Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ




Не так давно, хотя уже целый месяц тому назад (время нынче бежит как-то уж очень стремительно, ой не к добру это!..), благодаря публикации Виктора Мазина в 28-й «Лаканалии» – «Дело “Бессознательное в советском Тбилиси”» – вспомнили мы о приближающемся юбилее тбилисского Конгресса 1979-го года. Конгресса, который продемонстрировал исследовательский и концептуальный потенциал того, что мы ныне со смесью жалости и пренебрежения называем «латентным периодом» развития отечественного психоанализа. В октябре 1979-го вдруг оказалось, что в СССР сотни психофизиологов изучают и описывают динамику «бессознательного психического», сотни психологов (особенно – из тбилисской «школы установки» Узнадзе) обобщают и систематизируют эти исследования, а сотни философов, психолигнвистов, семиологов и культурологов эти обобщения осмысляют и вводят в контекст мировой психоаналитической мысли. Оказалось, что в СССР тысячи людей в десятках академических и прикладных институтах занимались изучением природы и динамики «бессознательного психического» (а это и есть психоанализ в его фрейдовском понимании). Но занимались в «тишине и тайне», даже не мечтая о практическом приложении (социокультурном или же терапевтическом) нарабатываемого ими массива «знания о Бессознательном».
В октябре этого года мы будем праздновать 40-летний юбилей этого смотра сил советских достижений в области изучения и понимания неосознаваемых психических процессов, текстуально запечатленного в знаменитом четырехтомнике «Бессознательное»). И будем иметь повод вспомнить о том наследии, к освоению которого мы так до сих пор толком и не приступили. Выскажется осенью по этому поводу и «Психоаналитический Летописец».

А сегодня я хочу напомнить вам о том, что в нынешнем году нас ожидает еще один – гораздо более близкий по времени – психоаналитический юбилей. Я обнаружил его практически случайно, разыскав на полках своей библиотеки советскую еще книгу, сборник статей под названием «Власть. Очерки современной политической философии Запада». Я планировал немного рассказать об этой книге участникам своего вебинара по психоанализу власти и управления, который начинается через неделю, но, взяв ее в руки, многое вспомнил и о многом задумался.
И сегодня решил поделиться с вами некоторыми их этих мыслей и этих воспоминаний.

Эта странная по советским временам (подробнее об этой странности – чуть позже) книга вышла в свет в издательстве «Наука» в мае 1989 года. И стала, как я полагаю, первой в СССР книгой, посвященной современным концепциям и технологиям прикладного психоанализа в его классическом понимании, психоанализа как теории и практики социокультурной трансформации общества, как набора методик эффективной управленческой коммуникации (с собой, с другим, с группами и массами людей).
И вот я подумал удивленно – а что это было? Как такое вообще в СССР стало возможным?
Ведь редактором, автором предисловия и раздела под названием «Усмирение власти» (!) в этом академическом сборнике был Владимир Власович Мшвениерадзе – профессор, член-корреспондент Академии Наук СССР, руководитель Лаборатории философских проблем политики Института философии АН СССР, председатель Научного совета АН СССР по проблемам философии, культуры и современных идеологических течений.  На такие командные должности в условиях идеологической войны случайных людей не ставят. Одни названия его монографий говорят сами за себя: «Антикоммунизм – оружие обреченных», «Антикоммунизм – идеология и политика империализма», «Актуальные проблемы борьбы с антикоммунизмом», и т.п.). И вдруг…
В своем тексте «Размышления о власти», обозначенном в книге ремаркой – «вместо введения»), Мшвениерадзе, что даже не сразу бросается в глаза, в контексте привычных цитат из Энгельса и Ленина, ссылок на материалы Апрельского пленума ЦК КПСС, и решения XIX всесоюзной партийной конференции предлагает особую интерпретацию популярной в годы перестройки идеи об идеологической конвергенции под эгидой «общечеловеческих ценностей».
Вот отрывок из этого введения: «Если определять сущность человека лишь как сово­купность общественных отношений, то весьма трудно по­нять, почему бывают так схожи люди, живущие в разных, подчас противоположных социальных системах, и почему существуют общечеловеческие идеалы и ценности, разделяемые всеми людьми на планете, и как может сущест­вовать единая наука психология, изучающая ощущения, восприятия, представления, образы и установки, чувства и эмоции человека независимо от того, совокупность каких общественных отношений его сущность выражает. Именно человек, т. е. каждый отдельный индивидуум, предоставляемые ему условия для всестороннего самораз­вития, совершенствования, свободы и счастья, является высшим критерием демократичности общественного строя, рациональности и справедливости существующих в нем властных отношений…».
В этом отрывке стоит особо отметить это «лишь», выделенное курсивом и представляющее собой некий привычный реверанс в сторону марксизма, а также – весьма смелое даже по тем временам утверждение о примате критериев саморазвития, свободы и счастья отдельного человека при оценке системы властных отношений. Запомним это – мы к этой теме еще вернемся.
А для разработки и внедрения нового типа властных отношений, мотивационно смещаемых на уровень социального чувства индивида и его удовлетворенности социумом, авторами сборника (сегодня их имена известны всем -  Н.Автономова, В.Подорога, М.Рыклин, Л.Ионин и др.) были предложены самые актуальные на тот период психоаналитические концепции.
Стержневая для книги статья Наталии Сергеевны Автономовой «Власть в психоанализе и психоанализ власти» содержала не только концептуальный разбор концепции власти и подвластности у Фрейда и Лакана, но и анализ динамики социальных практик, организуемых под эгидой психоаналитических концепций контркультуры (в основном – во Франции).
Валерий Подорога в тексте «Власть и познание (археологический поиск М.Фуко)» сделал почти невозможное – представил полный аналитический обзор всех основных работ Мишеля Фуко, посвященных «археологии власти» и теории «дисциплинарный пространств».
Леонид Ионин (ныне – декан факультета прикладной политологии «Вышки») в написанном им разделе «Масса и власть» рассматривает не только ныне классическую, а СССР тогда еще малоизвестную, политическую антропологию Элиаса Канетти, но и в сжатом виде излагает всю концепцию массообразования – от Лебона, Тарда, Ницше, через Фрейда и Ортегу-и-Гассета, до Канетти и его последователей.
Михаил Рыклин, известный ныне культуролог, переводчик Леви-Стросса, Делеза и Гваттари,  текстом «Власть и политика литературы (политическая семиология Р.Барта)» внес в сборник достижения постструктуралистских и семиотических моделей власти.
И это – только часть второго раздела… А в первом были объединены тексты, раскрывающие особенности англо-американских моделей политического управления. Начинался же этот первый раздел статьей Игоря Кравченко «Власть и общество», где на простых примерах пояснялась природа политического как договорного отношения власти и общества, как формы его, этого общества, самоорганизации. Для советского дискурса все это было не просто необычно – а совершенно немыслимо…
И это немыслимое издавалось не для спецхранов и не для служебного пользования. Отнюдь – обычная книга, предназначенная для обществоведов и изданная обычным для подобного рода научной литературы тиражом – около 7000 экземпляров.

Что же это и вправду было? Случайная промашка цензуры? Смелая акция диссидентствующих интеллектуалов?
Отнюдь… Ведь в этом же мае 1989 года в свет были выпушены еще две книги – еще более сенсационные по своему содержанию. И выпушены не для узкого круга философов и обществоведов, а массовыми тиражами.
Это книги Зигмунда Фрейда – «Психология бессознательного» (М.: Просвещение, 1989) и «Введение в психоанализ: Лекции» (М.: Наука, 1989).
Сборник работ Фрейда «Психология бессознательного» (М., Просвещение, 1989) вышел под научной редакцией Михаила Григорьевича Ярошевского (1915-2001), известного историка психологии. Его эволюция удивительна, но скорее всего типична для советских «обществоведов»: от статьи «Кибернетика – «наука» мракобесов» (1952) до редактирования в начале 90-х сборников «Репрессированная наука», от яростной борьбы на идеологическом фронте с врагами марксизма-ленинизма (в число которые неизменно входил «фрейдизм») до предсмертной эмиграции в Соединенные Штаты. И от резкого осуждения «фрейдизма» как «одной из наиболее враждебных форм буржуазной идеологии» в начале 60-х, через компромиссную формулировку в книга «Психология XX века» (1974), которой начиналась глава «Фрейдизм и категория мотивации» («Ни одно психологическое учение не вызывало столь резких расхождений в оценках, столь ожесточенных споров, как учение Зигмунда Фрейда…»), до предисловия к упомянутому сборнику 1989 года, которое было озаглавлено весьма пафосно – «Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека». А в тексте этого предисловия, к которому с сводилась вся «научная редакция» данного сборника, составленного из текстов Фрейда из «Библиотеки И.Ермакова», есть и такой вот полуизвинительный пассаж: «… с середины 20-х годов, труды Фрейда больше не издавались. В существо его теории и методов перестали вникать…   Сам Фрейд признавал, что есть проблемы, до которых «нельзя долететь, но надо дойти хромая, и в этих случаях не грех хромать». Немало таких проблем он впервые увидел, вызвав к ним обостренный интерес ученого мира…».
Что ж – будем считать, что к 1989 году мы «дохромали» до того, чтобы в издательстве «Просвещение» тиражом почти треть миллиона (ныне это – фантастика!) вышла книга, начинающаяся текстами «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и «Три очерка по теории сексуальности». Это как бы по профилю издательства – для родителей и педагогов. Ну а дальше – для всех интересующихся: «Психопатология обыденной жизни», «О сновидении», «По ту сторону…», «Я и Оно»… А к предисловию «научного редактора» было незаметно прибавлено еще и предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия», написанное Львом Выготским и Александром Лурией, содержание которого показывало читателю, что «хромаем» мы явно по кругу, что на самом деле мы снова вернулись к очередной попытке интегрировать фрейдовское учение и основанные на нем психотехнологии в контекст отечественной науки и психо-социальной практики: «Шум, поднятый вокруг нового учения, постепенно улегся. Ныне всякая новая работа по психоанализу не встречает такого враждеб­ного приема. Мировое признание если не вполне, то отчасти сме­нило прежнюю травлю, и вокруг нового учения создалась атмосфера напряженного интереса, глубокого внимания и пристального любо­пытства, в котором не могут отказать ему даже его принципиальные враги. Психоанализ давно перестал быть только одним из методов психотерапии, но разросся в ряд первостепенных проблем общей пси­хологии и биологии, истории культуры и всех так называемых «наук о духе». В частности, у нас в России фрейдизм пользуется исключитель­ным вниманием не только в научных кругах, но и у широкого чи­тателя…».

Фрейдовские же «Лекции по введению в психоанализ, изданные в серии «Памятники истории науки» и предназначенные советским психологам, философам, социологам и медикам, были вообще избавлены от редакторского предисловия. В качестве такового был приведены краткие авторские предуведомления самого Зигмунда Фрейда 1917-го и 1932-го годов по поводу стилистических особенностей данной публикации.
Гораздо важнее было другое – наряду со все тем же М.Г.Ярошевским ответственным редактором данной книги был обозначен академик И.Т.Фролов, на 1989 год – главный редактор газеты «Правда», член Политбюро ЦК КПСС и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам идеологии.
В обязательное же на тот период «критическое» послесловие к «Лекциям…» – «Фрейд и проблемы психической регуляции поведения человека» – его авторы, Ф.Б.Бассин и М.Г.Ярошевский включили в буквальном смысле забавный раздел «О причинах парадоксальной «жизнеспособности» психоанализа», в котором с нескрываемой симпатией попытались объяснить небывалую «сопротивляемость» психоанализа «такой резкой и никогда не прекращающейся критике, как со стороны тех, кто идеи этого направления в той или иной степени признавал, так и тем более со стороны тех, кто эти идеи отвергал». Если интересно как они объясняли «парадоксальную жизнеспособность системы, которая сама по себе… обрисовывается как крайне неустойчивая», то почитайте это послесловие. Оно интересно как памятник времени, как своего рода «гамлетовское удивление» тому, что мертв в итоге ты, а не неоднократно захороненный тобою Йорик… Который, как раз, снова живее всех живых.

При чем же тут юбилей и 30-летие чего же мы собираемся праздновать в мае нынешнего года?
Ведь все, написанное выше, может быть воспринято как простое библиографическое описание, не требующее особого осмысления. Ну вышли в 1989 году в свет несколько книг… В 1990 к ним прибавился «тбилисский сине-зеленый двухтомник» - «Я и Оно», растиражировавший в количестве 140 000 экземпляров уже весь базовый набор фрейдовской классики, включая в дополнение к уже переизданному годом ранее «Остроумие…», «Очерк истории психоаналитического движения», «Тотем и табу» и «Массовую психологию…». А в 1991-м одновременно в Киеве и в Ереване был опубликован репринт когановского перевода «Толкования сновидений». Ну вышли и вышли…
Эти книги легко заметить на книжной полке любого психоаналитика. Они распухли от закладок, их страница испещрены подчеркиваниями и заметками (у меня чаще всего – вопросами и NB-шками). Все мы, вошедшие в психоанализ под шелест страниц этих книг, этими же книгами пичкали и своих питомцев (несколько десятков экземпляров тбилисского двухтомника составили тогда весь фонд библиотеки Института медико-психологических проблем – будущего ВЕИПа). Еще даже Гринсон не был издан, хотя был уже переведен и первые доморощенные «клиницисты» пересказывали на семинарах «Практику и технику психоанализа» по бледным ксерокопиям машинописного текста и даже пытались практиковать на его основе. У нас даже не было еще своей печатной истории и Александр Эткинд нудно и без выражения зачитывал слушателям поглавно то, что скоро стане его блестящим «Эросом невозможного».

Но это все будет позже. А в мае 1989 года всем нам – и «обществоведам», и профессионалам-управленцам, и «широкой читательской публике», и отсутствующим пока, но уже вибрирующим на низком старте будущим психоаналитикам – был дан четкий и внятный сигнал: психоанализ должен быть выпущен из спецхранов, ему следует выйти из своего латентного прозябания, напитаться энергией желания и стать снова, как в уже далеких 20-х годах, основой для осмысления происходящего в людях и в обществе. А возможно, что и для преобразования жизни людей и общества.
Май 1989 года – это дата рождения того этапа имплантации психоанализа в интеллектуальный дискурс, в социокультурную и клиническую практику (в России – уже третьего по счету), на протяжении которого мы с вами его в себя вобрали, преобразовали себя под его влиянием и стали его деятельными носителями. Причем рождения не естественного, а искусственно простимулированного.
Это мы и будем праздновать в скором времени. Праздновать и подводить итоги сделанному и не сделанному. Ведь 30 лет – срок немалый, за эти годы выросло уже целое поколение «третьеэтапников», сформировавших свое понимание психоанализа в себе и себя в психоанализе, обозначившее для психоанализа определенную социальную нишу, обустроившее ее и наполнившее ее своей профессиональной активностью.

Осталось только понять – а насколько происходящее в отечественном психоанализе соответствует изначальному импульсу, пробудившему его снова к активной жизни.
О каком и чьем желании я тут писал, когда говорил о выходе психоанализа из «латентного прозябания»? Каков был запрос на его реанимацию и от кого он поступил? Как мы с вами отреагировали на этот запрос и правильно ли его поняли?
Все все эти книги, о внезапном выходе в свет который я тут написал, готовились загодя, в режиме мечты и без реальных перспектив на опубликование. Сборник «Власть» формировался с начала 80-х, сборник «Психология бессознательного» - с 1986 года, фрейдовские «Лекции…» переводились и редактировались много лет практически тайком по инициативе академиков П.Л.Капицы и Б.М.Кедрова, к моменту опубликования книги уже пять лет как ушедших из жизни.
И появились они на свет одновременно и далеко не случайно, появились по воле конкретных людей и в определенном контексте.
Появились по воле ведущих партийных идеологов. И появились в контексте повторения ситуации «выбора веры» 1924 года. Победившая тогда всех своих конкурентов, включая весьма авторитетный «фрейдизм», за которым стоял властный ресурс Троцкого и интеллектуальный потенциал целой когорты выдающихся интеллектуалов (среди которых особо выделялись М.Бахтин, Л.Выготский, И.Ермаков, А.Лурия), сталинская идеология «ленинизма», позднее трансформированная в «марксизм-ленинизм», в конце 80-х хирела и умирала. Власть утекала из рук тогдашнего «перестроечного» руководства страны. И дело было не в ценах на нефть, не в товарном дефиците и даже не в конфликтах правящих элит. Проблема была в смерти идеологии, т.е. в потере веры, вне поддержки которой все теряло свою ценность и не заслуживало более жертвенной защиты. Как в сказке о «волшебнике» Гудвине, который поголовным ношением очков с зелеными стеклами превращал стекло в изумруды. Но если очки ломаются и спадают, то все – иллюзия рушится, все ценное обесценивается, все вечное становится хрупким и тленным. И на место веры встают презрение и равнодушие. Крах веры в примат социального над индивидуальным, в перспективу коммунистического идеала смещал локализацию Я в сферу персонального жизненного круга, формируя новую реальность и новую мотивацию.
В сборнике «Власть» наиболее информированные советские интеллектуалы как раз и рассказали правящей элите о том, где искать новые идеи для управления массами, показали направление для формирования новой идеологии. Влиятельнейший Иван Фролов, напоминаю – помощник Горбачева по идеологии, полагал, что синтез гуманистической романтики раннего Маркса (его «теории отчуждения») с левым французским гуманизмом на платформе обновленного и осовремененного «фрейдизма» способен породить новую идеологию, своего рода адаптированный к советским реалиям «фрейдо-марксизм».
Именно для этой задачи психоанализ, как своего рода Змей-искуситель, надежно закованный в цепи и запертый в подземелье, был снова выпущен на свободу. И ему снова было разрешено проникать в души людей и в целевом порядке их переформатировать.
Почему – теперь понятно. А вот – зачем? Какова была цель этого переформатирования.
Это тоже не бином Ньютона. Целью было создание на платформе «фрейдо-марксизма» (наиболее четко выражаемой в книгах столь популярного в эпоху «перестройки» Эриха Фромма) нового типа идеологии, центр персонального подключения к которой смещался бы с социального уровня на индивидуальный. Альтернативой подобного рода смешения идеологического фокуса были бы (да и стали в реальности) выход на поверхность демонов конфронтационной групповой идентичности (прежде всего – националистических) и начало всеобщей «войны всех против всех».

Запрос был ясен, поступивший от властей сигнал был однозначно понят всеми нами, кто вошел в «психоаналитический проект» именно тогда – в конце 80-х.
Ну а как все это выглядело в реальности и почему реализовалось в совершенно ином, даже не предполагавшемся перестроечными инициаторами «возрождения» психоанализа виде, об этом я расскажу завтра, во второй части этого материала.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

О ЖИЗНИ, О СМЕРТИ И О СОБАКАХ. 70-ЛЕТНИЙ ФРЕЙД – ОТРЫВКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ…



Несколько лет назад в книге «Psychoanalysis and the Future», мемориальном сборнике материалов, посвященных жизни и учению Зигмунда Фрейда, изданном еще в далеком 1957 году под редакцией Теодора Райка, обнаружил я неизвестное мне ранее интервью, данное Фрейдом летом 1926 года.
Интервьюером был американец Георг Вирек (1884-1962) – сам по себе занимательный персонаж, внук германского кайзера, сын социалиста - сподвижника Маркса и Энгельса, поэт и романист, издатель и публицист, политтехнолог и пиарщик, германофил и пронацистский пропагандист, психоаналитик-любитель. Близкий друг Генри Форда, Николая Тесла и Алистера Кроули. Но прежде всего, как сказали бы ныне – «интервьер Випов». У него было чутье на людей, судьбы которых влияли на судьбу человечества (так свое знаменитое интервью с Адольфом Гитлером - «Когда я встану во главе Германии» - он сделал еще в 1923 году, опубликовав его в июле 1932-го). Ему открывали двери и душу политики и военные (Клемансо, Муссолини, Гинденбург, даже бывший кайзер Вильгельм II, кузен Вирека), писатели и ученые (Шоу, Барбюс, Шницлер, Шпенглер, Эйнштейн, и многие другие). Интервью, взятое им у Фрейда, стало одним из последних в этой серии бесед, которую в 1930 году он свел в единую книгу – «Проблески Великого» (“Glimpses of the Great”).
Еще одной страстью Вирека была популяризация новейших научных открытий. Помимо теории относительности Эйнштейна и системы омоложения Штейнаха (о которой он даже написал отдельную книгу – «Rejuvenation: How Steinach Makes People Young», NY, 1923), в фокус его внимания как раз и попал и психоанализ Зигмунда Фрейда, которым он всерьез интересовался.

Но речь тут не о Виреке, а о Фрейде и его мыслях, выраженных им в беседе с интервьюером.
Я сразу же перевел это интервью, хотел было ознакомить с ним российских коллег, но по возвращению в Россию обнаружил, что оно уже издано по-русски в 2013 году в приложении к роману Вирека «Дом вампира» и потому общедоступно. Засунул я тогда свой перевод, условно говоря, в ящик стола, довольствуясь той радостью, которую мне доставила сама работа над ним.
Но вот вчера получил я из лондонского Дома-музея Зигмунда Фрейда несколько редких его фотографий, среди которых было фото как раз лета 1926 года, лета его 70-летия. И мне снова захотелось вернуться к данному им тогда интервью, проиллюстрировав его этим портретом.

Само интервью чрезвычайно объемно – собеседники общались целый день, до позднего вечера. Поэтому приведу из своего перевода этой беседы лишь несколько наиболее поразивших меня отрывков:

О ТЯГОТАХ И РАДОСТЯХ ЖИЗНИ

«… Возможно, что боги все же добры к нам, - продолжил отец психоанализа, - делая нашу жизнь с возрастом все более неприятной. В конце концов смерть может оказаться менее ужасной, чем те многообразные жизненные тяготы, которые мы выносим».
Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел.
 «А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям.
И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. Я даже встретил пару людей, которые почти-что понимали меня. О чем еще я могу просить?».

О СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ

G.V.: Бернард Шоу провозгласил наш век слишком коротким. Он полагает, что человек способен продлить диапазон своей жизни, если он того пожелает, путем волевого воздействия на эволюционные механизмы. Человечество, по его мнению, способно возродить долговечность патриархов.

Z.F.: Вполне возможно, что смерть как таковая может и не быть биологической необходимостью. Может быть мы умираем потому, что хотим умереть.
Как любовь и ненависть к одному и тому же человеку могут присутствовать в нашей душе одновременно, так и стремление к самоуничтожению в течение всей нашей жизни амбивалентно сочетается с стремлением к самосохранению.
Как растянутая резиновая лента стремится восстановить свою изначальную форму, так и все живое, сознательно или же неосознаваемо, жаждет восстановления полного и абсолютного покоя неорганического существования. Желание смерти и желание жизни обитают бок о бок внутри каждого из нас.
Смерть – это напарница Любви. Вместе они правят миром. Это главная мысль моей книги «По ту сторону принципа удовольствия». С самого начала психоанализ утверждал, что в основе всего лежит Любовь. Сегодня же мы знаем, что Смерть столь же важна.
С биологической точки зрения всякое живое существо, как бы сильно жизнь в нем не пылала, стремится к Нирване, к прерыванию «жизненной лихорадки», к возвращению в «лоно Авраамово».  Это желание может быть замаскировано теми или иными обстоятельствами. И все же конечной целью жизни является ее прекращение!

G.V.: Это же философия саморазрушения, которая оправдывает самоуничтожение! Подобного рода идея, согласно теории Эдуарда фон Гартманна, приведет человечество к тотальному самоубийству.

Z.F.: Человечество в целом никогда не изберет суицида, поскольку законом его бытия предписано избегание прямых путей к цели. Жизнь обязана завершать цикл своего существования. В каждом нормальном живом существе желание жизни достаточно сильно для того, чтобы уравновешивать желание смерти, хотя в конце концов последнее оказывается сильнее.
Мы можем принять странное допущение, что Смерть приходит к нам по нашей собственной воле. И потому вполне возможно, что мы можем одолеть Смерть, но не ее пособника, таящегося в глубинах нашей души.
В этом смысле, - добавил Фрейд с улыбкой, мы вполне могли бы сказать, что любая Смерть есть замаскированное самоубийство.

О НЕМЕДИЦИНСКОМ ПСИХОАНАЛИЗЕ

Z.F.: Я пишу сейчас работу в защите «немедицинского анализа» («lay-analysis»), психоанализа, практикуемого неспециалистами (в оригинале - «laymen», т.е. «миряне» - В.М.). Врачи желают объявить незаконным любой анализ, проводимый без медицинской лицензии. История, старый плагиатор, повторяется после каждого открытия. В начале доктора встречают каждую новую истину в штыки, а потом они стремятся установить над нею свою монополию….

О САМОАНАЛИЗЕ

G.V.: А Вы когда-нибудь анализировали самого себя?

Z.F.: Безусловно. Психоаналитик обязан себя постоянно анализировать. Анализируя себя, мы улучшаем способность анализировать других.
Любой психоаналитик подобен «козлу отпущения» у евреев. Люди загружают его своими грехами. И он должен постоянно оттачивать свое мастерство, чтобы освобождаться от сброшенного на него бремени….

О ПОПУЛЯРНОСТИ ПСИХОАНАЛИЗА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Z.F.: … Я опасаюсь своей популярности в Соединенных Штатах. Ведь американский интерес к психоанализу не очень глубок.
Широкая популяризация приводит к поверхностному принятию без серьезной исследовательской работы. Люди лишь повторяют определенные фразы, которые слышат в театре или читают в прессе. Им кажется, что они понимают психоанализ, поскольку они могут бессмысленно повторять его «словечки» (в оригинале – «patter», т.е. «жаргон», «условный язык» - В.М.). Я предпочитаю более интенсивное изучение психоанализа, проводимое в европейских центрах.
Америка была первой страной, которая признала меня официально. Университет Кларка удостоил меня почетной степени в то самое время, когда в Европе я все еще подвергался остракизму. И, несмотря ни на что, Америка имеет определенное количество достижений в области изучения психоанализа.  
Американцы сильны в обобщениях, но они редко способны к творческому мышлению. Кроме того, медицинское сообщество в Соединенных Штатах, как, впрочем, и в Австрии, пытается монополизировать психоанализ.  А оставить психоанализ исключительно в руках врачей было бы фатально для его развития. Медицинское образование для психоаналитика дает ему некое преимущество, но зачастую является и определенной помехой. Помехой оно является потому, что принятые в нем научные установки слишком глубоко внедряются в психику студентов.

И МОЙ ЛЮБИМЫЙ ОТРЫВОК – О СОБАКАХ

G.V.: А вот мне интересно», не были бы мы гораздо счастливее, если бы поменьше знали о тех процессах, которые формируют наши мысли и эмоции? Психоанализ отнимает у жизни ее очарование, сводя каждое чувство к изначальной совокупности комплексов. Да и какую радость нам может принести открытие того обстоятельства, что в сердце каждого из нас таятся дикарь, преступник и животное?

Z.F.: А что Вы имеете против животных? Для меня общение с животными безмерно предпочтительнее общению с людьми.

G.V.: Почему?

Z.F.: Потому что они ничего не усложняют. Они не страдают от разделения личности, от дезинтеграции Эго, порождаемых стремлением человека адаптироваться к стандартам цивилизации. Стандартам слишком высоким для его умственного и телесного аппарата.
 Дикарь жесток, как и зверь, но ему недостает злобной подлости цивилизованного человека.
Эта подлость выступает местью человека обществу за те ограничения, которые оно на него налагает. Эта мстительность воодушевляет нас всех – от общественного деятеля до простого хлопотуна. Дикарь может отрубить вам голову, от может мучить вас или даже съесть, но он избавит вас от тех непрерывных булавочных уколов, которые порою делают жизнь в цивилизованном сообществе почти невыносимой.
Наиболее неприятные обыкновениями и чертами характера человека – такие как коварство, трусость, недостаток почтения – порождены неполнотой его приспособления к сложностям цивилизации. Все это результат конфликта между нашими инстинктами и нашей культурой.
Насколько же приятнее на этом фоне выглядят простые, непосредственные и сильные эмоции какой-либо собаки, виляющей хвостом или же лающей от недовольства!
Эмоции собаки, - задумчиво добавил Фрейд, - подобны эмоциям героев античности. Возможно именно поэтому мы неосознаваемо наделяем наших собак именами античных героев, таких как Ахилл или Гектор.

G.V.: Мою собственную собаку, добермана, зовут Аякс.

Фрейд улыбнулся.

P.S. От себя добавлю - а ведь Фрейд нечасто улыбался. А точнее – всего лишь при трех обстоятельствах. Но об этом я напишу подробнее как-нибудь в другой раз.
А эту публикацию завершу финальными словами Георга Вирека, которыми он резюмирует интервью с тем, кого он назвал "Колумбом бессознательного", разгадавшим загадку Сфинкс:
«Подобно Эдипу, Фрейд излишне пристально вгляделся в глаза Сфинкс. Это чудовище загадывает свою загадку каждому путнику. Тех, кто не знает ответа, она безжалостно убивает, хватая и швыряя со скалы. И все же – возможно она гораздо милосерднее к тем, кого уничтожает, чем к тем, кто разгадывает ее секрет».

Такие дела…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

РУССКИЙ ДУХ – НЕБОЛЬШОЕ ДОПОЛНЕНИЕ «С ДУШКОМ»

Русский дух

Вчера я выложил в своем ЖЖ материал о природе традиционной российской ментальности, о «вонючей» природе которой завил на днях в интервью польскому еженедельнику Виктор Ерофеев.
Этот материал о «русском духе», подкрепленный рядом исторических аналогий, позволил, как мне представляется, объяснить ряд закономерностей в динамике российской истории и дать определенный прогноз на ближайшее будущее России.

Но это было вчера. А сегодня я подумал – а что кривить душой и умалчивать о вещах очевидных, но не принятых к проговариванию в открытой печати? Я не печатный орган и не должностное лицо, не проплаченный аналитик (увы!) и не тенденциозный фанатик (надеюсь!). Мне-то чего вилять и умалчивать истину? Сказал «А» - произноси и все остальные буквы алфавита?
Итак – о «русском» духе я уже рассказал много и подробно, но осталось недосказанным то, что можно назвать «душком» российской архаической ментальности.
Что я имею в виду?
Прежде всего – реальные цели российской имперской экспансии как неодолимого влечения, своего рода объединительного Эроса, которое играет в глубинах психики культурных сообществ не менее значимую роль, чем в бессознательном индивида (если вообще можно говорить о существовании последнего; я лично считаю, что бессознательное индивида – это и есть канал его подключенности к архаическому наследию коллективной психики).
И это архаический Эрос, как мы помним из классической книги, нейтрален, а в условиях сопротивления его воле – даже прямо враждебен, по отношению к текущим интересам и конъюнктурным целям своего носителя, будь то человек или же целый народ. Цель Эроса проста – обеспечить выживание рода за счет принудительного следования наследственным программам. А главными задачами по достижению этой цели являются ментальное объединение людей (массообразование) и аффективное подкрепление их «правильных», т.е. соответствующих коллективным архетипам, массовых реакций.

К чему вся эта заумь? Просто мне хотелось подстраховаться перед началом изложения весьма неприятных и спорных мыслей. Неприятных даже для меня самого и спорных в силу того, что никто из вас, мои читатели, с ними не согласится по определению. Ибо, как только мы все с ними согласимся, тут как раз и начнется то самое неприятное, чего нам всем по отдельности так хочется избежать.

Вернемся же к «архаической российской ментальности XVII века», столь вонючей для российской «колониальной элиты». Чем же она пахнет? Ответ прост – она пахнет порохом и кровью, гарью пожарищ, страхом и ненавистью, т.е. всем тем, что мы уже с полгода как видим ежедневно на экранах наших телевизоров.
«Синдром 12-го года» уже самозапустился и вовсю действует. …

Давайте рассуждать хладнокровно. Как говорится – ничего личного, просто логика истории.
При всех без исключения инфицированных извне приступах «реанимации варяжского мифа», т.е. подающих на конец каждого столетия проектах построения «новой Гардарики» как органичного вхождения России в Европу в качестве неотъемлемой части последней, наблюдались следующие повторяющиеся и взаимосвязанные процессы:
1) ограничение поля имперской экспансии зоной «Гардарики», т.е. управляемой варяжскими конунгами цепочки городов-крепостей, обеспечивающих безопасный торговый путь из «варяг в греки» и обратно. Все остальное выпадало из поля зрения и теряло ценность (отсюда – жертвенная легкость внешней политики – от вывода войск из Германии и центральной Европы до передаче Китаю спорных земель по течению Амура, не говоря уже о военных базах на Кубе, во Вьетнаме и пр.).
2) открытость России в рамках устойчивой иллюзии «части Европы» по отношению к западному влиянию и податливость к принятию ее на себя ограничительных процедур (вывод войск и закрытие военных баз; сокращение и даже ликвидация вооружений; отказ от поддержки традиционных союзников; отмена торговый пошлин; и т.п.).
3) прогрессирующий комплекс неполноценности по отношению к «цивилизованным странам», готовность учиться и подражать, производные от «комплекса Маугли», европейского ребенка, украденного и воспитанного животными, но нашедшегося и желающего снова стать человеком.
4) обостренное внимание российского общественного мнения к тем участкам «Гардарики», которые на время оказывались вне поля российской имперской власти. Просто перечислим их с севера на юг: это - Финляндия, Карелия и Ингрия, Эстония и Латвия (Ливония, позже – Эстляндия, Лифляндия и Курляндия), Белоруссия, Украина и Крым). Ну и, естественно, черноморские проливы, которые, правда, так никогда и не стали частью империи (т.е. Турция).

Легко понять, что во имя полноценной реализации всего потенциала, заложенного в первых трех пунктах данного перечня, потенциала явным образом разрушительного для традиционной имперской тенденции «российской ментальности», западные политики легко мирились с пунктом №4, по определению полагая всю «зону Гардарики» максимально преемлимой зоной российских национальных интересов. Это было установлено еще при Петре Первом и с тех пор никем и никогда не подвергалось сомнению. Это была та граница, перейти которую было просто невозможно и самые ярые враги России (тот же Черчилль, к примеру) это прекрасно понимали. А если не понимали, но горько об этом жалели, ибо уроки такого понимания всегда проходили на грани тотальных войн (пример – Карибский кризис, начавшийся с того, что США попробовали разместить свои ракетные базы в Турции).

Отсюда простой вывод: если ведущие политики Запада решили в ходе очередного приступа «комплекса Гардарики» нарушить традиционные предписания обращения с больной, но потенциально могучей империей (вступление в НАТО Эстонии и Латвии, деструктивная активность на Украине), то ее выздоровления уже никто не ожидал. Как говорится: «сказал доктор – в морг, значит в морг!». Проанализированный нами вчера цикличный механизм пульсирующего развития Российской Империи был негласно объявлен остановившемся.
Но пациент выжил и начинает выходить из искусственной комы, где он витал в блаженных снах о славном варяжском прошлом. Он очнулся от боли, когда от его тела попытались оторвать его фантомное туловище – Киевскую Русь и когда, еще в бреду, он вообразил себе военно-морскую базу НАТО в Крыму.
Вместо того, чтобы его срочно успокоить и вернуть в мир прозападных иллюзий, т.е. вернуть на место санитара Януковича и снова запеть колыбельную песню о братстве трех русских народов, его начали буквально прижигать в самом болезненном месте и, к тому же, добавили еще два болезненных укола (ввели войска на территорию Эстонии и Латвии, чего ранее делать не решались). К тому же больного еще и перестали кормить. Он просто обязан либо сдохнуть, либо – снова впасть в блаженную кому бредовых иллюзий (и тогда его снова подключат к аппаратуре жизнеобеспечения).
Это была ошибка, о которой в один голос кричат все более или менее знакомые с историей и еще помнящие страх перед «русским медведем» старики-советологи Европы и Америки.
Результат этой ошибки мы видим воочию – больной встал с кровати и начал потихоньку активничать (прямо как былинный Илья Муромец).
Больной еще бредит и не до конца отбросил симптоматику «комплекса Гардарики». Иначе бы в недавнем послании Путина Федеральному собранию сакральность Крыма для каждого русского человека обосновывалась бы не крещением княгини Ольги, а горечью поражения в Крымской войне.

Но процесс пошел и выздоровление близко. Что это означает в плоскости реальной политики, прежде всего – внешней?
Прежде всего центробежные процессы объединят Россию с искусственным образом отсеченными от нее органическими ее частями, т.е. с Украиной, Белоруссией и Казахстаном. В какой форме – неважно, но это просто будет, без вариантов. Если при этом отдельные регионы Украины и Белоруссии изберут прозападную ориентацию (самостоятельную или же в составе восточно-европейских государств), то это их проблема. О сути проблемы см. следующий абзац.
Идем далее. Традиционная российская имперская экспансия всегда была направлена против трех государств, воспринимаемых как враги православия и угнетатели захваченных ими русских земель. Это – Литва, Польша и Австро-Венгрия (сегодня под последней мы понимаем целую совокупность восточно-европейских стран – Чехию, Словакию, Венгрию, Румынию, Болгарию и все страны бывшей Югославской Федерации). Это все – зона национальных интересов Российской империи. Самое смешное, что все это прекрасно знают.
В частности, нынешний глава Европейского Совета, т.е. неформальный глава Евросоюза, и недавний премьер Польши Дональд Туск на прошлом саммите НАТО заявил, что решение о вступлении Польши в НАТО и размещении на ее территории сил быстрого реагирования альянса «базируется на 300-летнем опыте тщетных усилий по обеспечению безопасности и суверенитета страны». А президент Литвы, как мы видим, делает сегодня все, от нее зависящее для того, чтобы эти войска НАТО стояли и на литовской земле.

Означает ли это все неизбежность новой большой войны в середине столетия, как вроде бы следует из наших вчерашних размышлений? Не обязательно. Выход есть:
1) Признание обозначенной выше зоны национальных интересов России незыблемой и демилитаризированной. Мы все прекрасно знаем, что за этим последует – глобальные финансовые и сырьевые вливания в эти страны. Хорошего для России в этом мало, но ничего тут не поделаешь – вот такая она специфическая империя.
2) Договорной союз России с центрально-европейскими державами (прежде всего – Германией и Францией) о дружбе, ненападении и взаимовыгодном сотрудничестве. При намечающемся выходе Великобритании из Евросоюза для этих целей можно будет использовать платформу ЕС.
3) Возврат во взаимоотношениях с США к Доктрине Монро, когда-то (в 1823 году) провозглашенной самими США и официально до сих пор лежащей в основе их внешнеполитической доктрины. Вся Америка – для американцев при условии абсолютного невмешательства в дела Европейского континента.
4) Подобного же рода комплексное договорное основание, учитывающее все спорные узлы и зоны национальных интересов должно быть создано и в зоне Азиатско-Тихоокеанского региона, где интересы Российской Империи также несомненны, но не чрезмерны.

Вот и все. Ничего сложного или же противоречащего каким-либо незыблемым принципам. Было бы желание. Вы спросите – желание чего? Ответ просто – желание жить на этой прекрасной Земле…

ТУТ РУССКИЙ ДУХ, ТУТ РУСЬЮ ПАХНЕТ...

У каждого автора большого и непростого в написании текста, а вы, думаю, заметили, что иных текстов я не умею писать, периодически возникает желание сбросить на время эту лямку и немного отдохнуть.

Периодически я так и поступаю; хотел, четно говоря, поступить так и на этой неделе. Тем более, что навалились обыденные житейские дела плюс полтора десятка студентов донимают своими также непростыми дипломными проектами.

Но не судьба мне было передохнуть. И стимулом, снова загнавшим меня на эти галеры, стала на этот раз публикация уважаемого мною Виктора Ерофеева в последнем номере польского издания журнала «Newsweek», замечательно им озаглавленная: «Россию следует заморозить, чтобы она не воняла» («Rosję trzeba zamrozić, żeby nie śmierdziała»).
Уважаю же я Ерофеева как за несомненный талант, так и за предельную откровенность, с которой он излагает видение определенными кругами российской интеллектуальной элиты истории и современного состояния русского народа. Не так давно он сетовал на темноту и неблагодарность наших предков, злобно отринувших дар западной цивилизации, который несли в Россию Лжедмитрий и Наполеон Бонапарт.
В нынешней же статье, а точнее – развернутом интервью, он продвинулся еще дальше, призвав, как видно из названия, оригинальным образом покончить с «русским духом».
Вот отрывок из данного материала:
«Что воняет там сильнее всего? Менталитет, — уверенно говорит, Ерофеев. — Проблема современной России не в том, что она поддерживает плохого президента, а в том, что у нее устаревший менталитет. В российских головах ничего не изменилось с XVII века. Это не был никогда менталитет политический, он оставался, скорее, архаичным и примитивным и определенно не национальным. Происходящее в стране сейчас проистекает из этого. Запад может говорить, что Россию оккупирует ее власть, но, это российский народ, мягко говоря, со своим менталитетом оккупирует собственную страну».

И все это абсолютная правда, если не обращать внимание на оценочное уничижение родного народа этим вот «мягко говоря» и «оккупирует». Народ вновь возвращает себе собственную страну, ментальным давлением добиваясь постепенного приведения актуальной политики в соответствие со своими архаическими, но от того не менее действенными историческими мифами. Возвращает, презрев увещевания «колониальной элиты», как он в свое время поступил и с тушинскими боярами, «перелетавшими» от очередного Лжедмитрия к польским оккупантам и обратно, и с франкофилами времен наполеоновских войн, когда говорящие по-французски российские дворяне сами порою становились невольными жертвами «дубины народной войны», и с прозападными «майданщиками-декабристами», и с интернационалистами времен уничтожения России во имя идеалов «мировой революции».

За эту правду автору уже можно сказать большое спасибо… Но он на этом не останавливается и, продолжая рассуждать на тему российской ментальности и русской судьбы, произносит далее уже не столь очевидные по смыслу фразы: «Россия сейчас непредсказуема. Впервые после распада Советского Союза никто не может предугадать, что будет дальше. Путь, которым идет сейчас страна сложно назвать ведущим к цивилизации, но ведь россияне хотят просто жить, как все».
А вот это уже чистой воды вранье. Во-первых, россияне никогда не жили «как все» и, соответственно, вряд ли этого так уж и хотят. А во-вторых, ментальное расстройство, которое диагностирует у русских Виктор Ерофеев, т.е. менталитет 17-го века, начавшегося правлением Бориса Годунова, а закончившийся эпохой Петра Великого, прост в анализе и, если честно, интуитивно понятен каждому русскому человеку.

На самом деле российская история сама рассказывает о том, что было, что есть и что будет, каждому желающему увидеть предсказуемую историческую перспективу. Нужно просто открыть глава и посмотреть.
С парадоксальной точностью часового механизма российская история в начале каждого столетия демонстрирует нам очередной крах очередной попытки сломать традиционный менталитет русского народа под инокультурные стандарты. Причем крах этот наступает именно тогда, когда победа, казалось бы, уже близка и демоны евразийской имперской ментальности, носящие, как правильно подметил Ерофеев, не национальный, а архаический и примитивный, т.е. архетипический, характер, уже почти укрощены целенаправленными усилиями очередного «прозападного» лидера, сопряженными с силовым давлением извне.

Впервые динамика это устойчивого цикла запустилась, правда в облегченном, практически – тестовом, варианте, еще в начале XVI века, сразу же после кончины Ивана III Великого. В российской истории это был реально великий властитель, отказавшийся от подчинения Золотой Орде и присоединивший к Московской Руси территории Великого Новгорода, Тверского и Рязанского княжеств, а также – более трети традиционной территории русских княжеств, находившихся под властью Великого княжества Литовского (т.е. увеличивший территорию своей страны почти в пять раз!). Император Священной римской империи прислал к Ивану III посольство с радостной вестью о присвоении ему королевского ранга, на что получил гневную отповедь: Московское княжество, мол, суверенная держава и она сама определяет свой статус. Умер он в 1505 году и его наследник – великий князь Василий III – с большим трудом добился отцовского престола. Его «вокняжениию» яростно сопротивлялась «почвенническая» партия, возглавляемая вдовой его старшего брата Еленой, дочерью молдавского господаря Стефана III.
Дело в том, что в начале XVI века в России сложилась устойчивая антипольская «партия войны», антагонистичная по отношению к западному влиянию. Членами этой партии были, говоря современным языком, министр обороны (главный воевода князь Иван Патрикеев) и министр иностранных дел (глава Посольского приказа Федор Курицин) Московского княжества. Ее поддерживали авторитетные в народе церковные реформаторы («нестяжатели»), а также – союзники Москвы в борьбе за западные русские земли: отец Елены, молдавский господарь Стефан III, и крымский хан Менгли Гирей. Этот «тройственный союз» Московии, Молдовы и Крымской Орды вполне мог конкурировать по силе с польско-литовской унией, возглавляемой в тот период истории болезненным Александром Ягеллончиком, кстати – зятем Ивана III. Вот такой весьма запутанный клубок.
Распутывать его никто не стал и даже не пытался. Василий III, придя к власти в 1505 году, просто разрубил этот узел интриг и противоречий, приказав казнить всех своих политических противников, включая Елену Стефановну и ее сына. В российской политике произошел прозападный переворот, мотивированный обещанием Василию польско-литовской короны после смерти короля Александра, случившейся в 1506 году. И тогда бы вопрос о возвращении русских земель, захваченных литовцами и поляками, как бы решался сам собою – просто Великое княжество Литовское и Польское королевство становились русскими коронными землями. И великая Гардарика, как крупнейшее государство Восточной Европы, возродилась бы во всем своем былом великолепии! Ради этой перспективы Василий даже разорвал союзнические отношения с Молдавией и Крымом, практически навсегда сделав былых союзников-крымчаков врагами России.
Как оказалось, Василия III просто обманули. Новым главой Польши и Литвы стал младший брат Александра Сигизмунд Старый, который сразу же начал переговоры с императором Максимилианом о союзе против русских, отказавшись в пользу Империи ради этого союза даже от своих коронных прав на Чехию и Моравию. А сестру великого князя московского, жену умершего польского короля, сначала удерживали в Кракове в качестве заложницы, а потом и вовсе отравили.
К чести для Василия III этого было достаточно для быстрого и необратимого исчезновения его прозападных иллюзий. Уже в 1512 году он начал победоносную войну с польско-литовскими войсками, по итогам которой сумел вернуть в состав русского государства смоленские земли. Он вернул бы и Киев, но постоянные набеги бывших союзников, крымских татар, заставили его искать мира с поляками. К чести крымчаков стоит отметить, что они меняли союзников, но не врагов, и громили польско-литовские земли не реже русских.

Через сто лет вся эта история повторится уже в ином масштабе. Повторится, подвергнув риску тотального уничтожения саму суверенную государственность русского народа как таковую. И все дальнейшие все ее повторения будут неизменно иметь столь же катастрофический масштаб.
И что самое обидное – схема все та же. Прозападно настроенный претендент на московский престол (Борис Годунов) яростно борется с назначенным по завещанию умирающего царя регентским советом при наследнике Федоре Иоанновиче, последнем из Рюриковичей на московском троне. Молодой наследник не способен к самостоятельному управлению государством и за него правят четыре регента – князья Борис Бельский, Иван Мстиславский, Иван Шуйский и боярин Никита Романович Захарьин. Это цвет московской правящей элиты, великие воины, соратники Ивана Грозного по Ливонской войне, ярые враги Польши, Литвы и Швеции. Никита Захарьин, к тому же, еще и родной дядя царя Федора, брат его матери, родоначальник фамилии Романовых.
У безродного же Годунова, потомка татарского мурзы Чета, в этой игре был только один козырь – сестра Ирина, ставшая женой молодого царя и искренне им любимая. Результат известен – любовь сметает все преграды. Сначала был обвинен в измене и сослан Б. Бельский; в следующем году внезапно скончался Никита Захарьин, а престарелый князь Иван Мстиславский, глава Боярской Думы, был насильственно пострижен в монахи. Вскоре подвергся опале и герой обороны от поляков Пскова Иван Шуйский. Фактически с 1585 года, 13 из 14 лет правления Федора Иоанновича, Россией правил Борис Годунов.
А после смерти царя Федора в 1598 году решением Земского Собора Борис Годунов становится Государем всея Руси. И попадает в ту же ловушку, что и Василий III. Дочь Годунова, 17-летнюю Ксению, сватают за Максимилиана III Австрийского, младшего брата императора Священной римской империи. На момент сватовства Максимилиан – гроссмейстер Тевтонского ордена и, что гораздо более важно, избранный частью шляхты польский король, уступивший корону шведу Сигизмунду Вазе, но не терявший надежд на занятие престола (все это называлось Первой войной за польское наследство). По условиям сватовства Максимилиан должен был поселиться в России в качестве Тверского князя (на тот период это был титул наследника престола). Таким образом, как мыслил это сам Годунов, под короной его новорожденной династии в ближайшем будущем объединилась бы не только традиционная Гардарика (т.е. Московское царство и польско-литовская Речь Посполитая), но и вся Восточная Европа, подвластная императорской короне. Тем более, что император Рудольф II семьи не имел и явным образом страдал психическим расстройством.
Царь Борис повелся на провокацию и начал проводить открыто прозападную политику, приглашая на службу иностранцев, посылая своих приближенных на учебу за границу и буквально изводя традиционную «почвенническую» элиту страны (так, скажем, представителям древнейших боярских родов просто было запрещено жениться). Он даже сбрил бороду, хотя подданных пока что к этому не принуждал.
И его обманули. В последний момент царю было объявлено, что он породнится с императорской династией и даже получит статус имперского курфюрста лишь при условии сохранения женихом его веры, т.е. в перспективе – при условии объединения Московского царства и Польского королевства под властью католического монарха. Его обманули, прекрасно понимая, что этими «брачными играми» буквально затолкают Московию в непосильную для нее войну с польско-шведской династией Ваза и что никакой помощи от Империи, погрязшей в религиозных конфликтах, в этой войне ждать не приходится.
События Смутного времени всем вам хорошо известны, и я не собираюсь их пересказывать. Хочу лишь отметь то обстоятельство, что в этой истории четко и однозначно проявился столь ненавистный нашей «колониальной элите» вонючий «российский менталитет XVII века» (и не удивительно – ведь это и был XVII век!). Уже торжественное шествие к Москве войск Лжедмитрия Первого означало не верность страны принципу «царской крови» (от крови Ивана Грозного ничего хорошего ждать не приходилось), а было проявлением массового антизападного народного протеста, стершего в итоге с лица земли и династию Годуновых, и самого Гришку Отрепьева, вздумавшего в Москве разыгрывать роль европейского культуртрегера. А затем пошли волны народных восстаний, казачьих и приволжских ополчений и прочих форм прямого давления на власть, позволивших в период с 1612 по 1615 год привести политику руководства страны в соответствие с «архаической» традицией. А после возвращения из польского плена в 1619 году патриарха Филарета, ставшего соправителем своего сына Михаила Романова, традиционная политика силового давления в западном направлении для возвращения исконных русских земель и победы на традиционными врагами России стала вновь актуальной.

Следующий цикл – начала XVIII века – я как раз начал описывать в прошлом своем материале. В следующем я его продолжу, так что особо распространяться о нем не буду.
Обращу лишь ваше внимание на то обстоятельство, что прозападная ориентация молодого Петра поначалу просто зашкаливала. И он не только жесточайшим образом подавил все народные бунты и выступления, не допустив нового Смутного времени, но и выжигал каленым железом все, даже чисто бытовые, проявления «русского духа» (вплоть до смертной казни за изготовление и продажу традиционной русской одежды и обуви). Образ прорубленного Петром «окна в Европу», явно служащего целям ментального проветривания, очевидно очень нравится людям типа Виктора Ерофеева.
Но к 1712 году наступает ясно видимый перелом в сознании самого царя. И он, уже фактический хозяин Польши и северной Германии, победитель Карла XII в битве под Полтавой, после которой Швеция уже не оправилась, вдруг обнаруживает, что его просто использовали. Русский медведь сделал свое дело – Шведская империя была уничтожена на радость датчанам и британцам, а шведский ставленник на польском троне Станислав Лещинский был заменен на проимперского короля Польши – курфюрста Саксонии Августа II. И теперь, по общему мнению, Петр должен был убираться обратно в свою вонючую берлогу…
В качестве почетного приза русскому царю было дозволено женить сына на сестре жены императора Священной риской империи германского народа, а его ближайшему сподвижнику Александру Меньшикову был пожалован статус князя Священной римской империи. И всё, предполагалось, что для русских варваров и это более чем почетная награда за все их ратные труды.
Петр не сразу понял многочисленные намеки и продолжал играть в «новую Гардарику»: обустраивал невскую губу, перенеся туда столицу страны, продолжал давление на Швецию, отвоевывая у нее Выборг и юг Финляндии, ввел оккупационные войска в Эстляндию и Лифляндию, выдал дочерей и племянниц за правителей наиболее важных для контроля над всем балтийским регионом территорий – Курляндии, Мекленбурга и Голштейна. Последнее герцогство, женой правителя которого стала дочь Петра Анна и потомки которого правили Россией с 1761 по 1917 год, имело особое стратегическое значение, поскольку обеспечивало по своей территории беспрепятственный выход из Балтийского моря, минуя контролируемые датчанами проливы. Без Голштинии с ее Кильским каналом Балтийское море уподоблялось Черному, т.е. становилось закрытым водоемом для сугубо внутреннего использования.
Тогда была подключена «тяжелая артиллерия» – в войну против России вступили Османская империя и Великобритания, резко активизировали и Крымское ханство. Полуразбитую Швецию, где все сильнее ощущалось британское влияние, срочно реанимировали, помирили со всеми противниками, кроме России, и снова бросили в бой. Но преимущество Петра уже было неоспоримо, как на суше, так и на море (шведский флот был уничтожен русской гребной флотилий прямо на глазах у англичан, так и не решившихся вступить в бой). А на коллективное требование европейских держав к России: убраться из Северной Европы и даже из Прибалтики, сохранив из всех достижений лишь Санкт-Петербург, подлежащий демилитаризации, Петр ответил, что уйдет, только, если его разобьют в бою, но и при этом оставит после себя только безлюдную выжженную пустыню.
Война, к которой Русскому царству была уготована неблаговидная роль «болвана», борющегося за чужие интересы из-за собственных комплексов и бредовых фантазий, была Россией все же выиграна. Причем выиграна именно за счет того, что по ходу дела эти комплексы и фантазии сдулись, столкнувшись с реальностью.
В ответ же на имперские подачки Петр сам объявил себя императором, а свою страну – империей. Идейная и политическая идентичность России была восстановлена, но за очередной всплеск симптоматики «варяжского синдрома» пришлось заплатить потерей четверти населения страны и инерционно сохранившейся на века инокультурностью элиты.

Прошло еще сто лет. И вот уже праправнук Петра Великого в деталях воспроизводит традиционный и малорадостный сценарий. Разница только в том, что Священная римская империя германского народа умирает под ударами Наполеона, но для ее трансформации в Австро-Венгерскую империю необходима война, которая бы покончила с гегемонией постреволюционной Франции. Великобритания вести такую войну не желает, да и не может; ее удел – господство на море. Наполеон тщетно ищет союза с Россией, даже делает предложение сестре императора Александра, которого авансом не называет иначе, как братом. Континентальная блокада Британии вкупе с двусторонним контролем над германскими землями – что может быть лучше и перспективнее?! Но не тут-то было – Александр I, воспитанный на идеях и принципах европейского просвещения и отринувший, вместе с памятью об убитом отце, восприятие страны как вотчины, не готов мыслить в плоскости национальных интересов своей империи. Первым внешнеполитическим актом, подписанным Александром еще до коронации, была русско-английская конвенция, восстанавливающая дипломатические отношения между двумя странами и отменяющая решение Павла I о создании международной лиги вооруженного нейтралитета, направленной на утверждение принципа свободной морской торговли и против морской гегемонии Великобритании. Для стимулирования быстрейшего подписания Россией этой капитулянтской конвенции британский флот подверг бомбардировке Копенгаген – столицу страны, также по призыву России вступившей в эту антибританскую лигу.
Во имя наднациональных идеалов и общечеловеческих ценностей Александр I упорно жертвует десятками тысяч своих солдат на полях сражений во имя интересов Великобритании, Австрии и Пруссии и взваливает на свои плечи тяжкий груз позора Аустерлица.
А Наполеону, пожалуй впервые столкнувшемуся со столь фанатичной глупостью государственного деятеля столь высокого ранга, не остается другого выхода, как самому стать императором Запада, женившись на дочери последнего императора Священной римской империи, и объединить все имперские германские княжества в Рейнский Союз, подчинив их своей власти. Практически, к 1810 году, после свержения Габсбургов в Испании и Нидерландах и завоевания Наполеоном Италии, вся континентальная Европа впервые объединилась под властью единого монарха и единого кодекса законов. А внешнеполитическим стержнем этого единства стало коллективное противостояние Великобритании как единственному антагонисту общеевропейской интеграции.
Геополитически говоря, в тогдашней Европе в региональном масштабе обозначилось противостояние талассократии (Британия) и теллурократии (империя Наполеона), воспроизводившее на новом витке истории традиционное противостояние норманнских и готских племен. И Россия, заигравшись в очередной раз в «возрожденную Гардарику», вопреки собственным национальным интересам и не учтя печальный опыт прочих проанглийских игроков (и прежде всего – Швеции и Дании) вступила в военно-политическое противостояние с всей объединенной Европой на стороне англичан.
1812 год все расставил по своим местам. Объединенное воинство двадцати европейских народов («двадесяти языков»), среди который самыми мотивированными врагами России были, как обычно, поляки, ошиблось в оценке врага. Они шли на войну с Гардарикой, т.е. с проанглийской цивилизованной европейской державой, а столкнулись с Московской Ордой, яростной и беспощадной. Нашествие врага, впервые после Смутного времени захватившего древнюю столицу страны, преданную огню, возродило архаику российского традиционного «менталитета XVII века». Страна как бы очнулась от морока и на колоссальном патриотическом подъеме силами армии, партизан и народного ополчения просто уничтожила врага (в Россию вошла 600-тысячная армия, а вышли с Наполеоном под Березиной только 9000 человек).
От морока норманнского мифа очнулась страна, но не император. Впереди еще были великие военные победы и не менее великие дипломатические провалы, подарившие все геополитические призы за победу над Наполеоном не России, а Великобритании, Австрии и, как это ни парадоксально, Франции. Но это уже совсем другая история.

Пропустим еще сотню лет и сразу же обратим взгляд на 1912 год (вы уже, я думаю, заметили, сто именно 12-й год каждого столетия неизменно запускает шоковую коррекционную терапию российской ментальности, возвращая ее в изначальное, естественное, архаическое состояние).
Накануне очередного катаклизма в 1907 году Великобритании снова удалось за уступку чужой территории (сферой русского влияния был признан северный Иран) привлечь Россию в союз против центрально-европейских держав, т.е. сделать членом Антанты. Традиционно опасную для России тенденцию усугубили тесные родственные связи и близкая дружба российского императора и английского короля (их матери были сестрами).
А в 1912 году начались Балканские войны, в ходе которых близкие России по языку и вере народы (болгары, сербы, черногорцы и примкнувшие к ним греки), объединившиеся в Балканский Союз, попытались и смогли вернуть свои исторические территории, разгромив войска своего многолетнего угнетателя – Османской империи. Россия пыталась помочь братским народам, но ее союзники – Англия и Франция – не могли допустить даже мысли о русском влияние на Балканах и в зоне Проливов. Болгарские войска были остановлены на пороге Константинополя совместных давлением европейских держав, а на мирном Конгрессе в Лондоне было решено создать новое государство – Албанию, лишь бы территориально отрезать союзницу России – Сербию от моря. Это толкнуло сербские войска на юг, в Македонию, где они в кровавом противоборстве столкнулись с недавними союзниками болгарами и греками.
В результате Балканы превратились в «пороховую бочку Европы», которая и рванула в августе 1914 года. Россию опять стравили с центрально-европейскими державами во имя британских интересов. На этот раз к участию в глобальной войне за чужие интересы добавилась еще и разрушительная для государственности и антипатриотичная пропаганда «Превратим империалистическую войну в гражданскую!». Поражение в войне, повсеместный разгул майданных революций, всплеск национальных и региональных сепаратистских движений, гражданская война со сторонниками реставрации прозападной ориентации (за гольштейн-готторпскую династию бился Колчак, за учредилку – Деникин), оккупация войсками недавних союзников, - все это сократило территорию Империи до размеров Московского княжества времен Ивана III. Но центростремительные силы великой империи не могли не возродить ее былого величия, хотя дурно пахнущий «менталитет XVII века» протащил страну через очередной кровавый хаос Смутного времени. Все закончилось в 1927 году, после окончательного разгрома троцкистской оппозиции, ознаменовавшего начало построения квазисоциалистической евразийской империи.

И вот совсем недавно мы снова пережили этот год, на сей раз – 2012-й. В новейшей российской истории он стал четким рубежом, своего рода «рубиконом», за чертой которого остались и наивные надежды перестройки и нового мышления, и жуткие прозападные эксперименты начала 90-х, и растерянное шараханье порога тысячелетий, и короткая «перезагрузка» атлантических иллюзий. В 2012 году Владимир Путин был избран президентом уже электоратом, страдающим тем самым «вонючим менталитетом XVII века», о котором говорил в своем интервью Ерофеев.
Был избран как антагонист Запада, как проективная фигура для отыгрывания массовых архетипических имперских ожиданий и аффектов.

Все это мы имеем на сегодняшний день и умнейший, образованнейший человек, писатель, олицетворяющий для многих само понятие русского интеллектуала, говорит вдруг нам всем: «Я не могу предсказать, что будет в России дальше» …
Тоже мне – бином Ньютона! Тем более – при разговоре с поляками…

А что же всегда бывало дальше? Ведь между 12-ми годами были и иные годы, полные событиями.
И какие годы!
1550-е годы – Казань, Астрахань и начало Ливонской войны
1650-е годы – Переяславская Рада, войны с Польшей и Швецией за возврат русских земель.
1750-е годы – Семилетняя война, русские войска в Берлине.
1850-е годы – Крымская война, открытая агрессия Великобритании, Франции и Турции против России. Тягостное поражение и унизительный мир.
1940-50-е годы – 2-ая мировая война (русские войска снова в Берлине), разгром Японии и война в Корее. Вершина российского евразийства.
2050-е годы – что? Как мы видим, есть варианты.

Пять раз в ходе разыгрывания описанного нами цикла за унижениями начала века и протестным всплеском традиционной российской ментальности (назовем это, пожалуй, «синдромом 12-го года»), следовал период консолидация страны и победоносного реванша, обычно падающего на середину столетия.
Но один раз, в XIX веке, этот механизм не сработал и вместо реванша, обычно связанного с возвратом потерянного и дальнейшим продвижением по пути евразийского имперского могущества, Россия получила неожиданный и коварный удар со стороны объединенной Европы, жаждущей мести за былые поражения (Франция и Турция) и за обретение Россией собственной политической воли (Великобритания). Я имею в виду Крымскую войну 1853-56 годов, войну, сделавшую Крым символом, пробуждающим в душе каждого русского человека ощущение четкой геополитической ориентации, своего рода компаса, указующего на истинного врага. И наоборот, каждый английский школьник с детства знает наизусть поэму лорда Теннисона «Атака под Балаклавой», а знаки высшей военной награды Великобритании, вручаемой за личный героизм в бою, – Креста Виктории – с тех пор традиционно отливают исключительно из бронзы переплавленных трофейных русских орудий, захваченных в Севастополе.

В чем была причина этого «сбоя программы»? Мне кажется, что таковых причин было две:
1) Лидер страны, император Николай I, хотя и был решителен в подавлении декабрьского майдана 1825 года и в отстаивании имперских интересов на Кавказе и в Польше, все же сохранил иллюзии старшего брата и в области внешней политики был верен принципам Священного союза. Россия вела себя на внешнеполитической арене вопреки своим национальным интересам и геополитическим целям, рыцарски защищая соседние, потенциально враждебные, государства (например – Австро-Венгрию в 1848 году) вместо того, чтобы расширяться за счет их слабости, возвращая исконные земли и формируя зону национальных интересов в центральной Европе.
2) Исключительно и только в XIX веке в России сложилось общественное мнение, противостоящее власти и ориентированное на отторжение идей и идеалов имперской государственности. Лидеры общественного мнения – писатели, поэты, публицисты, университетские профессора – наперебой бравировали и своей политической оппозиционностью, и своей критичностью по отношению к «архаичной русской ментальности». И только жизненный опыт и исторические исследования позволили лучшим из них – к примеру, Пушкину или Достоевскому – принять в зрелые годы позицию охранительного патриотизма.

А вот теперь ответьте – что, по-вашему, ждет нас в 2050-х годах?
Я же считаю, что исключений в российской истории больше не будет, ведь не случайно очередной компенсаторный возврат к архаическим основам традиционной российской ментальности, как бы некоторые не воротили от нее свои носы, произошел сегодня именно по поводу Крыма. Все что происходит сейчас – это и есть Крымская война XXI века. Победа в ней откроет путь к консолидации страны в ее былом размере и величии.
А 50-е годы покажут, куда нам плыть… Было бы на чем!

Да, чуть не забыл, нужна ведь картинка!
Вот и она

Q7fVXFjDZLo

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-8

Сегодня, как и собирались, мы начнем разговор о Петре Великом. О Петре – человеке и о Петре – архетипическом образе, воплотившем в себе неуемную и невротическую энергетику талассократического имперского мифа.

Противоположный ему ордынско-евразийский миф не имеет столь четкой персонализации. В пантеоне его героев мы видим и Александра Невского, впервые поклонившегося Орде ради спасения Руси от «латинизации», и Ивана Калиту, сделавшего Москву региональным центром Золотой Орды и опорой ордынской налоговой системы (сбора ясака), и Василия II, пригласившего в Москву на поселение большое количество ордынских князей (мурз) со служилыми людьми, оделив из землей и городами (потомки этих ордынских переселенцев составили позднее цвет российской элиты, как княжеской – Голицыны, Куракины, Мещерские, Юсуповы, Урусовы, Шаховские, Ширинские-Шихматовы, Черкасские, так и служилой – Аксаковы, Апраксины, Аракчеевы, Булгаковы, Бунины, Горчаковы, Державины, Ермоловы, Карамзины, Кропоткины, Кутузовы, Милюковы, Рахманиновы, Салтыковы, Строгановы, Суворовы, Тимирязевы, Третьяковы, Тургеневы, Тютчевы, Уваровы, Ушаковы, Чаадаевы, Шереметевы, и многие-многие другие). Два знатных татарских рода – Глинские и Нарышкины – подарили России ее величайших реформаторов: Ивана Грозного и Петра Великого.
Тут мы видим, наконец, и главную фигуру евразийского ордынского мифа – Ивана Грозного, венчанием на царство заявившим о правопреемстве от Золотой Орды, начавшим собирание ордынских земель вокруг Москвы и ликвидировавшим формальную независимость Новгородской земли, как опоры водного балтийско-ганзейского проекта, альтернативного московско-ордынскому. Забавно, что венчание это было проведено т.н. «шапкой Мономаха» – головным убором золотордынских ханш, попавшем в московскую сокровищницу при женитьбе брата Ивана Калиты на сестре хана Узбека.
О фигуре Ивана Грозного я подробнее напишу позднее в серии материалом о российских генетических архетипах. А здесь хочу лишь отметить, что, при всех его несомненных жестокостях, в «грозности» он далеко уступает Петру Первому. Количество жертв репрессивных кампаний всего периода правления Ивана IV называется историками в интервале от 4 до 5 тысяч человек. По сути дела, Иван Грозный был самым милосердным из современных ему европейских монархов (к примеру, в опричном 1572 году в ходе только одной Варфоломеевской ночи в Париже были убиты десятки тысяч гугенотов). При Петре же население России сократилось на три миллиона. Не все, правда, из них были убиты, многие просто бежали от этих ужасов, чаще всего – на Дон, в Сибирь или же в Польшу. Но и умереть в России при Петре было несложно: тысячами убивали бунтующих «традиционалистов» (стрелецкий бунт, астраханский бунт, казачий булавинский бунт, крестьянские бунты против т.н. «Плаката», т.е. полного закрепощения сельского населения), убивали каждого третьего дезертира, смертью каралась даже такие «преступления» как изготовление «русских седел» или же торговля традиционной русской одеждой. Инквизиционные методы петровского «судопроизводства» приводили к тому, что только на стадии «расследования» погибала от пыток четверть всех участников «процесса»: обвиняемых, истцов и даже свидетелей. И так далее, что без толку переносить на бумагу ужасы петровской эпохи. Все равно история возвышает тех, кто патронирует ее написание.
Позднее в пантеон «евразийских героев» российской истории добавились и Борис Годунов, и Алексей Михайлович Романов, и Елизавета Петровна, и Екатерина Великая, и Николай I, и Александр III. Не говоря уже о советских вождях периода после разгрома «троцкистской оппозиции» и до начала «перестройки».
Вот как все сложно с персонификацией мифов в лагере отечественной евразийской имперской истории.

А у ее талассократической водной альтернативы в наличии не просто единый мифологический герой, а более того – единый образец для деятельного подражания и воспроизведения отработанной им технологии «вождения против ветра» страны-корабля (управления страной как навигации).

Петр Первый – колоссальная фигура российской истории и мне, как вы уже очевидно заметили, сложно решиться на восстание против мифологического героя и высказать все, что я о нем думаю. Чтобы еще немного потянуть время я, вопреки обыкновению, предваряю сегодняшний анализ эпиграфом из любимого мною Саши Черного, перекладывая на него ответственность за эмоциональное оценочное суждение, с которым предлагаю своим читателям априорно согласиться:

«Петр Великий, Петр Великий!
Ты один виновней всех:
Для чего на Север дикий
Понесло тебя на грех?

Где наше — близкое, милое, кровное?
Где наше — свое, бесконечно любовное? ...»


И еще одна предварительная реплика, на сей раз – визуальная. Это скульптурные портреты императора, установленные некогда на набережной Невы перед западным и восточным крыльями Адмиралтейства и отданные на переплавку сразу же после революции (сохранились только авторские макеты скульптора Леопольда Бернштама). Из всех питерских изображений Петра эти мне кажутся самым аллегорическими. Называются они: «Петр I спасает утопающих в Лахте в 1724 году» и «Царь-плотник». Вторая из этих скульптур была, кстати, в 1996 году восстановлена, а точнее – прислана из Нидерландов, где в Заандаме стояла ее копия.

Посмотрите на них, и вы поймете (а точнее – представите себе) весь пафос водного имперского мифа, буквально навязанного Петром Великим доставшейся ему в наследство стране.

Царь 1908-12

Молодой Петр, вернувшийся из двухлетней зарубежной стажировки, строит новую Россию как корабль, руководствуясь иноземными чертежами и невиданными инструментами, решительно орудуя топором и отсекая все лишнее, не соответствующее его замыслу. Предсмертный же подвиг Петра представлен как явление нового Мессии, могучего великана, легко идущего по поверхности бушующей водной стихии и спасающего русских людей, перенося их на выстроенный им ковчег, «землю обетованную», страну – непотопляемый корабль.
Характерен тот факт, что скульптуры созданы в 1909-10 годах по именному распоряжению и за личный счет императора Николая II, т.е. в период очередного обострения российского имперского атлантизма, как персонального (достаточно сказать, что домашним языком императора, бывшего по своей датской матери двоюродным братом короля Великобритании, был английский), так и массового. Финал известен – мировая война, триумф Великобритании и США, очередной крах Российской империи. Сам император погибнет вместе с семьей в подвале Ипатьевского дома, держа в руках недочитанный английский детективный роман. А его убийцы начнут постепенную реставрацию евразийского имперского проекта, иронично сделав символом своей революции холостой выстрел неспособного к самостоятельному плаванию корабля.

И последнее предварительное замечание. Вы ведь можете спросить – куда это меня занесло и причем тут Петр Первый? Мы ведь рассматриваем сугубо конкретный материал – символику российских денежных купюр, выпущенных в массовое обращение в 1996 году.
Вот вам ответ на данный вопрос – изображение аверса последней банкноты этой денежной серии. Подробный разбор ее еще впереди, а пока что она нужна нам просто для того, чтобы удостовериться – наше исследование возникновения и роли петровской символики в контексте российской истории ведет нас по правильному пути.

Banknote_500000_rubles_(1995)_front

Это все была преамбула. Теперь приступим к самому анализу.

В исторической литературе, былой и современной, существует неимоверное количество версий и оценок, касающихся противоречивой фигуры первого российского императора.
Для российских «западников» Петр Великий – это своего рода «икона стиля», это великая личность, поставившая сначала под сомнение, а затем, после двухлетнего заграничного путешествия, – на грань полного уничтожения всю отечественную культурно-историческую традицию во имя начатой им «евроинтеграции».

Глядя на нижеследующую картинку, демонстрирующую нам бытовую сценку времен петровского правления («Стрижка бород и укорочение кафтанов на заставе»), можно легко согласиться даже с самой экстравагантной версией, что молодого царя подменили во время его путешествия по Европе в составе Великого посольства (1697-98). Больно уж свирепо стал он искоренять обычаи родной страны, вплоть до внешнего вида своих подданных (в свое время на этом «засыпался» Лжедмитрий I, бривший бороду и использовавший вилку во время еды; в итоге оставшаяся от него горстка пепла пушечным выстрелом была отправлена обратно в западном направлении).

Борода

Хотя историческая традиция обсуждения «подмены царя», начавшаяся еще в период стрелецкого бунта, подарила нам множество интереснейших загадок (самая забавная, по моему мнению, среди них та, где указывается, со ссылкой на воспоминания современников, что до поездки за границу юный Петр страдал водобоязнью), мы не будем их обсуждать. Нас ведь интересуют не тайны реальной истории, а загадочное могущество норманнского мифа, возрожденного Петром, кем бы он ни был, практически из небытия.

Для российских же «почвенников», соответственно, Петр – воплощение Антихриста, поскольку инициированные им реформы, проведенные в стиле «ходить против ветру», стоили России на только потери четверти населения страны, но и тотального пресечения естественной динамики исторического развития, потребовавшего затем более чем столетней ее реставрации, неоднократно прерываемой рецидивами «возврата к петровскому наследию».

Петр Алексеевич Романов, как мы помним, лишь в третьем поколении представлял новую династию, сменившую на российском троне недолговечных царей Бориса Годунова, выходца из знатного татарского рода, его сына Федора, а также – Василия Шуйского, представителя младшей ветви Рюриковичей, отрекшегося в 1610 году от трона в пользу польско-шведского королевича Владислава. Романовы, выходцы из Литвы, были избраны на царство на том же основании, что и Годуновы, т.е. по причине косвенного, брачного родства с пресекшейся династией московских Рюриковичей. Первой женой Ивана Грозного и матерью последнего Рюриковича на московской троне – царя Федора Иоанновича – была двоюродная бабка новоизбранного царя Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева.

Избранию Михаила Романова на царство (1613) предшествовала беспрецедентная атака на российскую государственность (т.н. «Смутное время») со стороны шведско-польской коронной унии (польский король Сигизмунд III Ваза, сын шведского короля Юхана III, после смерти отца унаследовал и шведский трон). Данная уния резко усилила претензии Швеции на доминирование в зоне северной и восточной Европы (в частности 10 миллионов польского населения придало совершенно иной вес одному миллиону шведов). Целью поляков и шведов было воцарение на Московском престоле сына Сигизмунда, королевича Владислава. Тогда бы Швеция, Речь Посполитая и Московское царство могли в перспективе составить единое союзное государство под управлением одной династии. Это означало бы реставрацию «варяжского проекта» в его изначальном регионе и формированию иной, альтернативной британской, перспективы построения талассократической имперской системы. Тем более, что на тот период истории объединенное шведско-польско-русское государство было бы крупнейшей и могущественнейшей державой не только Европы, но и всего мира.

Воспользовавшись династической неопределенностью на московском престоле, поляки и шведы сначала с помощью поддерживаемого ими самозванца свергли династию Годуновых, а затем, уже по приглашению нового царя Василия Шуйского, выслали в Россию собственные военные контингенты, оккупировавшие большую часть ее территории. Наглядно это видно на карте, где обозначены и походы самозванцев, и синяя шведская, и черная польская интервенции, и зона иноземной оккупации, отмеченная соответствующими точками.

Смутное время2


Швеция, выходившая на пик своего регионального могущества и накапливающая потенциал имперских норманнских притязаний, быстро и решительно оккупировала русские земли вдоль Финского залива и Ладожского озера (Ингрию и Карелию), всю Новгородскую землю вдоль течения Волхова и русское Причудье.
Поляки же добились еще большего и продвинулись до самой Москвы, заняв Кремль и отправив свергнутого ими Шуйского, присягнувшего вместе со всем боярством и московским народом королевичу Владиславу, в Польшу в качестве пленного (туда же и в том же качестве отправился и отец будущего царя и будущий патриарх Филарет Романов, на момент пленения – митрополит Ростовский и глава российской делегации, направленной в Польшу для подготовки избранного русским царем королевича Владислава к принятию православия как условия венчания на царство).

Фактически, в своей совокупности все случившиеся в России в начале 17 века было равнозначно национальной катастрофе. Страна была завоевана и оккупирована, а ее государственность тотально разрушена. А ведь всего лишь несколько лет назад царь Борис Годунов сватал свою дочь Ксению за брата императора Рудольфа II, главы Священной Римской империи германской нации, предлагая в качестве приданого совместный раздел Польши и требуя, чтобы жених принял православие и остался жить в России в качестве тверского удельного князя (и тогда дети от этого брака были бы прямыми имперскими наследниками). А учитывая тот факт, что базой коронных владений Священной Римской империи того периода, кроме небольшого австрийского эрцгерцогства, были Чешское и Венгерское королевства, Россия уже к середине 17 века могла бы выйти на рубежи имперской экспансии, на которых в свое время остановился основоположник Золотой Орды. И тогда Москва реально стала бы «третьим Римом, а четвертому – не бывать…».

Но история не знает сослагательного наклонения (как бы не веселили нас измышления многочисленных сегодня «альтернативщиков»). Тем более, что самого страшного и не произошло. Швеции, переживавшей первичный приступ «норманнской болезни», от которой через сто лет ее излечит как раз Петр Первый, подобно любому народному целителю перенявший эту болезнь на себя, так и не удалось превратиться в великую норманнскую империю.
К счастью для России для Сигизмунда III православие было «восточной ересью», в перспективе подлежащей искоренению. Поэтому принц Владислав, формально во всех исторических справочниках числящийся как Царь и Великий князь Всея Руси (1610-1613), так и не был в итоге коронован, хотя и продолжал долгие годы сохранять свои претензии на российский престол. Причем претензии были вполне справедливы – ведь его избрали на царство точно по той же схеме, как и Михаила Романова, но тремя годами ранее. И только формальный повод не позволил ему занять трон и повод этот казался полякам надуманным: ведь король Польши также избирался на Сейме и этот выбор совершенно не обуславливался его, короля, вероисповеданием.
И еще одно явное везение для России – дядя Сигизмунда III, назначенный им регентом Швеции, воспользовавшись длительной отлучкой короля и его увлечением польскими и русскими делами, поднял мятеж, сверг племянника с трона, разбил его войска и в 1607 году был коронован под именем Карла IX. С этого времени политика Карла Шведского и его преемника Густава Адольфа (король Швеции в 1611-1632) не была согласована с действиями их правящих Польшей родственников, а порою даже была им открыто враждебна. В частности, на московский трон шведы выдвинули своего кандидата – принца Карла Филиппа, младшего брата короля Густава Адольфа.

Благодаря этим обстоятельствам, а также – благодаря самоотверженной борьбе народных ополчений против шведских и польских оккупантов, программа-максимум Сигизмунда III не удалась. Трон в итоге достался Романовым, а воспротивившийся этому королевич Владислав, пришедший в 1618 году в Россию с отрядом польских наемников и запорожских казаков, снова дошел до Москвы, но был разбит в ожесточенной схватке у Арбатских ворот. Поляки ушли, не отказавшись от коронных претензий и удовлетворившись огромными земельными компенсациями (вся Смоленская, Черниговская, Новгород-Северская земля с 29 городами). С тех пор и до окончательной ликвидации польской государственности в конце 18 века коронный титул польских монархов звучал вот так: «Божьей милостью и волей народа король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, киевский, волынский, подольский, подляшский, инфлянтский, смоленский, северский, черниговский и прочее, и прочее». Обидно, но это исторический факт. Утешает, хотя и не стоили бы об этом писать, то обстоятельство, что последний польский король, носивший этот титул, отрекся от престола в день рождения российской императрицы, провел остаток дней в Санкт-Петербурге и был похоронен с царскими почестями в Храме святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте российской столицы.

Но это случилось на двести с лишним лет позже изначально предначертанного.

К чему я это все рассказываю? События ведь общеизвестные, хорошо хоть Ивана Сусанина не помянул – скажете вы.

А вот к чему: главная перспективная цель шведско-польской агрессии все же была достигнута. Московское царство было отброшено от восточных рубежей Европы, обессилено (70% крестьянских домохозяйств разорены, пахотные земли уменьшились в 20 раз) и обезглавлено. Под последним обстоятельством я имею в виду, что вопреки наметившейся тенденции на троне так и не удалось зацепиться ордынской династии. Годуновы были свергнуты и вырезаны поголовно, а мещерская династия касимовских царей – потомков Чингисхана, также претендовавшая на московский трон, была насильственно пресечена. Известный уже нам Симеон Бекбулатович, волею Ивана Грозного в 1575 году венчавшийся на московское царство, в Смутное время был ослеплен и пострижен в монахи. А в 1610 году по приказу Лжедмитрия II был убит последний касимовский царь Ураз-Мухаммед.

Казалось – что за проблемы? Просто обычная династическая чехарда, обыденное дело, все это было и не раз во многих странах.
Обычное, да не совсем. Стоит обратить внимание на дату прекращения военных действий периода «Смутного времени» и многое тогда станет ясным.

Это 1618 год, год начала главного события XVII века – тридцатилетней войны между коалициями католических и протестантских государств, войны, начавшейся на восточной границе Священной римской империи (в Чехии и Венгрии), войны, в относительных цифрах ставшей самой кровавой за всю историю человечества. Только на территории германских княжеств от последствий боевых действий, голода и эпидемий погибло около 8 миллионов человек (около 40% сельского населения и около трети городского). В регионах же, бывших непосредственно зоной боевых столкновений (таких как Померания, Пфальц или Макленбург), убыль населения достигала 70%! Итогом этой войны было возвышение отдельный государств.
Швеция, к примеру, стала-таки региональной сверхдержавой, объединив под своей властью все территории, примыкавшие к Финскому заливу и большей части Балтийского моря. Возомнив себя наследницей империи викингов Шведское королевство ринулось догонять Британию и на Североамериканском континенте, основав в 1638 году в устье реки Делавэр колониальную Новую Швецию (ныне – территория американских штатов Делавэр, Нью-Джерси и Пенсильвания). Серьезно усилилась и Франция, ставшая на какое-то время единственной сильной державой континентальной Европы.
Англия, поначалу активно и успешно поддерживавшая протестантскую коалицию, в 1640 году вошла в период революционных гражданских столкновений, завершившихся установлением диктатуры лорда-протектора Оливера Кромвеля. На какое-то время англичанам стало не до имперских амбиций и колониальных захватов.
А вот Священная Римская империя германской нации практически прекратила свое существование, формально распавшись на три сотни мелких феодальных образований, лишь номинально подчиняющихся власти габсбургского императорского дома. Нидерланды (Республика соединенных провинций) же и Швейцарский союз вообще обрели независимость от власти Габсбургов.
Не будь Смутного времени – это был бы звездный час Московской Орды. Европа лежала в руинах, обессиленная и расчлененная на мельчайшие квазигосударства.
Вот карта территории Священной Римской империи германской нации в год окончания тридцатилетней войны – для наглядности:

1648 - карта

От России эту мешанину отделяла только Польша, погрязшая в династических разборках со Швецией. События 1654-1660 годов, когда Россия и Швеция практически разделили польское государство между собой (восстание Хмельницкого и «Шведский потоп»), продемонстрировали эфемерность этой преграды.
Но былых сил уже не было – Смутное время настолько подорвало мощь России, что восстанавливать ее пришлось почти столетие. Достаточно сказать, что русские войска, воспользовавшись смертью Сигизмунда III и заручившись союзническими обещаниями Швеции, попытались в 1632 году вступить в войну против католической коалиции и вернуть хотя бы Смоленск, но были быстро разбиты все тем же Владиславом, ставшим новым королем Польши, и капитулировали, вынудив страну выплатить Польше огромную контрибуцию.

Таким образом, ордынский тренд евразийского имперского развития России, набиравший обороты во второй половине 16 века, был приостановлен.
Новой династии пришлось опять начинать все с начала – с собирания русских земель, причем на востоке этот процесс шел быстрее и безболезненнее, чем на западе. На прилагаемой карте зеленым цветом обозначены территории, присоединенные к России после Смутного времени и до воцарения Петра Первого.
Как мы видим, к концу 17 века Россия вышла за пределы улуса Джучи, преодолев Енисей и расширившись на восток до Тихого океана, и вернула на западе потерянные земли, прибавив к ним левобережную Украину и зону Запорожской Сечи.

Карта России в 17 веке

Таковы были исторические и геополитические предпосылки начала царствования Петра Алексеевича Романова.

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-5

Итак – выкладываю первую часть обещанного анализа символического «денежного» противостояния Питера и Москвы.

Начнем, для простоты, с последней. Никакой подсказки от авторов рисунков на этот раз не будет – на водяном знаке мы видим все тот же Большой театр. А точнее – это и есть подсказка. Не нужно никуда отвлекаться и искать сложные ассоциативные цепочки. Все просто – символ Москвы – это и есть Большой театр в целом и квадрига Аполлона в особенности.

И мы не будем мудрить. Соберем воедино весь уже описанный вчера материал и сформулируем то скрытое послание, которое наша обычная сторублевка уже скоро десять лет внедряет в наше подсознание.
Для простоты разобьем это послание на уровни смыслового погружения, а потом уже соберем его в единую формулу.
Для наглядности еще разок посмотрим на анализируемый символический материал и – вперед…

1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_back
1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_front

Первый и самый поверхностный уровень символики – функциональный. Москва, намекают нам, – это театральная площадка, здесь все эфемерно, зыбко, далеко от реальности. Здесь люди играют роли, а не живут собственной жизнью. И роли эти отыгрывают не коллизии обыденного человеческого существования – ведь перед нами не драматический театр. Большой – это театр оперы и балета, где героями являются исключительно персонажи мифов, легенд, сказок и культовых литературных произведений (в лучшем случае – мифологизированные исторические персонажи, типа князя Игоря, Ивана Сусанина или же «царской невесты» Марфы Собакиной, весьма далекие от своих реальных прототипов).
Соответственно, вывод тут предельно прост: Москве в структуре российского коллективного бессознательного предлагается фиктивная, игровая, декоративная роль. Московские ролевые игры в «наследство Чингисхана» или же в «Третий Рим» в контексте театральной метафоры теряют свою нормативность. Это не судьба страны, это – представление на исторические и мифологические сюжеты. Представление, билет на который стоил очень дорого; представление, которое явно затянулось, но которое не может длиться до бесконечности. Нужно просто поаплодировать и вернуться домой.

Следующий уровень символики расположен поглубже. Речь идет об исторических событиях, связанных с Большим театром и эмоционально отзывающихся в нашей общей памяти при символическом напоминании о них.
Прежде всего, это – война 1812 года, или же, как было обозначено на упомянутой вчера Триумфальной арке, годе «нашествия галлов и с ними двадесяти языков».
Москва стала главной жертвой данной войны. Сожженная дотла «первопрестольная» была сдана врагу и впервые после Смутного времени московский Кремль стал штаб-квартирой предводителя вражеского войска. Санкт-Петербург, только как город, естественно, был демонстративно отстранен и надежно изолирован от зоны боевых действий.
Дополнительный нюанс военной проблематике придает и статус сквера перед Большим театром как места традиционной встречи ветеранов Великой Отечественной войны в День Победы.
Анализируемая банкнота даже не намекает, а совершенно открыто, посыпая солью саднящие раны нашей исторической памяти, говорит о том, что «московская роль России», т.е. роль континентальной евразийской империи, противостоящей объединенной Европе, чревата огромными жертвами. Две отечественные войны были выиграны, два нашествия на Московскую Орду европейских стран, объединенных сначала галлами, а затем – германцами, были отбиты ценою неимоверных усилий и всенародных страданий. Стоит ли продолжать играть в эти исторические ролевые игры и провоцировать новое «нашествие двадесяти языков»? Не проще ли вернуться в атлантическую водную цивилизацию, патронируемую тогда и теперь Соединенными Штатами Америки, российским эталоном которой как раз и является Санкт-Петербург?
И тогда все переменится – Европа из зоны потенциально враждебной агрессии превратится в союзника, а военная угроза, как и было во времена норманнов, сместится с запада на юг, на нефтеносную территорию «первичной империи» Междуречья. Дети Иафета, объединившись, смогут, наконец, утихомирить буйных потомков Сима.

Еще глубже расположен мифологический уровень символики. И здесь московская купюра не балует нас разнообразием материала. Нам предъявлен для мифологического восприятия древнегреческий бог Аполлон, для удобства и чистоты этого восприятия лишенный своего военно-триумфального атрибута (я имею в виду лавровый венок военной славы). На денежной купюре он изображен в своей художественной ипостаси, с кифарой под мышкой спешащим на очередной концерт по заявкам.
Стоит вспомнить, что апполоническое искусство, в отличие от дионисийского, т.е. импровизационного и предельно эмоционального, считалось построенным на основах рассудочной гармонии и имеющим сугубо назидательные цели (тут прослеживается древний аналог противостояния Моцарта и Сальери). Самой значимой из этих целей считался «катарсис», т.е. очищение от неосознаваемых деструктивных и болезнетворных переживаний. Процедура массового катарсиса, нашедшая себе наиболее эффективное воплощение именно в античном театре, позволяла вытащить на свет разума (напоминаю, что Аполлон, кроме всего прочего, был богом Солнца и света вообще) вытесненные в бессознательное психические конфликты и желания. Высшим типом катарсиса, на котором специализировался исключительно сам Аполлон, считалось очищение людей от греха убийства, что было актуально именно после окончания военных действий. Ведь в Древней Греции войны шли, как правило, между соседними и практически родственными друг другу городами-государствами.
Вы воюете с родными людьми, ваша агрессия направлена на соседей и потенциальных союзников против общего врага (для Древней Греции этим врагом несомненно была Персидская империя, господствующая тогда в Междуречье) – вот что говорит нам Аполлон с реверса стотысячной денежной купюры.

Телесный уровень символики мы пропускаем – я уже достаточно по ней прошелся в 1996 году. Стоит, пожалуй, только добавить, что по признаку фалличности, символически обозначающей властное доминирование, Санкт-Петербург далеко превзошел Москву на анализируемых изображениях. Восьмиколонный портик фасада Большого театра не идет ни в какое сравнения с сорока четырьмя колоннами, опоясывающими здание Военно-Морского музея, а жалкая пиписька Аполлона смешна даже по сравнению с орудием в руках у Невы. А его дядя Нептун деликатно прикрыл драпировкой свои чресла, чтобы лишний раз не позорить московского племянника.
И вообще питерская мифологическая «тусовка» выглядит гораздо скромнее и при этом на порядок мужественнее. Вот как, к примеру, выглядит питерский вариант театральной квадриги Аполлона, символически воспевающий все ту же победу над Наполеоном (расположен над фронтоном Александринского театра).

Александринка

Московскому персонажу, глядя на такое великолепие, стоило бы не только срочно найти утерянный венок, но и подкачаться в спортзале. Ведь мифический Аполлон, по версии Павсания, на Олимпийских играх победил в беге «быстрого как мысль» Гермеса, а бога войны Ареса просто отметелил, одолев его в кулачном бою.

А вот предельно глубинный уровень символического анализа нами еще не был задействован. Речь идет о архетипических образах и символах природных стихий.
Первые мы трогать не будем, поскольку имеем дело с академическим театром оперы и балета, где воплощения этих образов табунами ходят, при этом еще и танцуют или поют.
А вот символика стихий, а точнее одной стихии – Огня, на стотысячной купюре весьма навязчиво доминирует. В огненный цвет окрашена основа банкноты. Огонь пожара неотделим от истории Большого театра. И это не только «предание огню» всей Москвы в 1812 году, но и персональный пожар 1853 года, полностью уничтоживший и сам театр и все его архитектурное убранство. Об этом напоминает как раз квадрига работы скульптора Петра Клодта, отлитая из металла и установленная над фасадом уже нового, восстановленного из пепла здания.
Огонь всегда и везде был символическим атрибутом верховного божества (Зевса, Юпитера, Перуна). Огонь очищает достойных и карает за нарушение божественной воли. Это в язычестве, а в христианстве огонь – стихийный элемент адских мук, средство мучительного наказания грешников. Очистительная же сила огня («катарсис») также не отрицалась, но трансформировалась в аутодафе – сожжение тела для очищения заблудшей души.

Вот теперь мы можем, соединив все эти уровни анализа воедино, сформулировать ту установку, которую стотысячная (ныне – сторублевая) банкнота навязывает массе своих кратковременных владельцев:
Москва – это город, сбившийся с пути, отрекшийся от власти над морями («порт семи морей») и возомнивший себя столицей сухопутной евразийской империи. Эта ошибочная гордыня изначально противопоставила страну ее былому европейскому норманнскому выбору и трижды (Смутное время, нашествия Наполеона и Гитлера) ставила под угрозу самое ее существование.
Очистительный огонь пожаров и многомиллионные жертвы, принесенные на алтарь этих исторических ошибок, подобны божественной каре. Ее можно и нужно стойко переносить, не жалуясь и не ропща на власть имущих (нет власти как не от Бога и режиссеру виднее, как ставить те или иные мизансцены). Но сознательно идти на наказуемый грех в условиях имеющегося выбора – это просто кощунственное издевательство над логикой Божественного провидения.

Образ театра как модели столичного мироустройства указует и искомый путь к спасению. Ваши ценности не есть святыни, это всего лишь декорации спектакля, которые легко заменимы (как легко заменяется герб на фасаде театрального здания). Ваши победы иллюзорны, это не победы, а просто массовая гибель людей. Это массовое убийство, катарсического искупления за которое не будет, ведь венок Аполлона утерян, а под фиговым листом героя таилось нечто смехотворное.
Что же делать? Просто сменить репертуар, а лучше – временно закрыть такой театр и провести его полную реконструкцию.

Звучит сурово до парадоксальности, но в предвыборном 1996 году, когда эти купюры поступили в массовых оборот, когда их буквально мешками разбрасывали по городам и весям для погашения долгов по зарплате, не выплачиваемой потенциальным избирателям месяцами, а то и более, все это прекрасно сработало.

Я не хочу и не буду оценивать это «денежное» послание к электорату.
Отмечу только, что мне оно сегодня представляется предельно эффективной формой блокировки энергетики евразийского имперского проекта, естественного для России, и временной замены его на извращенный, но опирающийся на древнюю травматическую фиксацию (т.е. невротический по своей природе) норманнский атлантизм.

Эффективность данного воздействия была обусловлены не только профессионализмом его авторов, так и оставшихся неизвестными широкой публике. Неизвестны они и мне, хотя и принимал в тот год посильное участие в обеспечении победы атлантического проекта (т.е. переизбрания президента Б.Н.Ельцина).
Капитулянтское настроение «конца самостоятельной российской истории» витало в то время в воздухе и воспринималось как естественный способ восприятия себя, страны и мира.

Достаточно тут привести один весьма наглядный пример. Во все том же 1996 году в проекте «Новые русские деньги», курируемом Леонидом Парфеновым и Маратом Гельманом, были представлены эскизы альтернативных официальным банкнот с образами великих сынов и дочерей России, абсолютно не связанных ни с политикой, ни с идеологией.
Вот они в полном их ареопаге:

Пробные банкноты 1996 года

И что же? За их спинами прячутся все тот же фронтон Большого театра, Петр Великий на вздыбленном коне, коллизии Отечественной войны 1812 года и Великой Отечественной войны, и все тот же символический корабль, застрявший на мели и мучительно движимый вперед усилиями ватаги усталых бурлаков.

Вот и все на сегодня. Завтрашний выпуск будет посвящен символике «питерского» банковского билета.

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-4

Контрастные по цвету и, как мы убедимся, не менее контрастные по символическому содержанию, банковские билеты достоинством в пятьдесят и сто тысяч рублей и сегодня с нами. Избавившись от лишних нулей, они не освободились от своего взаимного полемического задора и от совместного, т.е. удвоенного, воздействия на своих временных хозяев.

1024px-Banknote_50000_rubles_(1995)_back
1024px-Banknote_50000_rubles_(1995)_front



Вот, что я написал о них в 1996 году:

Купюры достоинством в пятьдесят и сто тысяч рублей отыгрывают традиционный сюжет — противостояние двух столиц: мужественного Санкт-Петербурга, ощетинившегося частоколом шпилей и колонн, и женственной Москвы, золотоглавые купола которой всегда служили символами материнской груди (кормила) нашей Родины.


1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_back
1024px-Banknote_100000_rubles_(1995)_front


На новых российских деньгах традиционные половые роли явным образом меняются местами. За Питер играет мощная речная богиня, сидящая на ступенях ростральной колонны (т.е. все того же маяка, выражающего страх перед водной материнской стихией) и опирающаяся на огромный фаллос, превращенный в стрелоподобное орудие (архетип «фаллической праматери»). На стороне москвичей – сам бог Солнца Аполлон, хозяин отцовской огненной мощи, мужское достоинство которого, правда, невелико, но настолько очевидно, что вызвало даже ряд протестов из лагеря обеспокоенной педагогической общественности.

Объединяет банкноты единая по стилистике архитектура изображенных на них зданий — Военно-морского музея в Санкт-Петербурге и Большого театра в Москве. Само расположение фигур речной богини и солнечного бога ориентируют нас на символику верха и низа, толкование которой становится прозрачным, если вспомнить фрейдовскую идею о том, что дом всегда символизирует человеческое тело. Фаллическая колоннада фасадов обоих зданий обыгрывается на банкнотах как линия эротического напряжения мужского и женского, аполлонического (культурного) и дионисийского (стихийного) начал в человеке, как шаткое равновесие вздымающейся воды питерских наводнений и ниспадающего солнечного света московского имперского герба СССР, тихой сапой проникнувшего и на новые купюры. Легко заметить извращенность, инвертированность такой подачи сексуальной символики. Ниспадать должна именно вода, а мужская огненная стихия, что очевидно, должна, напротив, возноситься в небо. Что поделаешь, это Россия — страна-гермафродит, где все по-своему нелепо, а потому близко и понятно лишь причастному тайне.

Тайна же эта заключается в том, что двинуться в путь Россия сможет только обретя оба колеса, одно из которых берется из колесницы Аполлона, мечтающего озарить светом передовой идеи весь шар земной, а второе — из притопленного входа в подземный питерский канал, ведущий в недра материнского лона земли, к почвеннической идее сохранения историко-культурной традиции.

Два имперских града создают динамику не противоборства, но противостояния. Они как бы всматриваются друг в друга в напряжении абсолютной зеркальной симметрии (где даже ростральной колонне соответствует чахлый московский уличный фонарь). И это напряжение продуктивно. Новой России еще нет, говорит нам символика выходящих в обращение банкнот. Но она будет, поскольку налицо родовые схватки, поскольку пограничное состояние шаткого равновесия перед отплытием нашего корабля уже стало пугать больше самого плавания. И это сближает нас всех, связывая единством глубинного переживания от Владивостока до Санкт-Петербурга.

И может быть именно новые денежные знаки, как драгоценные сгустки принципа удовольствия в суровом мире реальности, станут первым кирпичиком психологического основания новой России, страны, гербовый орел которой перестанет быть раздражающе голым и вновь оденется символической атрибутикой, вернув утраченное – короны, скипетр и державу.


Добавление 2014 года:

Психоаналитическое прошлое и статус «отца-основателя российского прикладного психоанализа» явным образом сыграли со мной злую шутку в 1996 году, чрезмерно насытив анализ рассматриваемых нами сегодня купюр фаллосами и материнскими лонами.

Это не самокритика. Все подмечено правильно и определенные натяжки сегодня можно заметить только в содержании самого последнего абзаца. Тем более, что имперская атрибутика власти уже была предъявлена массе владельцев денежных знаков на пятитысячной банкноте, уже рассмотренной нами. Там, как вы помните, Петр Великий явлен в полном имперском облачении, со скипетром и в лавровом венке-короне, а стоит он на фоне именно огромной державы, увенчанной крестом. Думаю, что подобного рода геральдические размышления были спровоцированы упоминанием о гербе СССР, налепленном на фронтон Большого театра взамен сбитого оттуда российского имперского орла.

Сегодня этот пафос потерял актуальность. После демонтажа строительных лесов оказалось, что советский герб на фронтоне Большого театра существует сегодня только на символическом поле денежных знаков. В реальности же его сменил имперский орел во всеми своими атрибутами. Геральдические грифоны аж обалдели от подобного великолепия!

Большой теарт - герб

Если же от чисто телесной символики «по Фрейду» обратиться к символике культурно-исторической, которая как раз и интересует нас с вами в первую очередь, то сопоставление данных денежных знаков также представляет немалый интерес.

Перед авторами макета новых денежных купюр стояла сверхсложная задача: «продавить» как доминанту патронируемый ими европоцентризм (атлантизм) как норманнский водный «русский» проект в условиях, когда столицей страны является город, ставший основой более позднего и в итоге победившего евразийского проекта «Московской Орды». А если темой оформления денежных знаков являются российские города, то обойти Москву, не включив ее в список избранных, было просто не реально.

Найденное решение поражает своей простой и коварством. Фаворит норманнского символического ряда – Санкт-Петербург – был статусно унижен с формальной точки зрения, получив в два раза меньший номинал, чем Москва. Нескрываемый гимн символике талласократии был отложен и оглушительно прозвучал в последней для серии 1996 года полумиллионной рублевой банкноте. О ней мы поговорим в свое время.

Поражает и деликатный синхронизм изображений. В Москве и Санкт-Петербурге были найдены два практически тождественных друг другу архитектурных ансамбля: в столице – здание Большого театра и примыкающий к нему сквер, а в Питере – Биржевой сквер и здание Военно-Морского музея, построенные примерно в одно и то же время и в одном и том же классическом стиле. Аверсы банкнот выглядят так, если не присматриваться повнимательнее, будто на них изображено одно и то же здание, но под несколько иными углами. На реверсах же изображены и особо выделены отдельные скульптурные элементы данных ансамблей, показавшиеся авторам наиболее значимыми.

Пройдем сначала по поверхности картинок, предложенных нам для повседневного символического восприятия.


Начнем с Санкт-Петербурга.

Здание Биржи (на период выпуска купюры – Военно-Морского музея) на Стрелке Васильевского острова было построено архитектором Тома-де-Томоном и торжественно открыто в 1816 году. Превосходя по масштабам недостроенный и разобранный проект великого Кваренги, новое здание Биржи превратило восточную оконечность Васильевского острова в подобие кормы огромного корабля, движущегося строго на запад в сторону Невской Губы и Балтийского моря.
Вот как это выглядело со стороны Петропавловской крепости в год открытия Биржи (я позже объясню, почему нам важен именно этот ракурс):

Стрелка ВО

Биржа была просто великолепна – с огромным операционным залом, облицованным мрамором и украшенным символическими статуями Времени, Изобилия, Правосудия, Торговли, Коммерции и Мореплавания. По бокам Биржи, как мы видим, были установлены ростральные колонны-маяки, обозначавшие входы из главного русла в Большую и Малую Неву, причем в правой протоке был организован огромный морской торговый порт. Вот что писал о работе Биржи современник: «Ежедневно в три часа по полудни собирается в залу русское и иностранное купечество со всего Петербурга. Здесь человеку даром не скажешь слова. Когда говорит, то идёт торг, когда схватятся руками, то дело решено и - кораблю плыть в Новый Йорк или за мыс Доброй Надежды».

В конце 19 века, после выводы торгового порта со Стрелки Васильевского острова, здание Биржи потеряло свое изначальное предназначение. Зачем же я вообще об этом упомянул? Позднее объясню. А для авторов изображения это прежде всего – Военно-Морской музей, расположившийся в здании с 1939 года.

Биржа - фронтон

Над фронтоном музея расположена скульптурная группа «Нептун в колеснице с фигурами рек Невы и Волхова по сторонам». Морской бог правит квадригой водных коней; по динамике композиции он погружается в пучину и из волн торчат только вздыбленные лошадиные головы. Его правая рука указует на русло Невы в строну Ладоги, сама Нева играет на неведомом инструменте, а Волхов, сидящий по левую руку Нептуна, еле удерживает на весу наполненный с верхом рог изобилия. Причем погружается Нептун в воды Волхова и Невы, сливающиеся воедино.

Последний нюанс лицевой картинки – это угол изображения. Здание Военно-Морского музея показано со стороны входа в левый проток, т.е. в Большую Неву. Соответственно, перед нами во всей своей красе встает именно левая для плывущего по течению реки ростральная колонна, украшенная у основания огромными символическими фигурами речных богов. Каких, спросите вы. Конечно же – Невы и Волхова.

Вторая колонна, не попавшая на рисунок, подпирается спинами еще двух речных божеств – Днепра и Волги. Таким образом получается, что Стрелка Васильевского острова – это божественных покровителей всех варяжских водных путей, указующих колоннами-маяками путь в Балтийское (Варяжское) море.

Теперь мы вправе перевернуть пятидесятитысячную банкноту и обнаружить скульптурное изображение Невы, сидящее у основания все той же ростральной колонны. А в перспективе – группу местных жителей, любующихся водами Малой Невы и контуром Петропавловской крепости.
И все, если не считать подсказки «водяного знака» (кстати – обратите внимание, насколько этот термин органичен по отношению к рассматриваемой нами водной символике). Но об этом чуть позже.


Теперь о «московской» купюре.

В зеркальной симметрии к питерской картинке, фасад Большого театра подается с правого полуразворота. Причем этот ракурс не имеет собственного смыслового оправдания. Он просто изначально устанавливает логику отзеркаливания, превращающего левое в правое, нижнее в верхнее, а водное, соответственно, в земное. Большой театр изображен на исходе своей советской истории, с советским гербом под коньком крыши и Аполлоном, по неизвестной искусствоведам причине лишенным растительной атрибутики – фигового листика и лаврового венка.

Вот как это все выглядело в реальности и в неизменном виде было перенесено на денежную купюру:

Герб

Большой театр - Герб

И Аполлон

Большой театр - фронтон 1

На реверсе данной банкноты все тот же Аполлон был изображен уже в максимальном для масштаба рисунка укрупнением, со всеми своими причиндалами и подробностями скульптурной триумфальной композиции.

И все. Больше рассматривать тут нечего. А в плане общей информации стоит лишь добавить, что архитектор Бове создал архитектурный ансамбль заданий на Театральной площади (включающий Большой Петровский театр) в 1818-1824 годах после катастрофического пожара 1812 года, практически полностью уничтожившего московскую городскую застройку. Другим знаменитым сооружением Осипа Бове данного периода были Триумфальные ворота у тверской заставы (в изначальном виде не сохранившиеся) с триумфом воинской славы на вершине и словами, лично в 1826 году написанными императором Николаем I: «Благословенной памяти Александра I, воздвигшаго из пепла и украсившаго многими памятниками отеческаго попечения первопрестольный град сей во время нашествия галлов и с ними двадесяти языков, лета 1812 огню преданный».

А утерянная Аполлоном растительность ему ныне возвращена в полном комплекте – и венок и листок. И теперь он полностью соответствует своему дореволюционному прозвищу – «баба с калачом». Даже у коней как-то все втянулось, а вся былая фалличность композиции передана бараноголовому дышлу.

Выглядит все это следующим образом:

Большой театр - фронтон 4

Все, описание материала для анализа на этом можно считать законченным.
На днях я этот анализ вам представлю, причем не факт, что он будет лучше того, что вы придумаете сами. Все подсказки, по крайней мере, я для его составления уже вам предоставил.

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-3

Наконец-то мы в вами добрались до символически живой банкноты. Точнее – полуживой, поскольку, потеряв три нуля в ходе деноминации и превратившись в 1998 году в самую мелкую и ходовую купюру, сегодня десятирублевка постепенно выводится из обращения и заменяется соответствующей металлической монетой.
Но долгие годы массового оборота даром не проходят: ее вид нам всем знаком и памятен, а ее многолетнее символическое воздействие – несомненно.

1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_front
1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_back


Вот, что я посчитал нужным написать об этой банкноте в 1996 году:

С обеих сторон банковского билета достоинством в десять тысяч рублей на нас глядит покоренный Енисей. Наш кораблик, проплывая под фермами огромного моста, буквально съежился под укоряющими взглядами елочек и березок. Данная банкнота через прекрасную башню шатрового стиля также подключает нас к историческим размышлениям, но уже совершенно иного плана. Это история застоя, болота, затопления страны стоячей водою водохранилищ социалистического массообразования. Десять тысяч рублей всегда будут жечь наши пальцы, ибо напоминают нам о грехе матереубийства, о загубленной во имя ложных ценностей природе, которую мы не только убили, но еще умудряемся некрофильски питаться энергией ее агонии. Но одновременно эта банкнота дает нам надежду на единение, поскольку демонстрирует наш общий грех, подлежащий искуплению.

Добавление 2014 года:

Что тут добавить? Все вроде бы правильно и актуально, помимо, естественно, идеологизированных штампов про «застойное болото», которыми мы в ходе предвыборной кампании 1996 года отгоняли электорат от коммунистического выбора. Ну так что – и отогнали-таки… В любом случае из песни слов не выбросишь.

Экологические намеки стоит раскрыть поподробнее. Строительство Красноярской ГЭС действительно сопровождалось беспрецедентными затоплениями плодородных земель (176 000 гектаров), уничтожением 132 населенных пунктов, включая три райцентра, сносом 13 750 жилых строений и принудительным переселением 60 000 человек. Трехсоткилометровое по протяженности незамерзающее водохранилище резко изменило климат, флору и фауну на прилегающих территориях. При этом практически всю энергию, вырабатываемую данной станцией (девятой по мощности в мире), потребляет Красноярский алюминиевый завод, т.е. концерн «Русал», мажоритарными акционерами которого являются структуры Олега Дерипаски и Михаила Прохорова. Сама станция, кстати говоря, через ОАО «ЕвроСибЭнегро» также более чем на 90% принадлежит компании «EN+ Group» Олега Дерипаски.

Тут без комментариев, тем более, что это не символика, это реальность во всей ее красе. Но, к сожалению, эта реальность выбила почву из-под моих давних рассуждений о коллективном чувстве вины за длящееся экологическое преступление, в ближайшее время, по мнению ряда специалистов, имеющее шанс трансформироваться в региональную катастрофу. Вина тут уже не коллективная, да и прибыль уже не бюджетная. Достаточно просто процитировать название статьи с экспертными предупреждениями по поводу будущего Красноярской ГЭС: «Деньги затмили им разум!» (http://svpressa.ru/society/article/58668/).

А вот теперь, пока мы не покинули реверса анализируемой банкноты, поговорим все же и о символике. О символике Енисея, главного персонажа данной денежной купюры, присутствующего на обеих ее сторонах.
Перед нами еще одна явная попытка актуализировать водную норманнскую символику в противовес сухопутной евразийской, противопоставить вертикальную динамичную ось («север – юг») горизонтальной («восток – запад»). Истоки Енисея вытекают из Монголии и формируют альтернативный традиционным ордынским трендам на восток (в Китай) и на запад (в Европу) талассократический северный вектор, ведущий к северному морскому пути и дальнейшим океаническим просторам. Кстати говоря, Енисей и похожий на него Нил являются единственными в мире реками, образующими строго вертикальный водный транспортный канал. Это хорошо видно на карте:

Enisey

Кроме того, Енисей – это российский аналог «рва Адриана» или же «Великой китайской стены». Он отделял Западную Сибирь от мира забайкальских кочевых племен, неоднократно порождавшего разрушительные нашествия на запад орд степных кочевников. Правый берег Енисея почти в 6 раз выше левого, что создает естественную фортификационную преграду на пути возможного вторжения. И потому отправлявшиеся на запад кочевые народы (от гуннов до монголов) обходили истоки Енисея с юга, никогда не пытаясь форсировать эту естественную защитную преграду. Обходили с юга и, соответственно, вторгались в пределы центральной Азии, южного Поволжья и северного Причерноморья, оставляя Русь на периферии основного потока своей миграции.

Соответственно, символика Енисея – это фобийная символика, соотносящая нас сегодняшних с давними и закрепленными кровью страхами наших предков перед ордами, приходящими с востока. В данном случае речь идет даже о более сложном явлении, об итоговом балансе страхов прибрежных жителей перед врагами, приплывающими по воде, и врагами, приходящими по суше.

Данная банкнота, как и все ее «товарки» по серии, символически принуждает своих владельцев делать выбор в пользу водной стихии. Банкнота убеждает нас в том, что она не враждебна, подчиняема и продуктивна, ее энергию можно остановить и использовать в своих интересах, она служит своим хозяевам, перенося их по своей поверхности куда им угодно. И она не является для них препятствием, почтительно огибая опоры построенных ими мостов. Более того, Коммунальный мост в Красноярске, изображенный на анализируемой банкноте, был построен с участием самой реки, т.е. арочные пролеты моста буксировались по воде и устанавливались с плавучих опор. За уникальность монтажа этот мост внесен в справочник ЮНЕСКО «Мостостроение мира».
После того ужаса, который сотворил Енисей в 2009 году с Саяно-Шушенской ГЭС и обслуживавшими ее людьми, подобного рода рассуждения уже не кажутся нам самоочевидными. Но авторы макета данной купюры этого знать тогда просто не могли.


Но мы увлеклись подробностями и не заметили, как перевернули рассматриваемую купюру на лицевую сторону.

С мостом все понятно и добавить тут нечего. Можно, конечно, еще потоптаться на этом образе и вспомнить, скажем, о традиционной символике умирания как «перехода через мост» из мира земного в иной мир, и т.д. Но мы не будем этого делать и вот почему.
На каждой банкноте рассматриваемой нами серии есть своего рода подсказка, обозначающая главный символический объект и акцентирующая внимание именно на его рассмотрении. Я имею в виду т.н. «водяные знаки», которые воспроизводят одни из элементов рисунка при рассмотрении банкноты на просвет. Обнаружение водяного знака гарантирует не только подлинность купюры, но и истинности нашего ее символического истолкования.

На тысячной купюре водяной знак концентрировал наше внимание на вершине ростральной колонны, на пятитысячной – на Софийском соборе. Именно эти символические изображения и стали для нас базовыми при выявлении главного послания, заложенного в анализируемой символике.
Банкнота в десять тысяч рублей акцентирует наше внимание не на мост и не на плотину, а на часовню Параскевы Пятницы, контур которой полностью дублирован в виде водяного знака.

Сначала – о самом строении.

Часовня Параскевы Пятницы – это все, что осталось в Красноярске от Кафедрального собора во имя Рождества Пресвятой Богородицы, построенного на собранные горожанами деньги, освященного в 1861 году и взорванного в июле 1936 года. Сегодня идут разговоры о восстановлении данного храма, но проблема в том, что на освобожденном от него месте стоит сегодня здание Краевой администрации. Такое бывает и нередко. К примеру на месте московской церкви Святой Великомученицы Параскевы Пятницы, стоявшей до 1928 года на Охотном ряду, стоит ныне здание Государственной Думы Российской Федерации.
Часовня была построена в 1855 году на холме над городом на месте древней казачьей сторожевой вышки. С мечта расположения часовни на вершине Караульного горы открывается панорамный вид на центр города и потому она несомненно является одной из главных достопримечательностей Красноярска.

Нас с вами тут должна заинтересовать не сама часовня, хотя судьба ее весьма парадоксальна. В частности, в 1996 году, сразу же после того, как она появилась на денежной купюре, часовня Параскевы Пятницы была передана на баланс РПЦ. Церковь немедленно начала широкие реконструкционные работы и, несмотря на протесты горожан, заменила изначальный шатровый купол на щедро позолоченный луковичный. Но, как ни странно, этому воспрепятствовал сам факт увековечения изначального облика часовни на денежной банкноте. В 2012-14 годах по инициативе городской администрации были проведены реставрационные работы и часовню привели в изначальное соответствие с изображением на банкноте.

Не много нам даст и житийная биография самой Святой Великомученицы Параскевы, жившей и принявшей мученическую смерть в III веке в ионийском Иконионе (ныне – город Конья в турецкой Анатолии). Названа же она была так (Параскева – это и есть «пятница» по-гречески) своими христианскими родителями в честь Великой Пятницы – дня Распятия Христова. Нормальное имя, вспомним хотя бы Робинзона Крузо.

Все это, несомненно, значимо для верующих православных (и не только) христиан, но символического значения не имеет.

Символика начинается там, где образ Святой Параскевы подключается к народной, местами языческой, культурной традиции, трансформировавшей иконный образ суровой ионической великомученицы в популярный персонаж календарного обихода, сравнимый с фигурами Ильи Пророка, Николы Угодника, Георгия Змееборца, и пр.
В отличие от последних Параскева выступает как «бабья святая», мифологически сопоставимая с древнеславянской Мокошью, богиней родов и материнства, прядения и ткачества (день почитания Мокоши – пятница). Богини подобного «профиля» есть во всех народных системах верования (древнегреческие Мойры, древнеримские Парки, германские Норны, и др.); как правило они выражают собой силу самых древних, водных, праматеринских богинь, прядущих и перерезающих нити жизни и людей и богов.
Это символ судьбы, а точнее – неминуемого рока, избавления от которого просто не существует. Богини данного уровня в любом народном религиозном культе – это верховные существа, матери всего живого, покровительницы женского плодородия, брака и материнства. Их символ – вода, погружение в которую равнозначно возвращению в материнскую утробу, регрессивное приобщение к счастью как состоянию, где нет времени и неудовлетворенных желаний, где нет страха и смерти.

Вот это уже серьезно. Это не просто символ, ориентирующих держателей денежных знаков на тот или иной тип историко-национальной идентичности. Тут подключаются универсальные первообразы уровня архетипа Великой Праматери, сила воздействия которых невыразимо сильна. Обычно их энергетику используют в идеологических кампаниях предельно значимого общенационального уровня с целью добиться быстрого и сверх аффективно заряженного отклика массы населения. К примеру – образ «Родина-Мать зовет!» в 1941 году.

На «десятке», конечно же, никто не покушается на Родину-Мать и не требует от нас мгновенной защитной реакции. Но все же отсыл к Параскеве-Пятнице затрагивает весьма значимые пласты нашей психики и, в купе с мостами и плотинами побежденного Енисея, порождает весьма определенную символически выраженную неосознаваемую установку.

А именно: водный, норманнский, европейский путь России (тот же Б.Акунин назвал свою книгу о домонгольском периоде русской истории «Часть Европы») суть служение праматеринским богиням судьбы. Служение это вознаградится сторицей, поскольку вода – это не только жизнь, это еще и основа любой экономики – торговля, транспорт, энергетика, коммуникационная логистика. Вода сама выведет тебя на правильные пути, просто поверь ее материнской власти и плыви по течению. И все у тебя будет – стоит только пожелать. Ты – маленький и слабый ребенок, признай это и материнские богини помогут тебе.
Подобное искушение было описано в русской сказке, когда праматеринская водная богиня, принявшая облик волшебной Щуки, подарила поддавшемуся ее чарам дуралею счастье как регрессию в материнское лоно (символом которого является Печка). «По щучьему велению» исполнялись все его желания, но, к сожалению, только в мире грез. Подобного рода регрессия, вне психопатологии, возможна только во сне.

И вот этим и занималась уходящая ныне на покой банкнота: она усыпляла своих мимолетных и не слишком зажиточных владельцев (мимолетных, ибо кто же будет копить «десятки»), убаюкивала и навевала грезы о либеральной Европе, которая накормит, напоит и удовлетворит все прочие желания поверившего в ее волшебные возможности простака.


Но чудес не бывает. Мы это уже знаем, поскольку наша «щука» показала нам свои зубы и больше не поет нам своих волшебных песен. Поет она их теперь нашему младшему брату, и отсюда – вся двойственность нашего к нему отношения в диапазоне от зависти до презрения.

По щучьему велению

РОССИЯ И США: БРАТЬЯ НАВЕК?... Часть 4. У ИСТОКОВ...

Но мы опять забежали вперед. Давайте вернемся к заявленной в прошлой части задаче – исследованию вызревания рассматриваемых нами имперских проектов в лоне материнских метрополий, т.е. к сравнительной генеалогии империй-близнецов. Речь пойдет об их наследственности, сравнительный анализ которой позволит нам определиться с логикой всего последующего рассуждения.

В истоках и российской и американской истории лежала одна и та же картина – относительно малонаселенные территории, окраинные по отношению к цивилизационным центрам и раздробленные на отдельные квази-государства (княжества/колонии), находились в тотальной зависимости от имперской метрополии, собирающей с них дань и жестко наказывающей за малейшее неповиновение силами карательных армейских экспедиций. Различались при этом только наименования доминирующих над нашими еще не рожденными на свет героями имперских образований. Для русских княжеств речь шла об империи Чингисхана, позднее – о Золотой Орде, а для североамериканских колоний – об Англии, позднее – о Британской империи.

Колониальное иго и у российских княжеств, и у североамериканских колоний длилось примерно одинаково – в пределах стандартной погрешности от нормативных 150-ти лет. Речь идет, как мы помним, о временном периоде, начинающемся с момента зачатия будущей империи (для водных империй это – десантирование на новую землю первой волны переселенцев из метрополии, для сухопутной – силовой армейский захват) и завершающемся с началом «родовых схваток», т.е. проявлением явных сепаратистских намерений.
Соответственно для будущей России это 143 года (1237-1380), а для будущих США – 147 лет (1607-1754). Последняя дата связана с отказом короля Георга II утвердить проект, предложенный колониями и составленный Б.Франклином, согласно которому объединенные колонии получали бы автономию и сами избирали бы себе губернатора, утверждаемого королем. Вскоре после этого началась Семилетняя война, в ходе которой британские войска были направлены в Северную Америку для завоевания Канады, а завоевав ее в 1763 году так и остались расквартированными на территории североамериканских колоний (причем за их же счет). Так что все дальнейшие потуги американской независимости проходили фактически в условиях военной оккупации, особенно – в Новой Англии, родины американской революции.

Закончилось колониальное иго в обоих случаях также примерно одинаково. Ресурсы, накопленные колониями, позволили им объявить о прекращении выплаты установленных поборов, снятии с себя навязанных метрополией ограничений и желании обретения собственной государственности. Метрополии отреагировали традиционными карательными экспедициями, которые были в два приема, но все же разбиты при поддержке привлеченных наемников и под благословение местных церковных иерархов. Разница была только в том, что промежуток между началом первой и окончанием второй «войны за независимость» у России занял целое столетие (1380 – 1480), а у США – порядка сорока лет (1775 – 1815).

Но в целом все пока что полностью совпадает. Содержание «пренатального периода» у «эмбрионов» России и США совершенно однотипно: стычки с ливонцами и шведами (американский вариант – с испанцами и индейцами); укрепление защитных вассальных отношений с Ордой (вариант – с Англией). У истоков истории американских колоний мы находим местного Александра Невского – Томаса Уэста, барона де ла Вэр, спасшего новорожденный Джеймстаун в ходе первой англо-поухатанской войны и назначенный метрополией первым пожизненным губернатором Вирджинии. А далее – постепенное преодоление раздробленности, формирование единой политической воли, накопление финансовых и людских ресурсов.

Кстати – о людских ресурсах. На момент обретения независимости население двух новорожденных стран (в нашей персонифицированной аналогии – вес младенца) было практически тождественно. Население североамериканских колоний на старте имперской динамики составляло 3 930 000 человек (данные 1790 года), а Московского княжества – примерно 4 000 000 (данные 1500 года). Возможно, что это еще один важный эмпирический показатель начала имперской динамики (количество переходит в качество). По крайней мере к началу своей имперской истории население Англии составляло 4 200 000 человек (1500 год), Пруссии – 3 835 000 (1763 год), Великого княжества Литовского, как неудачной альтернативы Москве в деле собирания русских и ордынских земель, - 4 000 000 (1569 год). Общее население античной Италии (к югу от долины реки По) составляло по оценкам порядка 4 миллионов в момент старта имперской динамики, т.е. перед Второй Пунической войной. Но эта закономерность не универсальна, в частности, численность первичного союза монгольских племен (меркитов, кереитов, найманов, ойротов, и пр.), с которыми Чингисхан начал свой великий поход, не превышало и миллиона. А древняя Македония, царь которой завоевал и объединил в единой империи весь тогдашний цивилизованный мир, имела население порядка 500 000 человек.

Обозначенная же выше временная разница периода «родовых схваток» эпохи борьбы за независимость у России и Америки обусловлена тем обстоятельством, что после эпохальной победы на Куликовом поле над военным лидером тогдашней Орды Мамаем Московское княжество было практически уничтожено карательным походом нового ордынского хана Тохтамыша. А затем – пережило бесславные унижения и распад единства страны времен Василия I и многолетнюю гражданскую распрю между великим князем Василием Темным и его двоюродными братьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой.

Американцам же в данном отношении просто больше повезло. «Петицию оливковой ветви», посланную в Лондон в мае 1775 года Вторым Континентальным конгрессом, еще колеблющимся между вооруженной борьбой за независимость и примирением с метрополией, король Георг III порвал не читая, приказав начать вербовку наемников в карательный экспедиционный корпус для подавления «волнений в колониях». Динамика первой войны за независимость от Штатов вообще не зависела, ведь главной силой, сражавшейся с войсками, нанятыми в итоге британской метрополией в германских княжествах, и окончательно победившей их в октябре 1781 году под Йорктауном были отнюдь не ополченцы генерала Вашингтона. Немецких наемников разгромили французы, т.е. армейский корпус маршала Рошамбо, посланный Людовиком XVI для поддержки антибританского бунта в североамериканских колониях, усиленный французскими добровольцами типа маркиза де Лафайета и поддержанный с моря французским же военным флотом.

А влиятельный сторонник компромиссов и уступок британской метрополии Александр Гамильтон, ярый антагонист дружественного России и враждебного Великобритании президента Томаса Джефферсона, был в 1804 году смертельно ранен на дуэли с вице-президентом США Аароном Берром. Останься тогда Гамильтон в живых, он, как многолетний соратник и протеже генерала Вашингтона, вполне смог бы стать в 1809 году президентом вместо Мэдисона и тогда история США, при сохранении общего тренда, приобрела бы совершенно иную динамику. По крайней мере англо-американской войны 1812-15 годов точно бы не было. И вполне возможно, что при таком раскладе Объединенные Североамериканские колонии были бы сегодня всего лишь наиболее влиятельным членом Британского содружества наций. А почему бы и нет, ведь Лондон, в отличие от Каракорума или Сарая-Берке, стоит и поныне.

Гибель Гамильтона избавила Америку от излишний «штрафных кругов» на старте государственной независимости, хотя свой Тохтамыш был и в ее истории: в 1814 году английский десант высадился на берегах Потомака и захватил Вашингтон. Город был разграблен, все официальные здания (Капитолий, Белый дом) сожжены. Предполагается, что в этом пожаре погиб даже оригинал Декларации независимости США, по крайней мере больше его никто не видел. Главнокомандующий американской армией президент Мэдисон, подобно Дмитрию Донскому в похожей ситуации, заблаговременно бежал из столицы. Убиенного Гамильтона, хотя он так и не стал президентом, увековечили на 10-долларовой банкноте. Бежавший из Вашингтона Мэдисон, впрочем, также не был забыт и удостоился изображения на банкноте номиналом в 5000 долларов, ныне, правда, выведенной из обращения.