций и писем мы можем воспроизводить десятками, - это объясняется его проблемами со здоровьем и неспособностью продолжать интенсивную клиническую работу.
Вроде бы – хороший вариант освобождения от очередной порции «фрейдовской чумы», отработанного нами по им же сформулированному принципу: «будет дизентерия и все выйдет».
Но не на этот раз.

Дело в том (и наше «следственное дело» тоже тут имеется в виду), что Фрейд никогда ничего подобного не говорил. А «сообщение Папини» есть чистого рода фальсификация.

Наши итальянские коллеги, почитая Джованни Папини как классика и первооснователя итальянской психоаналитической школы, прекрасно знают его роман «Гог», популярный, кстати, на всем романоязычном пространстве и многократно изданный на итальянском, испанском и португальском языках. Именно в этих переводах он, опять же кстати, стал культовым источником вдохновения для интеллектуалов (и прежде всего – психоаналитиков) в Латинской Америке и остается таковым по сей день. В этом романе, вышедшем в свет в 1931 году, описан очень своеобразный герой – американский миллиардер Гогинс, возомнивший себя библейским Гогом (эпиграфом романа стала фраза из Откровения Иоанна – «Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, Гога и Магога, и собирать их на брань…») и помещенный в психиатрическую клинику. Пребывая там, этот пациент бредит, выдавая апокалиптические пророчества о судьбах Европы и мира, а также – виртуально нанося визиты величайшим людям своего времени (а также – уже мертвым к тому времени знаменитостям), заложившим основы этого Апокалипсиса, борющимся с ним или же пророчествующим о нем. Таким образом он «встречается» с Генри Фордом, Матахмой Ганди, Альбертом Эйнштейном,  Зигмундом Фрейдом, Владимиром Лениным, Томасом Эдисоном, Гербертом Уэлсом, Бернардом Шоу, Кнутом Гамсуном, Джеймсом Фрезером, и пр., а также – «беседует» с Пифагором и графом Сен-Жерменом.
Роман этот и вправду грандиозен и великолепен, как по стилю, так и по глубине историко-культурологического анализа, плавно переходящего в сенсационные прогнозы (сегодня рядом с ним можно поставить, пожалуй, лишь бестселлеры Юваля Ноя Харари или Нассима Талеба). В том же 1931 году он был переведен на английский, издан в Великобритании и полностью там проигнорирован (что по ряду причин продолжается и доныне). Удивленный и уязвленных этим провалом автор в 1934 году опубликовал в Великобритании отрывок из своего романа, в который вошли две его самые яркие «реконструкции»: встреча с Фрейдом (с изложением истинной природы и миссии психоанализа) и встреча с Уэлсом (с изложением апокалиптического пророчества, касающегося природы надвигающейся на мир военной катастрофы и облика послевоенного мира). В этом издании встреча с Фрейдом была «перенесена» на 8 мая 1934 года, тогда как в самом романе эти «встречи» хронологически определялись лишь датами из дневника, в котором душевнобольной записывал свои видения.

Но даже не зная об источнике этого «сообщения», мы сегодня легко можем установить его фантазийную природу. Жизнь Фрейда изучена досконально и нам теперь доступны соответствующие справочные издания. У меня на полке в рабочем кабинете, скажем, стоит огромный том лондонского издания фрейдовского ежедневника за 1929-1930 гг., где ни 8 мая 1934 года, ни вообще – никогда, не зафиксирована его встреча с Джованни Папини (тогда как все остальные встречи и события прописаны кратко, но с педантичной точностью). В лондонском доме-музее Фрейда приобрел я и каталог его коллекции, где нет и никогда не было никакой мраморной античной статуи Нарцисса.
Ну а если таких справочников нет под рукой, тоже не беда - сам автор многократно подчеркивает фантазийную природу своего «мемуара». И я как раз надеялся, увы напрасно, что вы – мои напарники по следственной группе по этому делу – эти его намеки найдете и предъявите: и путаницу с датами фрейдовского возраста; и собственные «полные и чувственные губы», которые автор обнаружил у Фрейда; и нелицеприятные откровения всегда сдержанного Фрейда по поводу своих пациентов, коллег и учеников (хотя в лично общении с ближайшими соратниками он себя не сдерживал и, по сообщению Ференци, своих пацентов именовал зачастую "лживыми мерзавцами"); и публичное отречение автора психоаналитической теории от стремления придать ей научный характер; и многое другое, не столь бросающееся в глаза, но заметное любому «фрейдоведу». Не говоря уже о том, что при прощании Фрейд радуется тому, что его собеседник – всемирно известный и популярный писатель и журналист, к тому же – активный и многолетний популяризатор психоанализа – не является писателем и журналистом. Каковым, несомненно, не являлся лишь герой романа, пациент Гог из американской психушки.

Но странным образом эти фантазии Папини порою точнее самой реальности. Ведь это мы сейчас знаем о переживаниях Фрейда по поводу упущенной славы первооткрывателя использования кокаина в офтальмологии (проведя серию опытов по анестезии роговицы на собаках и рассказав о них своему коллеге Карлу Кёллеру, Фрейд уехал на встречу с невестой, а коллега, проведя этот же опыт над испытуемыми людьми и сделав об этом публикацию, вошел в историю медицины). Мы знаем сегодня, что Фрейд всю жизнь переживал по этому поводу, знаем, что это переживание лежало в основании многих его профессиональных промахов, типа знаменитого «покушения на старушку», когда он как бы нечаянно закапал в глаз пациентке наркотик вместо глазных капель. Но откуда в начале 30-х годов это мог знать Папини? Мы знаем, что Фрейд интересовался работами графа Кайзерлинга по проблемам «континентальной ментальности», читал его книги по особенностям коллективных психотипов латиноамериканцев и жителей США, переписывался с графом в 1932-33 годах. Но как это мог предвидеть Папини в тексте, опубликованным в 1931 году?
Подобного же рода почти мистическая точность в деталях «встреч» и сенсационная глубина содержания «разговоров» как раз и сделала книгу Папини культовой, воспринимаемой как новое Откровение.

Вот, к примеру, отрывок из описания его явно невозможной «встречи» с уже больным Лениным в Горках:
«Говорили, что Владимир Ильич болен, устал и никого не принимает, кроме своих близких. Он уже не в Москве, а в соседнем селе, в старинной барской вилле, с привычным для России рядом белых колонн у входа. К вечеру пятницы были преодолены последние трудности, и телефон предупредил, что он меня ждет в воскресенье… Меня встретила жена, толстая и неразговорчивая женщина, которая посмотрела на меня, как медсестры смотрят на нового пациента, который входит в палату. Я застал Ленина на маленьком балконе за большим столом, уставленным листами с рисунками.
Он произвел на меня впечатление осужденного, которому позволено попрощаться в последние часы своей жизни. Голова характерного монгольского типа была как бы сделана из старого сухого сыра: засушливого и все же мягкого. Огромный голый череп напоминал варварский ящик, сделанный из лобной кости какого-то ископаемого чудовища. Два мутных любопытных глаза одинокой птицы притаились под окровавленными веками. Руки играли серебряным карандашом: было видно, что это были большие и сильные крестьянские руки, но плотью они уже возвещали смерть. Я никогда не смогу забыть его странные уши цвета слоновой кости, вытянутые и словно пытающиеся уловить последние звуки мира перед великой тишиной.
Первые минуты обсуждения были довольно болезненными. Ленин попытался изучить меня, но с рассеянным видом, как будто для него уже ничто больше не имело значения. И перед лицом этой усталой маски у меня не хватило смелости задать свои вопросы. Я наугад пробормотал комплимент по поводу большой работы, которую он проделал в России. В ответ это полумертвое лицо заполнилось призрачными линиями, которые хотели быть саркастической улыбкой.
«Отнюдь», - воскликнул Ленин с неожиданным и почти жестоким воодушевлением; - «все было сделано до того, как мы приехали. Иностранцы и дебилы предполагают, что здесь создано что-то новое. Слепая буржуазная ошибка. Большевики только усвоили и развили режим, установленный царем и единственно возможным образом адаптированный к русскому народу. Вы не можете управлять сотней миллионов животных без дубинки, шпионов, тайной полиции, террора, виселиц, военных трибуналов и пыток. Мы только изменили класс, основавший свою гегемонию над этой системой. Было шестьдесят тысяч дворян и, возможно, сорок тысяч крупных бюрократов; всего сто тысяч человек. Сегодня около двух миллионов пролетариев и коммунистов. Это прогресс, большой прогресс, потому что привилегий в двадцать раз больше, но девяносто восемь процентов населения мало что выиграли от этих перемен. Будьте уверены – они ничего не приобрели, хотя, с другой стороны, это было абсолютно неизбежно.
И Ленин начал тихонько смеяться, как купец, который кого-то обсчитал и с издевкой смотрит в спину обманутого им человека, выходящего из лавки.
«А как же, - пробормотал я, - насчет Маркса, прогресса и прочего?»
«Для вас, иностранца, - добавил он, - я буду откровенен. Тем более, что здесь никто этому не поверит. Но вспомните, что сам Маркс научил нас чисто инструментальной и фиктивной ценности теорий. Учитывая состояние России и Европы, мне пришлось использовать коммунистическую идеологию для достижения своих истинных целей. В других странах и в другое время я бы выбрал для этого что-нибудь другое. Маркс был не более чем буржуазным евреем, цеплявшимся за английскую статистику и тайным поклонником индустриализма. Ему не хватало чувства варварства, и по этой причине он составлял лишь треть настоящего человека. Это был лишь воплощенный мозг, пропитанный пивом и гегельянством, в котором его друг Энгельс заметил некую прекрасную идею. Русская же революция - это полное отрицание пророчеств Маркса...
Люди, мистер Гог, - отвратительные дикари, над которыми должен доминировать такой беспринципный дикарь, как я. Остальное - шарлатанство, литература, философия и музыка для дураков. А поскольку дикари похожи на преступников, главный идеал любого правительства должен заключаться в том, чтобы страна как можно больше напоминала исправительное учреждение...
Имейте в виду, что большевизм представляет собой тройную войну: вооруженных наукой варваров против прогнившей интеллигенции, Востока против Запада и города против крестьянской страны. И в этой войне мы не будем сомневаться в выборе оружия. Индивидуальность - это то, что нужно подавлять. Это изобретение греческих бездельников или немцев-фантазеров. Кто сопротивляется, тот будет удален, как злокачественная опухоль. Кровь - лучшее удобрение, предлагаемое Природой.
Не думайте, что я жестокий тиран. Все эти казни и все эти виселицы, воздвигнутые по моему приказу, вызывают у меня недовольство. Я ненавижу жертв, особенно потому, что они заставляют меня их убивать. Но я больше ничего не могу…».
И так далее, это только примерно половина «исповеди Ленина» и ничего более точного о смысле и миссии «ленинизма», к началу 30-х годов уже окончательно подавившего в Советской России альтернативный ему «фрейдизм», лично я больше нигде не читал. И нигде не видел такое точное описание Ленина предсмертного его периода, фотографии которого, и вправду неотличимо похожего на встревоженную и одинокую птицу, были рассекречены только в 90-е годы.
И Ленина, и Фрейда, и прочих «собеседников» героя «психопатологического романа» Папини, объединяет одно обстоятельство: они проговаривают то, что никогда никому не сказали бы на самом деле. Но говорят они при этом только правду и ничего, кроме правды – как на исповеди. Причем некоторые из них, те же Ленин с Фрейдом, рассказывают в романе «Гог» о том, что могли бы в принципе кому-нибудь рассказать, но в силу ряда причин (у Ленина это было постинсультное нарушение речи, у Фрейда – неспособность много говорить в силу особенностей челюстного протеза) к этому времени уже не имели такой физической возможности. И Папини говорит за них то, что они сами сказать так и не смогли.

По крайней мере подробный анализ «исповеди Фрейда» показывает, что там все детали не просто правдоподобны, а реально правдивы. Фрейд и вправду был беллетристом, обозначая свои работы как эссе, а порою и как романы. У Папини он называет «историческим романом» свою книгу «Тотем и табу»; по сути это так, но более нигде мы такой его оценки своей книги о творящих историю архаических мифах не встречаем. Но вот, что он пишет в письме Арнольду Цвейгу от 30.09.1934 (!) г.: «Столкнувшись с возобновившимися преследованиями, снова задаешься вопросом, как еврей стал тем, чем он является, и почему он навлек на себя эту вечную ненависть. Вскоре я нашел формулу: «Моисей создал еврея». И мое эссе получило название: «Человек Моисей, исторический роман» (с большим правом, чем ваш роман о Ницше). Материал разделен на три части; первая читается как интересная беллетристика; вторая – как кропотливое и длительное пояснение, а третья - как содержательный и требовательный анализ».
Лично у меня складывается впечатление, что Фрейд, несомненно знакомый если не с романом Папини, то уж точно - с лондонским изданием рассказа о визите именно к нему, не просто не протестовал против этой «фальшивки», но принял ее и принял не только ко вниманию, но и к деятельному воплощению.
То же самое, вслед за Фрейдом, сделало и все мировое психоаналитическое сообщество (кроме британцев, которые проигнорировали не только роман «Гог», но и отдельное издание 1934 года отрывка из него, главным содержанием которого был именно «Визит к Фрейду», преподанный уже как нечто абсолютно реальное). Сами итальянцы ссылаются на этот отрывок из романа как на первоисточник по основам психоанализа; испанцы и латиноамериканцы пишут о нем целые трактаты, обсуждают на конференциях и устраивают посвященные его многоуровневым разборам серии семинаров; ну а американцы, как мы убедились, включают этот материал в мемуарные сборники реальных воспоминаний о Фрейде, отмечая только при этом, что Эрнест Джонс такого источника не знал и такого события в жизни Фрейда, им подробнейшим образом описанной, не зафиксировал. Что, кстати, никого не удивляет, поскольку именно Джонс был лидером той победившей в постфрейдовском психоанализе «мягкой медикоцентристской» партии, господствующей в IPA и доныне, для которой каждое слово из «сообщения Папини» равнозначно болезненному удару, покушению на основы их групповой идентичности (как, впрочем, и все, что реально было сделано и написано Фрейдом после 1925 года).

Именно «сообщение Папини» стало поводом для психоаналитиков, которым повезло работать в постфрейдовскую эпоху там и тогда, где и когда ими воспроизводился «живой психоанализ», формулировать «главные психоаналитические вопросы» и пытаться на них отвечать:
- Каков язык, на котором мы говорим о «подлинно реальном психическом», запредельном нашему  сознанию? Каким образом этот язык позволяет нам избежать двух тупиковых моделей подобного рода дискурса: философской и медицинской?
- Что практически означает фрейдовская программа, провозглашенная им в 1918 году, т.е. программа психоанализа как развертывания условий для косвенного управления инициированным аналитической процедурой спонтанного сновидческого психосинтеза? Как в анализе от симптома перейти в синтому, от чтения к письму, от восприятия к творчеству?
- Какие произведения культуры полезны для подготовки к восприятию «психоаналитичности», какие жанры художественного творчества потребны для ее саморелизации? И как выглядят в составе психоаналитического дискурса модели его реализации в натуралистическом, романтическом и символическом стилях?
- Как можно совместить концептуальность психоанализа с тем, что в его фундаменте лежит феномен воображения? И в каких обстоятельствах психоаналитикам необходимо, как указал Фрейд в «Анализе конечном и бесконечном», по обыкновению цитируя Гёте, «звать на помощь ведьму» художественной фантазии?

Дальше мы будем с вами отвечать за эти вопросы, выходя на новые улики, связанные с убийством фрейдовского психоанализа, и открывая по этому поводу новые и новые «уголовные дела» и принимая их к отдельному расследования и судебному производству.
Сам я, перебирая материалы по «делу Папини», набросал нижеследующих план расследования. Посмотрите и прокомментируйте: что тут лишнее, а чего явно не хватает? что вызывает сомнения или «непонятки»? нужна ли нам тут хронологическая последовательность, или же стоит идти по логике «дерева улик»? Ну и так далее…

А вот и сам план в самом кратком (ЖЖ уже поджимает) его изложении:
•     ФИЛОСОФСКИЕ ИСТОКИ ПСИХОАНАЛИЗА: АНТИСИСТЕМНЫЕ (ПОСТМЕТАФИЗИЧЕСКИЕ) УЧЕНИЯ ФЕЙЕРБАХА, БРЕНТАНО, МАХА И ТЭНА КАК ПРОГРАММЫ ПРЕВРАЩЕНИЕ МЕТАФИЗИКИ В МЕТАПСИХОЛОГИЮ (1873-1896)
•     СНОВИДЕНИЕ ИЛИ СИМПТОМ – ЧТО ПЕРВИЧНЕЕ В ПСИХОАНАЛИЗЕ (1884-95)
•     «ТРИМЕТИЛАМИН» – ЗАПАХ ПАДАЛИ И УКАЗУЮЩИЕ ПУТЬ МЕРТВЕЦЫ В «ТОЛКОВАНИИ СНОВИДЕНИЙ» (1995-1899)
•     «ПСИХОАНАЛИЗ» КАК ТЕРМИН И КАК МЕТОД - ИППОЛИТ ТЭН + БРЕЙЕР (1896)
•     «ПОКУШЕНИЕ НА СТАРУШКУ» - ИСТОРИЯ С КОКАИНОМ (1901)
•     «ТРИ ШИББОЛЕТА ПСИХОАНАЛИЗА» - СОЗНАНИЕ, ТС, ЭДИП (1905-1933)
•     «ДЕСЯТЬ ХОРОШИХ КНИГ» - ЧТЕНИЕ КАК ВАРИАТИВНАЯ МОДЕЛЬ ПОДГОТОВКИ СЕБЯ К АНАЛИЗУ И НОВОМУ СИНТЕЗУ (1907)
•     «VIA REGIA» – ОТКУДА И КУДА (1908)
•     ИМЕНА ПАЦИЕНТОВ - ЗВЕРЕЙ (ПАВЛОВСКАЯ ШКОЛА) (1905-1918)
•     ПЕРЕНОС И СОПРОТИВЛЕНИЕ – ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОДЛОГА (1914)
•     «МЫ, ЕВРЕИ, И СМЕРТЬ» - СМЫСЛ И МИССИЯ ПСИХОАНАЛИЗА (1915)
•     «УТЕРЯННЫЕ» 7 СТАТЕЙ О МЕТАПСИХОЛОГИИ (1915-17)
•     ГРАНТЫ – ВОЙНА - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ (1918)
•     ПСИХОСИНТЕЗ КАК ЦЕЛЬ АНАЛИЗА (1918)
•     «РОЗОВЫЙ СВЕТ» - ЗА КАКИМ СОКРОВИЩЕМ МЫ НЫРЯЕМ? (1930)
•     СООБЩЕНИЕ ПАПИНИ (1931-1934)
•     «НЕ ПОРА ЛИ ВЕДЬМУ ЗВАТЬ» - ФАУСТ И ПСИХОАНАЛИЗ (1937)
•     ВАЗА С ДИОНИСОМ – ПОСЛЕДНЕЕ, НО ДО СИХ ПОР НЕ РАСШИФРОВАННОЕ, ПОСЛАНИЕ (1939)
•     КАК ПРЕВРАТИТЬ ФРЕЙДОВСКИЙ «АБРИС ПСИХОАНАЛИЗА» В ПОЛНОЦЕННУЮ КАРТУ (1940)

Вот и все на сегодня… Теперь ваша очередь все это комментировать.
Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА: ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕВОДА ОПИСАНИЯ НЕУДАЧНОГО ТРЕНИНГОВОГО АНАЛИЗА С ФРЕЙДОМ



Джозеф Уортис (Joseph Wortis)
«Фрагменты моего анализа с Фрейдом» (1954)

Джозеф Уортис - психиатр из Нью-Йорка. Родился в 1906 году в семье евреев – эмигрантов из России. В 1927 году закончил медицинский колледж в Йеле, затем обучался медицине в Вене, Мюнхене, Лондоне и Париже. В конце 1934-го и начале 1935-го года, будучи стипендиатом известного британского психолога и сексолога Хэвлока Эллиса (1959-1937), провел 4 месяца в Вене, где прошел с Зигмундом Фрейдом краткий дидактический анализ. Позднее он описал этот свой опыт в книге «Фрагменты анализа с Фрейдом» (Нью-Йорк, 1954), из которой и взяты публикуемые ниже (но не комментируемые, хочу предоставить читателям это удовольствие) отрывки, показавшиеся мне особо поучительными. Хотя вся эта большая книга достойна цитирования. Фрейд даже не подозревал о том, что вопреки правилам анализа скептически настроенный к возможностям психоаналитической процедуры доктор Уортис во всех подробностях записывал все, что происходило на анализе, отправляя отчеты своему «патрону» Хевлоку Эллису. И обсуждал с ним письменно каждую сессию (эта их переписка тоже вошла в книгу). Причем обсуждая одновременно и как участник и как посторонний наблюдатель. Последняя роль особо удалась Уортису в силу уникальности ситуации: он проходил свой "тренинговый анализ", не только не веря в психоаналитические мифы, но и не собираясь быть психоаналитиком. Практически выступая в роли лазутчика, выведывающего тайны психоаналитической процедуры, закрытые для посторонних. Эллис, интересовавшийся психоанализом, просто нанял этого молодого человека, чтобы узнать - а что же реально происходит за закрытыми дверьми психоаналитических кабинетов.
Фрейд был удивительным образом откровенным с Уортисом, хотя и раскусил его миссию. В своей книге доктор Уортис процитировал слова Фрейда о нем: «Он ничему не научился у меня, и я отказываюсь от всякой ответственности за его врачебную практику».
Психоаналитиком Джозеф Уортис, впрочем, так и не стал, специализируясь как психиатр в области инсулиновой шоковой терапии шизофрении, методикам которой тогда же, в 1935 году, обучился в Вене у их изобретателя Манфреда Закеля. Он и на анализ все время опаздывал, отправляясь на встречи с Фрейдом с лекций в венском Неврологическом институте. И возмущался, когда Фрейд полагал это проявлением сопротивления. Хотя зря возмущался – сегодня мы уже точно знаем, что стремление совместить психоанализ с достижениями нейронауки является ни чем иным как масовым сопротивление анализу (зачастую в среде самих психоаналитиков, приходящих в анализ как Уортис – рационально и прагматично, просто как в профессию особым образом работающего терапевта). Впрочем, в своих беседах, зафиксированных в данной книге, они эту тему часто обсуждали. Быстро поняв, что имеет дело с Посторонним, но не желая отказываться от фантастической по тем временам оплаты (Эллис выделил своему стипендиату 1600 долларов за 4-месячный учебный анализ, а, скажем, 40 долларов в год (!) в Вене получал опытный инженер), Фрейд превратил эти встречи в своего рода диспут, где проговаривал самые разные темы, включая политические вопросы. Как обычно в своей практике он использовал неудачный случай для исследования; в данном случае – для тестирования своих идей в общении с реальным, а не им самим придуманным (как в книге о «мирском анализе» 1926 года) Посторонним.

А вот и отрывки из книги, написанной в виде ежедневника:

09 октября 1934 года
Прежде чем начать Фрейд сделал предварительное заявление: для анализа требуется час в день, пять дней в неделю, и он начинается с четырнадцатидневного испытательного периода, в течение которого и врач, и пациент решают, хотят ли они продолжать. После этого предполагается, что анализ будет продолжен, хотя в действительности нет ничего обязательного.
«Для меня ученик в десять раз предпочтительнее невротика», - заключил он введение пренебрежительным жестом и тихим смехом. Затем он встал и протянул мне руку, которую странным образом сгибал в запястье; была то хирургическая контрактура или просто манерность, я так и не понял.
Я был направлен на кушетку. Фрейд разместился позади меня и начал небольшую лекцию о последующей процедуре, говоря в истинно профессорском стиле, раздельно и ясно, а я лишь вставлял периодически «Ja… Ja…». Наши разговоры с самого начала и до конца наших встреч шли на немецком языке.
Фрейд рассказал мне о важности своего расположения за изголовьем кушетки, необходимого чтобы обеспечить пациенту расслабление и свободу от ограничений. «Кроме того, - добавил он, - мне не нравится, когда люди смотрят мне в глаза». Затем он перешел к фундаментальному условию анализа: абсолютной честности. Я должен проговаривать буквально все, что приходит в голову: важное, неважное, болезненное, неуместное, абсурдное или оскорбительное. Он же со своей стороны гарантировал абсолютную конфиденциальность, независимо от того, какую свою тайну я раскрою: убийство, кражу, предательство или тому подобное.
Однако аналитику разрешается использовать материал, который он таким образом собирает, для научных целей, но в таких случаях он должен скрывать или замаскировать все, что могло бы раскрыть личность пациента. Предполагается, что аналитик ответит перед своей совестью относительно того, как использовать свои знания. «В подобного рода отношениях, - добавил он, - мы исходим из предположения, что каждый человек честен, пока не будет доказано обратное»…
Фрейд с самого начала заявил, что психоанализ потребует от меня определенной степени честности, что необычно и даже невозможно в der burgerlichen Gesellschaft (в буржуазном обществе); но я, напротив, никогда не думал, что мне нужно практиковать какую-либо особую степень открытости по сравнению с обычным поведением в обществе, в котором я жил, особенно с моими хорошими друзьями. Это зародило во мне сомнение: не ограничивались ли теории Фрейда тем типом европейского викторианского общества, в котором он, казалось, все еще жил? Мне стало любопытно, не является ли та жизнь, которую я прожил в Америке, не типичной для его аналитических подходов? Во всяком случае, удивительная для него открытость мне представлялась довольно типичной для людей моей социальной группы и моего поколения.
В остальном мой первый час оказался тревожным по двум основным причинам: во-первых, потому, что он угрожал возродить неприятные интроспективные мысли, которые ни к чему доброму в свое время меня не привели и мешали моей профессиональной работе, ведь и вправду мне было нелегко сосредоточиться на неврологической работе и других исследованиях, когда все мои самые тонкие чувства были возбуждены; и, во-вторых, потому что существовала неприятная перспектива развития того, что Фрейд назвал сопротивлением и что было совершенно естественной реакцией на происходящее, где суровый ветхозаветный Иегова сидел за изголовьем и спокойно оценивал меня, пока я говорил. И который, казалось, не только не прилагал особых усилий, чтобы действовать с гостеприимством или ободрением, но вместо этого бессмысленно нарушил наше дружеское общение тем, что, как мне казалось, было чрезмерным акцентом на денежных вопросах.

10 октября 1934 года
Второй день анализа. Я лежу на кушетке, Фрейд сидит позади меня, а его собака тихо сидит у изножья кушетки ... Это была большая собака, полагаю – породы чау-чау, точно я не заметил. Фрейд начал с того, что попросил рассказать о моих отношениях с Хевлоком Эллисом, которые полагал весьма важными для обсуждения. На самом деле это было не совсем так, он прервал мою попытку поговорить совсем на другую тему, но все же я подробно рассказал ему в деталях о том, как заинтересовался Эллисом, что я о нем думаю и насколько он воодушевляет меня и помогает мне. Затем я все же перешел к рассказу о себе и об истории ранних отношений с моей женой. Фрейд же, казалось, интересовался только Эллисом, время от времени задавая мне вопросы: врач ли он? когда я впервые встретил его? и т. д. Во время моего рассказа о юношеской дружбе с женой, омраченной моей смятением чувств и неуверенность в том, что смогу сохранить отношения с нею в период моей первой поездки в Европу на учебу, Фрейд прокомментировал: «In jeder Beziehung liegt eine Abhängigkeit, selbst mit einem Hund» (В основе любых отношений, даже с собакой, присутствует зависимость).
Говоря о манерах Эллиса и свойственной ему дружелюбной форме ведения дискуссий, я заметил, что он никогда не заходил слишком далеко, защищая свои собственные взгляды. «Er ist nicht rechthaberisch» (Он не уверен в своей правоте), - сказал на это Фрейд. Я ответил, что Эллис был склонен думать, что обе стороны в споре обычно отчасти правы. «Я бы сказал, - возразил Фрейд, - что в споре обе стороны обычно ошибаются».
На этой встрече я все же пытался поговорить на интересующую меня тему. Но Фрейд не реагировал. Мне показалось, что он плохо слышал, но не желал это признавать. Напротив, он постоянно критиковал меня за то, что я говорю недостаточно четко и громко.
«Вы все время бормочете, - сказал он с некоторой раздражительностью, имитируя мое «бормотание», - как это делают все американцы. Полагаю, это является выражением общей американской распущенности в общении, но в анализе порою это можно расценить как проявление сопротивления (Widerstand)».
Я сказал, что не думаю, что это применимо к моему случаю, что мне нелегко изменить многолетнюю привычку незамедлительно, но я постараюсь.
Затем я добавил, что, как я думал, невозможно позволить своим мыслям течь свободно, поскольку на меня, несомненно, повлияло само присутствие Фрейда и то, что связано именно с его личностью: темы сексуальности и невротичности. Он не прокомментировал это мое заявление, просто попросил продолжать. Мне же показалось очевидным, что мысли человека должны быть разными в разных ситуациях и что простое присутствие психоаналитика порождает тенденцию вызывать определенные мысли или воспоминания…
Ровно в 7 часов я замолчал и встал, чтобы уйти, сказав: «До свидания, герр профессор», но Фрейд не ответил, возможно, снова подумал я, что он меня просто не услышал.

17 октября 1934 года
Этот час был приятным и неформальным. Когда я вошел, в приемной стояла все та же красивая собака Фрейда, и горничная сказала, что это его любимица. «Когда собака не ест, герр профессор просто несчастен». В кабинет мы с собакой были допущены одновременно.
На этот раз я немного поговорил о политике, потому что это занимало меня, и Фрейд показался мне заинтересованным, хотя реагировал несколько уклончиво. Речь зашла о коммунизме, и я сказал: мне кажется, что Вы не против него, скорее Вы не за него. «Вот именно», - ответил он…

12 ноября 1934 года
В этот день я, к сожалению и действительно неизбежно, снова опоздал. «Это все Ваше сопротивление», - сказал Фрейд, но я изо всех сил пытался ему объяснить, что опоздание действительно было неизбежным. Но думаю, что я его не переубедил.
Потом он заговорил со мною о своей слабеющей энергии. «Когда человек стар, - сказал Фрейд, - чего можно ожидать?». Я возразил ему: «А чего ждать молодому человеку? Мы живем в печальном мире, все вокруг вывернуто с ног на голову и сгнило; война может начаться в любую минуту. Какие у молодого человека сегодня есть шансы почувствовать, что он может делать полезную работу на фоне этой огромной мерзости (Scheusslichkeit)?». «Мне очень жаль, - ответил он, что я ничего не могу сказать против этого утверждения, поскольку я его разделяю…».
Затем я говорил о разных обстоятельствах моего прошлого: о своих чувствах по поводу того, что я еврей, о своих взглядах на антисемитизм и о моих нередких мыслях о смерти. «Это довольно часто встречается у молодых людей», - отметил Фрейд. Что касается еврейского вопроса, он согласился с тем, что в Германии и Австрии евреи вынуждены сблизиться друг с другом и изолироваться под давлением извне. «В Англии, Франции и особенно Италии, - сказал он, - где евреев не притесняют, они все очень патриотичны»…
Больше мне сказать было нечего. Фрейд сказал мне говорить о чем угодно. «Просто позвольте своему разуму блуждать», - сказал он по-английски. «Не нужно говорить о том, что происходит с Вами сейчас», - добавил он. «При анализе в дело идет все, что угодно, поскольку речь идет о едином целом, а наша цель - увидеть структуру вашей психики, как это делает анатом с нашим телом».
Я говорил о разных мелочах, например, о своих особенностях и привычках, которые, как мне казалось, имеют значение. Я, например, рассказал, что иногда по рассеянности чесал голову или грыз ногти. «Вы должны избавиться от этой привычки», - сказал Фрейд. Из своих снов я ничего не мог вспомнить, хотя думал, что, должно быть, они были. Но я последовал совету Фрейда и не пытался вспомнить. В конце часа Фрейд, как обычно, тихо встал, и я молча последовал за ним.

20 декабря 1934 года
Сегодня Фрейд был действительно в очень хорошем настроении. Я начал с того, что мне приснилось, как я катаюсь на лыжах с женой.
«Собираетесь ли вы на каникулы кататься на лыжах?» - спросил он и поинтересовался – когда и куда мы собираемся. Я рассказал о своем сне, сказал, что вдали была вершина, с которой снег сказывался лавиной; и я истолковал весь сон как демонстрацию контраста между опасностью и покоем: опасностью разлуки и покоем единения с моей женой. Потом я заговорил о том, что в этом сне, возможно, проявилось и мое раздражение ходом анализа… Фрейд принял эту интерпретацию, так что я продолжил говорить о моих чувствах к нему: я чувствовал, что он не особенно хорошо со мной обращался, но, возможно, это была моя вина. В любом случае мне не следует судить о нем самом по его поведению в ходе анализа.
Фрейд принял и это. Я думаю, что он в целом одобрял такое отношение к себе. Затем он дал мне понять, что не заинтересован в том, чтобы критиковать или судить меня, даже в том, чтобы меня изменять. Он хотел научить меня анализу и устранить препятствия, стоящие на пути обучения.
Не совсем понимая его, я воскликнул: «Я стараюсь понравиться изо всех сил, но при этом я всегда ожидаю, что Вы меня вышвырните; на самом деле я не понимаю, почему вы продолжаете учить меня, если находите меня таким необучаемым. Вы боитесь оскорбить меня или делаете это из уважения к Эллису, по чьей рекомендации я здесь?».
«Это одна из причин, - сказал Фрейд, - но более всего я не хочу отказываться от того, что начал. Но Вы должны научиться принимать и прекратить возражать мне. Вы должны изменить эту привычку».
«Но я пытаюсь понять, я полагаю, что понять - значит простить - tout comprendre est tout pardonner», - ответил я.
«Это не вопрос помилования», - сказал он. «Это просто вопрос принятия. Лично я вообще не уверен, что эта Ваша максима верна. Мой сын как-то взялся критиковать немецкого аристократа за грубость с дамой. «Сэр, - сказал ему дворянин, - вы отдаете себе отчет в том, что я граф фон Бисмарк?» «Это объяснение, - сказал ему мой сын, - но в нем нет никакого оправдания».
«Что мне тогда делать?», спросил я: «Не говорить Вам того, что я чувствую?»
«Принимайте все то, что Вам говорят, обдумывайте все это и переваривайте. Это единственный способ научиться. Это вопрос le prendre ou le laisser – принять или отвергнуть. Проблема с Lehranalyse - учебным анализом - состоит в том, что ученику трудно предоставить убедительные доказательства, поскольку нет никаких симптомов, которые могли бы помочь ему их принять».
«Почему же я такой сложный субъект для обучения?»
«Я уже однажды сказал вам, что препятствием тут является Ваш нарциссизм, ваше нежелание принимать все то, что Вам неприятно».
«Знаете, - сказал я, это все звучит неубедительно, потому что до сих пор я не слышал тут о себе ничего, что было бы невыносимо неприятно». Вот так мы поговорили, и я в итоге сказал, что буду очень рад отказаться от своего нарциссического самомнения.
«Для меня это было бы весьма отрадно (erfreulich)», - заметил Фрейд.

21 января 1935 года
«Одна моя знакомая, - сказал я в начале этой встречи, - богатая американка, сейчас проходит уже пятый год своего анализа».
«Она должна быть богата, если может себе это позволить», - отметил Фрейд. И добавил: «Вопрос в том, насколько аналитики поддаются искушению удерживать своих пациентов так долго. И это вопрос медицинской этики, ведь злоупотребления возможны при анализе, как и в других областях медицины».
«За исключением позитивного переноса, - сказал я, - этого особого оружия, которое есть только у аналитиков. Во всяком случае, это поднимает вопрос о важности денег для пациентов при анализе».
«Теперь, - ответил Фрейд, - когда у нас есть бесплатные клиники при психоаналитических институтах, такой вопрос больше не возникает. Теперь любой человек может быть проанализирован; ему, возможно, придется немного подождать, но привилегия бесплатного анализа есть у каждого. Кроме того, у каждого аналитика есть несколько бесплатных пациентов. Например, здесь, в Вене, каждый аналитик берет на себя обязательство по бесплатному лечению не менее двух пациентов. При условии, что практикующий аналитик, как правило, может одновременно лечить в лучшем случае семь или восемь пациентов, Вы должны понимать, с какими значительным финансовым жертвами это требование связано».
В связи с этим я поднял тему о месте психоанализа в социально ориентированной медицине, но Фрейду это мое рассуждение не понравилось. «Психоанализ не подходит для государственного надзора, - заявил он, - и потому не применим в системе социального страхования; нынешняя система (чередования платных и бесплатных приемов) мне кажется наилучшей, так что нет причин для беспокойства по этому поводу. Тем более, что психоанализ - это не та область, где легко можно разбогатеть».
Фрейд заговорил об особом характере психоаналитической практики: «Аналитик вскоре научается без напряжения быть внимательным в многочасовом общении. Утомляет ведь только оригинальная мысль. Когда вы просто пассивно присутствуете, это ничем не отличается от того, что вы, скажем, сидите в железнодорожном вагоне и бесцельно наблюдаете проплывающие мимо детали пейзажа; тут все вроде бы интересно, но со временем учишься выделять только важное и достойное запоминания».
Я спросил Фрейда, трудно ли ему писать. «Нет, - ответил он, - потому что я обычно не пишу, пока что-то не созрело и пока я не почувствовал сильного желания выразить свои мысли на бумаге. Когда же мне приходилось писать на заказ – рецензии, предисловия, и тому подобное - это всегда было сложно»…

Отдельно процитирую то, чем символически закончился этот «психоанализ с Посторонним»:
«В заключение, - сказал Фрейд, - я расскажу Вам небольшой анекдот: Ицик был маленьким евреем, который пошел в армию, но не ладил с военной жизнью. Он обычно просто стоял в стороне и пренебрегал службой. Порох намок, пушка заржавела, а Ицик так ничего и не делал. Он был ленив, но офицеры знали, что он умен. И вот один из них, наконец, решил поговорить с ним. «Ицик, - сказал он, - тебе не место в армии. У тебя никогда ничего не получится, и мы все понимаем почему. Я дам тебе совет: купи себе собственную пушку и займись наконец делом!».
На этом час закончился. «Wir werden sehen - посмотрим», - сказал я, повернувшись к нему на выходе, и Фрейд усмехнулся».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НА ЗЛОБУ ДНЯ: ВСЕ БУДЕТ ТАК. ИСХОДА НЕТ…



Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Казалось бы – на злобу именно сегодняшнего дня, явно беременного пока еще не произошедшей трагедией – нам следуем вспомнить другое блоковское стихотворение. То, где идут державным шагом, позади – голодный пес, впереди – с кровавым флагом, в белом венчике из роз…
Но я напишу не об этом, ведь до 14.00 анализировать этот массовый порыв полагаю неприличным, а после 14.00 – кощунственным, а если уж совсем правду написать, то жестоким и одновременно самоубийственным. Даже философская сова Минервы вылетает в сумерках, когда все события уже произошли. А сама наша олимпийская покровительница Минерва-Афина, культом поклонения которой был и остался фрейдовский психоанализа, повелевает нам, ее адептам, мыслить и действовать исключительно под покровом ночи, когда произошедшее в «реале» (т.е. в сфере исключительно иллюзорного и символического по своей природе опыта) уже психически «переварено» и стало материалом – «дневным остатком» – для сновидения, для отрезвляющего, трансформирующего, а порою и исцеляющего, соприкосновения каждого из нас с «подлинно реальным психическим».
А еще более важна для адептов Минервы та ночь, которая предшествует тому или иному событию и демонстрирует нам его реальный смысл. Именно потому психоаналитики являются агентами сновидения как перманентного процесса самоактуализации психического, продолжающегося даже в состоянии бодрствования (ведь звезды путеводно светят нам и днем). Именно потому мы и не впадаем в регрессивную архаику, не шастаем по улицам в качестве частички возбужденной массы, одержимой тем или иным наведенным аффектом. Правда, сам Фрейд однажды, в 1914 году, шел все же в толпе и яростно кричал «Боже, покарай Англию!», а вернувшись домой буквально заставил всех трех своих сыновей, не подлежащих призыву в армию, отправиться на войну добровольцами. Но ему до конца его дней было мучительно стыдно за эту слабость, он часто об этом покаянно вспоминал и даже книгу, как мы помним, отдельную написал после войны о конфликтном противоборстве нашего Я и психической власти массы.

Вспомнить об этих фрейдовских мыслях и переживаниях я и советую всем коллегам сегодня и на протяжении обозримой временной перспективы. Вспомнить, увидев, как настойчиво и как профессионально формируют в очередной раз в нашей стране стихию массообразования, характеризующуюся описанной Фрейдом триадой бесстрашной агрессивности (помните главный лозунг любого фашизма: «Мы вместе и нам не страшно!», трансформируемый ныне в призыв: «Не бойтесь и выходите на улицы!»), внушаемости и аффективной заразительности. Казалось бы – расскажите нам об очередных, условного говоря, «комнатах для грязи», прокачайте у десятков миллионов отношение к ныне власть имущим и ждите результата – соответствующей реакции на грядущих в этом году выборах. Тем более, что фальсифицировать их ныне, после беларусского и американского прецедентов, будет чрезмерно рискованно.
Ну а если такая прокачка, вызвав несомненный интерес у этих миллионов потенциальных избирателей, не вызывает у них политически выраженного протеста, то работайте и дальше в режиме «информационной оппозиции», рассказывайте о коррупции и произволе, разоблачайте власть имущих на всех уровнях – от многообразно и традиционно оборзевшего чиновничества до ректоров вузов или владельцев управляющих компаний в сфере ЖКХ.
Но нет, главное ныне для организаторов протеста – вывести по всей стране людей на улицу, сформировать реальную массу и бросить ее в пространство несанкционированного протеста. С вполне понятными и предсказуемыми последствиями. И с лукавой присказкой: «Не бойтесь! Я ведь не боюсь… Вас посадят, как меня, а потом выпустят. Вас убьют, как меня, а потом вы воскреснете. Верьте в чудо: теленок, бодающийся с дубом, может проложить в лесу просеку. Запад нам поможет, заграница с нами! Прошу делать взносы… Лучшие времена скоро наступят!».

Для кого я это все пишу? Для участников протестов? Нет, они кайфуют в массе и не считают свой порыв глупым и бесцельно жертвенным. Они просто не могут иначе и это понятно: масса всегда жертвенна и глупа, тут ничего не изменишь. Может быть для миллионов равнодушных циников, запасшихся попкорном и ожидающих новых и интересных роликов с ужасами подавления протестов? Нет, они кайфуют от своей «сетевой активности», от лайков и комментов, от интересного зрелища, подобного гладиаторским боям. Может для искренних сторонников «путинизма», защищающих ныне свои иллюзии и все более убеждающихся в верности сурковского тезиса о том, что ВВП уже давно не «путинист» и его политика не отвечает чаяниям «глубинного народа»? Тут уж точно – нет, это ведь люди  веры, а для них любые рациональные доводы кощунственны, если только они не воспроизводят их Катехизис.
Я пишу это для коллег, слушающих и слышащих голос БСЗ. Пишу, предостерегая от слабости, прикрываемой часто в последние дни слышимым мною тезисом: вне кабинета мы свободны как птицы в полете и можем, задрав штаны, бежать за любым комсомолом. Нет, коллеги, не можем. Мы, как врачи Скорой помощи, должны дежурить «за углом», или – «в ближайшем переулке». Чтобы помогать жертвам всех этих битв (а там все – жертвы) снова вочеловечиваться, из одержимого массовыми иллюзиями и аффектами дикаря снова становиться индивидом, способным жить своими собственными, а не инфицированными, желаниями и производными от ним смыслами.

А отсюда и смысл выбранной мною поэтической метафоры: и улицы, как столь желанной протестантам оболочки для их превращения из индивидов в массу; и фонаря, освещающего светом разума (воистину ныне – бессмысленным и тусклым) всю эту вакханалию; и аптеки, сферы профессиональной помощи всем тем, кто захочет в итоге реабилитироваться, выйти из этого морока, вернуться к себе из зоны массового отыгрывания чужих желаний. И ночи, где мы снова видим путеводные звезды, указывающие путь…
Что же касается явно пессимистической строки, вынесенной мною в заглавие этого материала, то ее я комментировать особо не стану - и так все понятно. Напомню только, что написано это стихотворение, вошедшее в цикл "Страшный мир", было в 1912 году. И вот теперь ответьте на вопрос: проживи Блок и вправду еще четверть века, что-нибуть кардинально изменилось бы для него в этом страшном мире?

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ




Не так давно, хотя уже целый месяц тому назад (время нынче бежит как-то уж очень стремительно, ой не к добру это!..), благодаря публикации Виктора Мазина в 28-й «Лаканалии» – «Дело “Бессознательное в советском Тбилиси”» – вспомнили мы о приближающемся юбилее тбилисского Конгресса 1979-го года. Конгресса, который продемонстрировал исследовательский и концептуальный потенциал того, что мы ныне со смесью жалости и пренебрежения называем «латентным периодом» развития отечественного психоанализа. В октябре 1979-го вдруг оказалось, что в СССР сотни психофизиологов изучают и описывают динамику «бессознательного психического», сотни психологов (особенно – из тбилисской «школы установки» Узнадзе) обобщают и систематизируют эти исследования, а сотни философов, психолигнвистов, семиологов и культурологов эти обобщения осмысляют и вводят в контекст мировой психоаналитической мысли. Оказалось, что в СССР тысячи людей в десятках академических и прикладных институтах занимались изучением природы и динамики «бессознательного психического» (а это и есть психоанализ в его фрейдовском понимании). Но занимались в «тишине и тайне», даже не мечтая о практическом приложении (социокультурном или же терапевтическом) нарабатываемого ими массива «знания о Бессознательном».
В октябре этого года мы будем праздновать 40-летний юбилей этого смотра сил советских достижений в области изучения и понимания неосознаваемых психических процессов, текстуально запечатленного в знаменитом четырехтомнике «Бессознательное»). И будем иметь повод вспомнить о том наследии, к освоению которого мы так до сих пор толком и не приступили. Выскажется осенью по этому поводу и «Психоаналитический Летописец».

А сегодня я хочу напомнить вам о том, что в нынешнем году нас ожидает еще один – гораздо более близкий по времени – психоаналитический юбилей. Я обнаружил его практически случайно, разыскав на полках своей библиотеки советскую еще книгу, сборник статей под названием «Власть. Очерки современной политической философии Запада». Я планировал немного рассказать об этой книге участникам своего вебинара по психоанализу власти и управления, который начинается через неделю, но, взяв ее в руки, многое вспомнил и о многом задумался.
И сегодня решил поделиться с вами некоторыми их этих мыслей и этих воспоминаний.

Эта странная по советским временам (подробнее об этой странности – чуть позже) книга вышла в свет в издательстве «Наука» в мае 1989 года. И стала, как я полагаю, первой в СССР книгой, посвященной современным концепциям и технологиям прикладного психоанализа в его классическом понимании, психоанализа как теории и практики социокультурной трансформации общества, как набора методик эффективной управленческой коммуникации (с собой, с другим, с группами и массами людей).
И вот я подумал удивленно – а что это было? Как такое вообще в СССР стало возможным?
Ведь редактором, автором предисловия и раздела под названием «Усмирение власти» (!) в этом академическом сборнике был Владимир Власович Мшвениерадзе – профессор, член-корреспондент Академии Наук СССР, руководитель Лаборатории философских проблем политики Института философии АН СССР, председатель Научного совета АН СССР по проблемам философии, культуры и современных идеологических течений.  На такие командные должности в условиях идеологической войны случайных людей не ставят. Одни названия его монографий говорят сами за себя: «Антикоммунизм – оружие обреченных», «Антикоммунизм – идеология и политика империализма», «Актуальные проблемы борьбы с антикоммунизмом», и т.п.). И вдруг…
В своем тексте «Размышления о власти», обозначенном в книге ремаркой – «вместо введения»), Мшвениерадзе, что даже не сразу бросается в глаза, в контексте привычных цитат из Энгельса и Ленина, ссылок на материалы Апрельского пленума ЦК КПСС, и решения XIX всесоюзной партийной конференции предлагает особую интерпретацию популярной в годы перестройки идеи об идеологической конвергенции под эгидой «общечеловеческих ценностей».
Вот отрывок из этого введения: «Если определять сущность человека лишь как сово­купность общественных отношений, то весьма трудно по­нять, почему бывают так схожи люди, живущие в разных, подчас противоположных социальных системах, и почему существуют общечеловеческие идеалы и ценности, разделяемые всеми людьми на планете, и как может сущест­вовать единая наука психология, изучающая ощущения, восприятия, представления, образы и установки, чувства и эмоции человека независимо от того, совокупность каких общественных отношений его сущность выражает. Именно человек, т. е. каждый отдельный индивидуум, предоставляемые ему условия для всестороннего самораз­вития, совершенствования, свободы и счастья, является высшим критерием демократичности общественного строя, рациональности и справедливости существующих в нем властных отношений…».
В этом отрывке стоит особо отметить это «лишь», выделенное курсивом и представляющее собой некий привычный реверанс в сторону марксизма, а также – весьма смелое даже по тем временам утверждение о примате критериев саморазвития, свободы и счастья отдельного человека при оценке системы властных отношений. Запомним это – мы к этой теме еще вернемся.
А для разработки и внедрения нового типа властных отношений, мотивационно смещаемых на уровень социального чувства индивида и его удовлетворенности социумом, авторами сборника (сегодня их имена известны всем -  Н.Автономова, В.Подорога, М.Рыклин, Л.Ионин и др.) были предложены самые актуальные на тот период психоаналитические концепции.
Стержневая для книги статья Наталии Сергеевны Автономовой «Власть в психоанализе и психоанализ власти» содержала не только концептуальный разбор концепции власти и подвластности у Фрейда и Лакана, но и анализ динамики социальных практик, организуемых под эгидой психоаналитических концепций контркультуры (в основном – во Франции).
Валерий Подорога в тексте «Власть и познание (археологический поиск М.Фуко)» сделал почти невозможное – представил полный аналитический обзор всех основных работ Мишеля Фуко, посвященных «археологии власти» и теории «дисциплинарный пространств».
Леонид Ионин (ныне – декан факультета прикладной политологии «Вышки») в написанном им разделе «Масса и власть» рассматривает не только ныне классическую, а СССР тогда еще малоизвестную, политическую антропологию Элиаса Канетти, но и в сжатом виде излагает всю концепцию массообразования – от Лебона, Тарда, Ницше, через Фрейда и Ортегу-и-Гассета, до Канетти и его последователей.
Михаил Рыклин, известный ныне культуролог, переводчик Леви-Стросса, Делеза и Гваттари,  текстом «Власть и политика литературы (политическая семиология Р.Барта)» внес в сборник достижения постструктуралистских и семиотических моделей власти.
И это – только часть второго раздела… А в первом были объединены тексты, раскрывающие особенности англо-американских моделей политического управления. Начинался же этот первый раздел статьей Игоря Кравченко «Власть и общество», где на простых примерах пояснялась природа политического как договорного отношения власти и общества, как формы его, этого общества, самоорганизации. Для советского дискурса все это было не просто необычно – а совершенно немыслимо…
И это немыслимое издавалось не для спецхранов и не для служебного пользования. Отнюдь – обычная книга, предназначенная для обществоведов и изданная обычным для подобного рода научной литературы тиражом – около 7000 экземпляров.

Что же это и вправду было? Случайная промашка цензуры? Смелая акция диссидентствующих интеллектуалов?
Отнюдь… Ведь в этом же мае 1989 года в свет были выпушены еще две книги – еще более сенсационные по своему содержанию. И выпушены не для узкого круга философов и обществоведов, а массовыми тиражами.
Это книги Зигмунда Фрейда – «Психология бессознательного» (М.: Просвещение, 1989) и «Введение в психоанализ: Лекции» (М.: Наука, 1989).
Сборник работ Фрейда «Психология бессознательного» (М., Просвещение, 1989) вышел под научной редакцией Михаила Григорьевича Ярошевского (1915-2001), известного историка психологии. Его эволюция удивительна, но скорее всего типична для советских «обществоведов»: от статьи «Кибернетика – «наука» мракобесов» (1952) до редактирования в начале 90-х сборников «Репрессированная наука», от яростной борьбы на идеологическом фронте с врагами марксизма-ленинизма (в число которые неизменно входил «фрейдизм») до предсмертной эмиграции в Соединенные Штаты. И от резкого осуждения «фрейдизма» как «одной из наиболее враждебных форм буржуазной идеологии» в начале 60-х, через компромиссную формулировку в книга «Психология XX века» (1974), которой начиналась глава «Фрейдизм и категория мотивации» («Ни одно психологическое учение не вызывало столь резких расхождений в оценках, столь ожесточенных споров, как учение Зигмунда Фрейда…»), до предисловия к упомянутому сборнику 1989 года, которое было озаглавлено весьма пафосно – «Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека». А в тексте этого предисловия, к которому с сводилась вся «научная редакция» данного сборника, составленного из текстов Фрейда из «Библиотеки И.Ермакова», есть и такой вот полуизвинительный пассаж: «… с середины 20-х годов, труды Фрейда больше не издавались. В существо его теории и методов перестали вникать…   Сам Фрейд признавал, что есть проблемы, до которых «нельзя долететь, но надо дойти хромая, и в этих случаях не грех хромать». Немало таких проблем он впервые увидел, вызвав к ним обостренный интерес ученого мира…».
Что ж – будем считать, что к 1989 году мы «дохромали» до того, чтобы в издательстве «Просвещение» тиражом почти треть миллиона (ныне это – фантастика!) вышла книга, начинающаяся текстами «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и «Три очерка по теории сексуальности». Это как бы по профилю издательства – для родителей и педагогов. Ну а дальше – для всех интересующихся: «Психопатология обыденной жизни», «О сновидении», «По ту сторону…», «Я и Оно»… А к предисловию «научного редактора» было незаметно прибавлено еще и предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия», написанное Львом Выготским и Александром Лурией, содержание которого показывало читателю, что «хромаем» мы явно по кругу, что на самом деле мы снова вернулись к очередной попытке интегрировать фрейдовское учение и основанные на нем психотехнологии в контекст отечественной науки и психо-социальной практики: «Шум, поднятый вокруг нового учения, постепенно улегся. Ныне всякая новая работа по психоанализу не встречает такого враждеб­ного приема. Мировое признание если не вполне, то отчасти сме­нило прежнюю травлю, и вокруг нового учения создалась атмосфера напряженного интереса, глубокого внимания и пристального любо­пытства, в котором не могут отказать ему даже его принципиальные враги. Психоанализ давно перестал быть только одним из методов психотерапии, но разросся в ряд первостепенных проблем общей пси­хологии и биологии, истории культуры и всех так называемых «наук о духе». В частности, у нас в России фрейдизм пользуется исключитель­ным вниманием не только в научных кругах, но и у широкого чи­тателя…».

Фрейдовские же «Лекции по введению в психоанализ, изданные в серии «Памятники истории науки» и предназначенные советским психологам, философам, социологам и медикам, были вообще избавлены от редакторского предисловия. В качестве такового был приведены краткие авторские предуведомления самого Зигмунда Фрейда 1917-го и 1932-го годов по поводу стилистических особенностей данной публикации.
Гораздо важнее было другое – наряду со все тем же М.Г.Ярошевским ответственным редактором данной книги был обозначен академик И.Т.Фролов, на 1989 год – главный редактор газеты «Правда», член Политбюро ЦК КПСС и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам идеологии.
В обязательное же на тот период «критическое» послесловие к «Лекциям…» – «Фрейд и проблемы психической регуляции поведения человека» – его авторы, Ф.Б.Бассин и М.Г.Ярошевский включили в буквальном смысле забавный раздел «О причинах парадоксальной «жизнеспособности» психоанализа», в котором с нескрываемой симпатией попытались объяснить небывалую «сопротивляемость» психоанализа «такой резкой и никогда не прекращающейся критике, как со стороны тех, кто идеи этого направления в той или иной степени признавал, так и тем более со стороны тех, кто эти идеи отвергал». Если интересно как они объясняли «парадоксальную жизнеспособность системы, которая сама по себе… обрисовывается как крайне неустойчивая», то почитайте это послесловие. Оно интересно как памятник времени, как своего рода «гамлетовское удивление» тому, что мертв в итоге ты, а не неоднократно захороненный тобою Йорик… Который, как раз, снова живее всех живых.

При чем же тут юбилей и 30-летие чего же мы собираемся праздновать в мае нынешнего года?
Ведь все, написанное выше, может быть воспринято как простое библиографическое описание, не требующее особого осмысления. Ну вышли в 1989 году в свет несколько книг… В 1990 к ним прибавился «тбилисский сине-зеленый двухтомник» - «Я и Оно», растиражировавший в количестве 140 000 экземпляров уже весь базовый набор фрейдовской классики, включая в дополнение к уже переизданному годом ранее «Остроумие…», «Очерк истории психоаналитического движения», «Тотем и табу» и «Массовую психологию…». А в 1991-м одновременно в Киеве и в Ереване был опубликован репринт когановского перевода «Толкования сновидений». Ну вышли и вышли…
Эти книги легко заметить на книжной полке любого психоаналитика. Они распухли от закладок, их страница испещрены подчеркиваниями и заметками (у меня чаще всего – вопросами и NB-шками). Все мы, вошедшие в психоанализ под шелест страниц этих книг, этими же книгами пичкали и своих питомцев (несколько десятков экземпляров тбилисского двухтомника составили тогда весь фонд библиотеки Института медико-психологических проблем – будущего ВЕИПа). Еще даже Гринсон не был издан, хотя был уже переведен и первые доморощенные «клиницисты» пересказывали на семинарах «Практику и технику психоанализа» по бледным ксерокопиям машинописного текста и даже пытались практиковать на его основе. У нас даже не было еще своей печатной истории и Александр Эткинд нудно и без выражения зачитывал слушателям поглавно то, что скоро стане его блестящим «Эросом невозможного».

Но это все будет позже. А в мае 1989 года всем нам – и «обществоведам», и профессионалам-управленцам, и «широкой читательской публике», и отсутствующим пока, но уже вибрирующим на низком старте будущим психоаналитикам – был дан четкий и внятный сигнал: психоанализ должен быть выпущен из спецхранов, ему следует выйти из своего латентного прозябания, напитаться энергией желания и стать снова, как в уже далеких 20-х годах, основой для осмысления происходящего в людях и в обществе. А возможно, что и для преобразования жизни людей и общества.
Май 1989 года – это дата рождения того этапа имплантации психоанализа в интеллектуальный дискурс, в социокультурную и клиническую практику (в России – уже третьего по счету), на протяжении которого мы с вами его в себя вобрали, преобразовали себя под его влиянием и стали его деятельными носителями. Причем рождения не естественного, а искусственно простимулированного.
Это мы и будем праздновать в скором времени. Праздновать и подводить итоги сделанному и не сделанному. Ведь 30 лет – срок немалый, за эти годы выросло уже целое поколение «третьеэтапников», сформировавших свое понимание психоанализа в себе и себя в психоанализе, обозначившее для психоанализа определенную социальную нишу, обустроившее ее и наполнившее ее своей профессиональной активностью.

Осталось только понять – а насколько происходящее в отечественном психоанализе соответствует изначальному импульсу, пробудившему его снова к активной жизни.
О каком и чьем желании я тут писал, когда говорил о выходе психоанализа из «латентного прозябания»? Каков был запрос на его реанимацию и от кого он поступил? Как мы с вами отреагировали на этот запрос и правильно ли его поняли?
Все все эти книги, о внезапном выходе в свет который я тут написал, готовились загодя, в режиме мечты и без реальных перспектив на опубликование. Сборник «Власть» формировался с начала 80-х, сборник «Психология бессознательного» - с 1986 года, фрейдовские «Лекции…» переводились и редактировались много лет практически тайком по инициативе академиков П.Л.Капицы и Б.М.Кедрова, к моменту опубликования книги уже пять лет как ушедших из жизни.
И появились они на свет одновременно и далеко не случайно, появились по воле конкретных людей и в определенном контексте.
Появились по воле ведущих партийных идеологов. И появились в контексте повторения ситуации «выбора веры» 1924 года. Победившая тогда всех своих конкурентов, включая весьма авторитетный «фрейдизм», за которым стоял властный ресурс Троцкого и интеллектуальный потенциал целой когорты выдающихся интеллектуалов (среди которых особо выделялись М.Бахтин, Л.Выготский, И.Ермаков, А.Лурия), сталинская идеология «ленинизма», позднее трансформированная в «марксизм-ленинизм», в конце 80-х хирела и умирала. Власть утекала из рук тогдашнего «перестроечного» руководства страны. И дело было не в ценах на нефть, не в товарном дефиците и даже не в конфликтах правящих элит. Проблема была в смерти идеологии, т.е. в потере веры, вне поддержки которой все теряло свою ценность и не заслуживало более жертвенной защиты. Как в сказке о «волшебнике» Гудвине, который поголовным ношением очков с зелеными стеклами превращал стекло в изумруды. Но если очки ломаются и спадают, то все – иллюзия рушится, все ценное обесценивается, все вечное становится хрупким и тленным. И на место веры встают презрение и равнодушие. Крах веры в примат социального над индивидуальным, в перспективу коммунистического идеала смещал локализацию Я в сферу персонального жизненного круга, формируя новую реальность и новую мотивацию.
В сборнике «Власть» наиболее информированные советские интеллектуалы как раз и рассказали правящей элите о том, где искать новые идеи для управления массами, показали направление для формирования новой идеологии. Влиятельнейший Иван Фролов, напоминаю – помощник Горбачева по идеологии, полагал, что синтез гуманистической романтики раннего Маркса (его «теории отчуждения») с левым французским гуманизмом на платформе обновленного и осовремененного «фрейдизма» способен породить новую идеологию, своего рода адаптированный к советским реалиям «фрейдо-марксизм».
Именно для этой задачи психоанализ, как своего рода Змей-искуситель, надежно закованный в цепи и запертый в подземелье, был снова выпущен на свободу. И ему снова было разрешено проникать в души людей и в целевом порядке их переформатировать.
Почему – теперь понятно. А вот – зачем? Какова была цель этого переформатирования.
Это тоже не бином Ньютона. Целью было создание на платформе «фрейдо-марксизма» (наиболее четко выражаемой в книгах столь популярного в эпоху «перестройки» Эриха Фромма) нового типа идеологии, центр персонального подключения к которой смещался бы с социального уровня на индивидуальный. Альтернативой подобного рода смешения идеологического фокуса были бы (да и стали в реальности) выход на поверхность демонов конфронтационной групповой идентичности (прежде всего – националистических) и начало всеобщей «войны всех против всех».

Запрос был ясен, поступивший от властей сигнал был однозначно понят всеми нами, кто вошел в «психоаналитический проект» именно тогда – в конце 80-х.
Ну а как все это выглядело в реальности и почему реализовалось в совершенно ином, даже не предполагавшемся перестроечными инициаторами «возрождения» психоанализа виде, об этом я расскажу завтра, во второй части этого материала.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

О ЖИЗНИ, О СМЕРТИ И О СОБАКАХ. 70-ЛЕТНИЙ ФРЕЙД – ОТРЫВКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ…



Несколько лет назад в книге «Psychoanalysis and the Future», мемориальном сборнике материалов, посвященных жизни и учению Зигмунда Фрейда, изданном еще в далеком 1957 году под редакцией Теодора Райка, обнаружил я неизвестное мне ранее интервью, данное Фрейдом летом 1926 года.
Интервьюером был американец Георг Вирек (1884-1962) – сам по себе занимательный персонаж, внук германского кайзера, сын социалиста - сподвижника Маркса и Энгельса, поэт и романист, издатель и публицист, политтехнолог и пиарщик, германофил и пронацистский пропагандист, психоаналитик-любитель. Близкий друг Генри Форда, Николая Тесла и Алистера Кроули. Но прежде всего, как сказали бы ныне – «интервьер Випов». У него было чутье на людей, судьбы которых влияли на судьбу человечества (так свое знаменитое интервью с Адольфом Гитлером - «Когда я встану во главе Германии» - он сделал еще в 1923 году, опубликовав его в июле 1932-го). Ему открывали двери и душу политики и военные (Клемансо, Муссолини, Гинденбург, даже бывший кайзер Вильгельм II, кузен Вирека), писатели и ученые (Шоу, Барбюс, Шницлер, Шпенглер, Эйнштейн, и многие другие). Интервью, взятое им у Фрейда, стало одним из последних в этой серии бесед, которую в 1930 году он свел в единую книгу – «Проблески Великого» (“Glimpses of the Great”).
Еще одной страстью Вирека была популяризация новейших научных открытий. Помимо теории относительности Эйнштейна и системы омоложения Штейнаха (о которой он даже написал отдельную книгу – «Rejuvenation: How Steinach Makes People Young», NY, 1923), в фокус его внимания как раз и попал и психоанализ Зигмунда Фрейда, которым он всерьез интересовался.

Но речь тут не о Виреке, а о Фрейде и его мыслях, выраженных им в беседе с интервьюером.
Я сразу же перевел это интервью, хотел было ознакомить с ним российских коллег, но по возвращению в Россию обнаружил, что оно уже издано по-русски в 2013 году в приложении к роману Вирека «Дом вампира» и потому общедоступно. Засунул я тогда свой перевод, условно говоря, в ящик стола, довольствуясь той радостью, которую мне доставила сама работа над ним.
Но вот вчера получил я из лондонского Дома-музея Зигмунда Фрейда несколько редких его фотографий, среди которых было фото как раз лета 1926 года, лета его 70-летия. И мне снова захотелось вернуться к данному им тогда интервью, проиллюстрировав его этим портретом.

Само интервью чрезвычайно объемно – собеседники общались целый день, до позднего вечера. Поэтому приведу из своего перевода этой беседы лишь несколько наиболее поразивших меня отрывков:

О ТЯГОТАХ И РАДОСТЯХ ЖИЗНИ

«… Возможно, что боги все же добры к нам, - продолжил отец психоанализа, - делая нашу жизнь с возрастом все более неприятной. В конце концов смерть может оказаться менее ужасной, чем те многообразные жизненные тяготы, которые мы выносим».
Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел.
 «А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям.
И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. Я даже встретил пару людей, которые почти-что понимали меня. О чем еще я могу просить?».

О СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ

G.V.: Бернард Шоу провозгласил наш век слишком коротким. Он полагает, что человек способен продлить диапазон своей жизни, если он того пожелает, путем волевого воздействия на эволюционные механизмы. Человечество, по его мнению, способно возродить долговечность патриархов.

Z.F.: Вполне возможно, что смерть как таковая может и не быть биологической необходимостью. Может быть мы умираем потому, что хотим умереть.
Как любовь и ненависть к одному и тому же человеку могут присутствовать в нашей душе одновременно, так и стремление к самоуничтожению в течение всей нашей жизни амбивалентно сочетается с стремлением к самосохранению.
Как растянутая резиновая лента стремится восстановить свою изначальную форму, так и все живое, сознательно или же неосознаваемо, жаждет восстановления полного и абсолютного покоя неорганического существования. Желание смерти и желание жизни обитают бок о бок внутри каждого из нас.
Смерть – это напарница Любви. Вместе они правят миром. Это главная мысль моей книги «По ту сторону принципа удовольствия». С самого начала психоанализ утверждал, что в основе всего лежит Любовь. Сегодня же мы знаем, что Смерть столь же важна.
С биологической точки зрения всякое живое существо, как бы сильно жизнь в нем не пылала, стремится к Нирване, к прерыванию «жизненной лихорадки», к возвращению в «лоно Авраамово».  Это желание может быть замаскировано теми или иными обстоятельствами. И все же конечной целью жизни является ее прекращение!

G.V.: Это же философия саморазрушения, которая оправдывает самоуничтожение! Подобного рода идея, согласно теории Эдуарда фон Гартманна, приведет человечество к тотальному самоубийству.

Z.F.: Человечество в целом никогда не изберет суицида, поскольку законом его бытия предписано избегание прямых путей к цели. Жизнь обязана завершать цикл своего существования. В каждом нормальном живом существе желание жизни достаточно сильно для того, чтобы уравновешивать желание смерти, хотя в конце концов последнее оказывается сильнее.
Мы можем принять странное допущение, что Смерть приходит к нам по нашей собственной воле. И потому вполне возможно, что мы можем одолеть Смерть, но не ее пособника, таящегося в глубинах нашей души.
В этом смысле, - добавил Фрейд с улыбкой, мы вполне могли бы сказать, что любая Смерть есть замаскированное самоубийство.

О НЕМЕДИЦИНСКОМ ПСИХОАНАЛИЗЕ

Z.F.: Я пишу сейчас работу в защите «немедицинского анализа» («lay-analysis»), психоанализа, практикуемого неспециалистами (в оригинале - «laymen», т.е. «миряне» - В.М.). Врачи желают объявить незаконным любой анализ, проводимый без медицинской лицензии. История, старый плагиатор, повторяется после каждого открытия. В начале доктора встречают каждую новую истину в штыки, а потом они стремятся установить над нею свою монополию….

О САМОАНАЛИЗЕ

G.V.: А Вы когда-нибудь анализировали самого себя?

Z.F.: Безусловно. Психоаналитик обязан себя постоянно анализировать. Анализируя себя, мы улучшаем способность анализировать других.
Любой психоаналитик подобен «козлу отпущения» у евреев. Люди загружают его своими грехами. И он должен постоянно оттачивать свое мастерство, чтобы освобождаться от сброшенного на него бремени….

О ПОПУЛЯРНОСТИ ПСИХОАНАЛИЗА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Z.F.: … Я опасаюсь своей популярности в Соединенных Штатах. Ведь американский интерес к психоанализу не очень глубок.
Широкая популяризация приводит к поверхностному принятию без серьезной исследовательской работы. Люди лишь повторяют определенные фразы, которые слышат в театре или читают в прессе. Им кажется, что они понимают психоанализ, поскольку они могут бессмысленно повторять его «словечки» (в оригинале – «patter», т.е. «жаргон», «условный язык» - В.М.). Я предпочитаю более интенсивное изучение психоанализа, проводимое в европейских центрах.
Америка была первой страной, которая признала меня официально. Университет Кларка удостоил меня почетной степени в то самое время, когда в Европе я все еще подвергался остракизму. И, несмотря ни на что, Америка имеет определенное количество достижений в области изучения психоанализа.  
Американцы сильны в обобщениях, но они редко способны к творческому мышлению. Кроме того, медицинское сообщество в Соединенных Штатах, как, впрочем, и в Австрии, пытается монополизировать психоанализ.  А оставить психоанализ исключительно в руках врачей было бы фатально для его развития. Медицинское образование для психоаналитика дает ему некое преимущество, но зачастую является и определенной помехой. Помехой оно является потому, что принятые в нем научные установки слишком глубоко внедряются в психику студентов.

И МОЙ ЛЮБИМЫЙ ОТРЫВОК – О СОБАКАХ

G.V.: А вот мне интересно», не были бы мы гораздо счастливее, если бы поменьше знали о тех процессах, которые формируют наши мысли и эмоции? Психоанализ отнимает у жизни ее очарование, сводя каждое чувство к изначальной совокупности комплексов. Да и какую радость нам может принести открытие того обстоятельства, что в сердце каждого из нас таятся дикарь, преступник и животное?

Z.F.: А что Вы имеете против животных? Для меня общение с животными безмерно предпочтительнее общению с людьми.

G.V.: Почему?

Z.F.: Потому что они ничего не усложняют. Они не страдают от разделения личности, от дезинтеграции Эго, порождаемых стремлением человека адаптироваться к стандартам цивилизации. Стандартам слишком высоким для его умственного и телесного аппарата.
 Дикарь жесток, как и зверь, но ему недостает злобной подлости цивилизованного человека.
Эта подлость выступает местью человека обществу за те ограничения, которые оно на него налагает. Эта мстительность воодушевляет нас всех – от общественного деятеля до простого хлопотуна. Дикарь может отрубить вам голову, от может мучить вас или даже съесть, но он избавит вас от тех непрерывных булавочных уколов, которые порою делают жизнь в цивилизованном сообществе почти невыносимой.
Наиболее неприятные обыкновениями и чертами характера человека – такие как коварство, трусость, недостаток почтения – порождены неполнотой его приспособления к сложностям цивилизации. Все это результат конфликта между нашими инстинктами и нашей культурой.
Насколько же приятнее на этом фоне выглядят простые, непосредственные и сильные эмоции какой-либо собаки, виляющей хвостом или же лающей от недовольства!
Эмоции собаки, - задумчиво добавил Фрейд, - подобны эмоциям героев античности. Возможно именно поэтому мы неосознаваемо наделяем наших собак именами античных героев, таких как Ахилл или Гектор.

G.V.: Мою собственную собаку, добермана, зовут Аякс.

Фрейд улыбнулся.

P.S. От себя добавлю - а ведь Фрейд нечасто улыбался. А точнее – всего лишь при трех обстоятельствах. Но об этом я напишу подробнее как-нибудь в другой раз.
А эту публикацию завершу финальными словами Георга Вирека, которыми он резюмирует интервью с тем, кого он назвал "Колумбом бессознательного", разгадавшим загадку Сфинкс:
«Подобно Эдипу, Фрейд излишне пристально вгляделся в глаза Сфинкс. Это чудовище загадывает свою загадку каждому путнику. Тех, кто не знает ответа, она безжалостно убивает, хватая и швыряя со скалы. И все же – возможно она гораздо милосерднее к тем, кого уничтожает, чем к тем, кто разгадывает ее секрет».

Такие дела…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ПОСЛЕДНЯЯ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ПЯТНИЦА



Пора уже нам с вами начинать потихоньку празднование 25-летия нашего питерского психоаналитического проекта. Как бы странно и спорно он ни выглядел на сегодняшний день, начало его было предельно героическим, а первые десять лет – отчаянно продуктивными.

Я приготовил к юбилею пару несколько материалов, суммирующих этот наш опыт и помогающих, как мне представляется, взглянуть в наше будущее в России. Первый из них – «Катехизис психоаналитика» – скоро будет представлен на ваш суд.

Думаю также, что нам следует, пока еще почти все мы живы и память еще не подводит, поделиться своими «мемориями» о тех славных и героических временах, когда мы все верили в реальное возрождение именно российского национального варианта фрейдовского психоанализа и делали для этого все, что было тогда в наших силах.
Москвичи посмеивались над нами… Бросьте, мол, свое кондовое «повенничество», все равно в итоге будете как все завозить иностранцев и торговать сертификатами, все равно замкнетесь в беличьем колесе медикоцентризма и, подобно англоязычному «современному психоанализу», отречетесь от Фрейда … Но мы верили в свою правоту. И даже если сегодня кажется, что мы проиграли и все наши мечты разбились о скалы профессионального прагматизма, красота и интеллектуальная сила проекта воссоздания российской психоаналитической школы достойны того, чтобы помнить о нем и ждать новой возможности для его реализации.

Одной из подобного рода «меморий» я сегодня хотел бы поделиться с вами. Это материалы нашей последней Психоаналитической пятницы. И одновременно первой в задуманной нами в начале 2000 года серии дискуссионных собраний по подведению глубинно-психологических итогов XX века. Из всех «пятничных сезонов» этот мог бы стать самым пафосным и самым продуктивным. Но не судьба… XX век отравился вниз по ленте времени непроанализированным, как есть. Что ж – будем отыгрывать его наследие в контексте своих судеб и анализировать его наследие в своих рабочих кабинетах.
XX век мы собирались «разъять» при помощи гениальных образов великого Евгения Шварца, начав со «Сказки о потерянном времени».
Помимо двух файлов с аудиозаписью этой Пятницы (31.03.2000 г.), к сожалению ставшей последней, я выкладываю здесь и краткий анонс проекта «XX век – подведение итогов», который был опубликован в первом номере «Трансфер-Экспресса».
Если у кого-то будет желание высказаться по поводу изложенных там мыслей – милости прошу…

Прошу прощения за среднее (мягко говоря) качество записи. Никто из нас тогда даже подумать не мог, что мы творим историю, и особо не фиксировал происходящее. Эта запись сохранилась чудом, ее сделал один из участников заседания. Мы просто жили психоанализом, а не играли в него. Нет даже (по крайней мере – у меня) ни одного фотоизображения заседаний Петербургских психоаналитических пятниц. А ведь их, этих пятниц,  было более пятидесяти… Может быть у кого-то из вас есть такое фото?

Итак – «Сказка о потерянном времени»… Давайте снова попробуем открутить стрелки часов назад!

Медведев В.А.,
организатор и ведущий Петербургских психоаналитических пятниц

Приложения:
1. Медведев В.А.  XX век - подведение итогов. Представление проекта (файл PDF)
https://yadi.sk/i/FxK1UCbTsySJp
2. Медведев В.А. - XX век - подведение итогов. Сказка о потерянном времени. 1 часть (файл MP3)
https://yadi.sk/d/OjekahS1syUR9
3. Медведев В.А. - XX век - подведение итогов. Сказка о потерянном времени. 2 часть (файл MP3)
https://yadi.sk/d/Vf1tr3g7syUUE

ГОЛОС ИСТОРИИ – АРИСТОКРАТЫ ПРИЗЫВАЮТ ВЕРНУТЬСЯ К РЕАЛЬНОСТИ

France1

И все же у «старой Европы» есть еще порох в пороховницах. Наконец-то созрели для выражения своего мнения о происходящем сегодня представители традиционной европейской элиты, наследники древних аристократических родов, многие века осуществлявших ответственное управление своими странами.

Первым на злобу дня откликнулся Валери Жискар д’Эстен, бывший президент Франции и прямой потомок Людовика XV. Вот ссылки на его высказывания последнего времени:
- по проблемам Крыма (http://www.vesti.ru/doc.html?id=1375933&cid=9);
- по проблеме Украины (http://politobzor.net/show-45110-eks-prezident-francii-ukraine-net-mesta-v-evropeyskom-prostranstve.html)
- и проблеме Греции (http://www.pravda.ru/news/economics/20-02-2015/1249305-greece-0/) .

Вот выдержки из этих его выступлений:

«Прежде всего: Украина и Крым — это две разные проблемы. Крым был завоеван Россией два века назад, при Екатерине Второй. Хрущев по необъяснимым причинам отдал его Украине. Я помню, я был очень молодым, и подумал — что это такое? Но тогда это не имело большого значения, потому что все происходило в границах СССР. Сейчас вопрос простой. Большинство людей, живущих в Крыму, которые двести лет были русскими и только 50 лет как крымчане, но на Украине. Хотят ли они воссоединиться с Россией или остаться? Это проблема мирная, демократическая, которую нужно решать спокойно. Это внутреннее дело только этих двух заинтересованных сторон. Западная Европа не имеет к этому отношения. Это выбор населения Крыма», — отвечает Валери Жискар д'Эстен.
«Украина в том виде, в каком она существует, не в состоянии функционировать демократическим образом, поэтому необходимо, чтобы она реорганизовалась, — считает французский политик. — Мне бы хотелось, чтобы французская дипломатия взяла на себя лидерство среди европейских стран в вопросе поиска политического решения для Украины. Этим решением представляется мультиэтническая конфедерация по примеру швейцарских кантонов, которая бы включала русскоязычную, польскую и центральную части. Это одновременно федеративная и конфедеративная система, которую бы спонсировал Евросоюз и поддерживала ООН».
«Точно можно сказать, что Украина не войдет в европейскую систему, это невозможно! Она не обладает ни экономической зрелостью, ни достаточной политической практикой, — указал он. — Ее место — между двумя пространствами, России и Европейского союза. С ними она должна поддерживать нормальные отношения».
«Поскольку украинцы не видели никаких перспектив, нужно было о чем-нибудь мечтать, — заметил он. — Но будем реалистами: Венгрия, которая входит в ЕС, больше этого не хочет, а сам Евросоюз за семь лет так и не сумел должным образом справиться с интеграцией Болгарии и Румынии… Для многих людей, которые чувствуют себя брошенными, Евросоюз выглядит притягательным. Это мирное пространство. Но всего этого недостаточно, чтобы оправдать присоединение. Как бывшая часть России, Украина не может быть в Европейском союзе».

Что это такое? Маразм крепчал, завопят «крымненашисты» и поклонники «европейского выбора»! Еще один бывший европейский лидер с голодухи продался за газпромовскую пайку!

Вы не правы, господа. Просто любимая вами демократия, помимо плюсов, имеет и явные минусы. Главный из них, как известно, заключается в том, что массовый выбор делегирует наверх людей, не подготовленных системой семейного воспитания и специализированного обучения к управлению этими массами. Они такие же как и все – дочери пасторов и сыновья отоларингологов. Партийные аппараты, правда, способствуют превращению их в политиков, но лишь к концу своей карьеры, и то не всегда, они набирают личный потенциал властвующей ответственности. И тут же по принципу ротации отправляются в отставку для написания мемуаров.

За ними нет истории и, соответственно, нет личностного погружения в решаемые проблемы.
А вот у аристократов она есть. И тот же Валери Жискар д’Эстен прекрасно помнит историю польского короля Станислава Лещинского, тестя своего предка. Тот тоже решал в свое время украинскую проблему, но выбрал в союзники шведского короля Карла XII и, соответственно, поссорился с Россий. Результат известен – потеря короны и бегство. Хорошо еще удалось выдать дочь, Марию, за Людовика XV. Это семейная история и многовековой опыт. Он и говорит с нами устами его сегодняшнего представителя.

А вот, что заявили буквально на днях, в прошлую пятницу, по поводу все той же украинской проблематики члены Палаты лордов британского Парламента, палаты, специально созданной для максимально возможной компенсации вышеназванного главного порока демократии: «Комитет полагает, что Евросоюз и, следовательно, Великобритания, виноваты в том, что они вступили в этот кризис, не отдавая себе отчета, подобно сомнамбулам», — заявил глава комитета палаты лордов британского парламента по делам ЕС лорд Кристофер Тагендхэт.
Члены палаты сделали вывод в специально распространенном докладе, что европейские политики, начиная с Украиной переговоры о подписании соглашения об ассоциации, не смогли понять глубину отрицательного отношения России к этому процессу.

Вот, кстати, ссылка на источник – http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/1780827

Британские лорды весьма аристократичны не только в своих оценках, но и в выражения. Вот как, к примеру, звучит в устах лорда Тагендхэта обвинение европейских политиков в идиотизме: «Недостаток сильных аналитических ресурсов, как в Соединенном Королевстве, так и в ЕС, фактически привел к катастрофическому непониманию настроения накануне кризиса».
Причем, по мнению Палаты лордов, количественное умножение идиотов не приближает к итоговой мудрости. «Несмотря на увеличение числа сотрудников министерства иностранных дел Великобритании, которые занимаются Россией и Украиной, мы не увидели признаков того, что это усиление является частью долгосрочного восстановления глубокого понимания политического и местного контекста в России и в регионе», - говорится в докладе комитета Палаты лордов.

Что тут добавить? Учите историю, господа. Это поможет вам избежать фатальных ошибок, управляя судьбами миллионов.

Приведу напоследок один характерный исторический пример. После внезапной гибели в 1864 году наследника российского престола Николая Александровича его младший брат, Александр, был провозглашен наследником-цесаревичем. Никто не ожидал подобного поворота событий, сам Александр, получивший классическое военное образование и успешно делавший военную карьеру, ни сном ни духом не помышлял об императорской короне. Но что делать… И для него был организован дополнительный двухлетний курс обучения, необходимого для управления государством. Какой курс, спросите вы? Два года ему ежедневно читал лекции по истории великий историк Сергей Соловьев. Ну и Константин Победоносцев в систематической форме обучал его тонкостям права. И все. А какой император получился – Александр Третий!

Такие дела.