Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ТЕНЕВАЯ СТОРОНА ЛЮБВИ… НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «ГАМЛЕТЕ» ЛЬВА ДОДИНА




Наконец-то, спустя пять лет после премьеры, мы с Ириной посмотрели додинского «Гамлета». Если честно, я никогда раньше не видел такого спектакля: внешне очень холодного и технологичного (и это – при гротескном фонтанировании эмоциями, ужимками и прыжками у титульного героя в исполнении Данилы Козловского), исключающего погружение в действие и не дающего даже намека на катарсис, но… Но запускающего в тебе желание этот катарсис получить. И даже не желание, а неодолимое стремление к чему-то страшному и простому, глубокому и одновременно – поверхностно-бытовому, что вроде бы присутствовало на сцене и рядом с нею (а пространство этого действия не ограничено сценой), но так и не было высказано и отыграно в калейдоскопе шекспировских цитат, случайным образом прокрученных, как в молитвенном барабане… Не было высказано и провисло в дальнейшем молчании…
Магия современного театра (в противоположность театру античному и в отличие от театра шекспировского) запускает в нас индивидуальные переживания и персональное послевкусие. И потому все написанное мною ниже предельно субъективно, а будучи к тому же написано для конкретного читателя (я вообще-то театральных рецензий не пишу, просто метафоры удачные подвернулись для финала очередной «беседы по гамбургскому счету» с Сергеем Бабиным), субъективно вдвойне.
И все же, рекомендуя всем друзьям и подписчикам обязательно посетить это зрелище, я настаиваю на универсальности примененного мною алгоритма его пост-переживания, который дает возможность получить то откровение, которое Лев Додин для себя в этот спектакль заложил. Заложил, играя со своими куклами, как Карабас-Барабас. Заложил и дал нам шанс также его обрести, следуя заложенным в его пьесу (а этот «Гамлета» на афише значится как «Сочинение для сцены Льва Додина») намекам и символическим указателям. Нечто подобное сделал и Фрейд в своем «Толковании сновидений». Рассматриваемое с этой точки зрения увиденное мною зрелище можно, кстати говоря, обозначить как «сон Гертруды»; по крайней мере эта фигура, в блестящем исполнении Ксении Раппопорт, была центральной в спектакле – там все было о ней и через нее. Именно она, как нам показали в самом начале представления, виртуозно танцевала вокруг неподвижного и обезличенного Гамлета.
Намеки же этой пьесы просты и очевидны, но поскольку ведут они исключительно в могильную бездну (тут, как и в шекспировском оригинале – без вариантов), замечать их не хочется. В пьесе Додина нет никакого Гамлета, вместо него по сцене скачет некий шут, невпопад произносящий затертые от «культового» употребления фразы и невпопад запускающий вставные и никого отношения к действию не имеющие монологи (актеры в сцене «Мышеловка», к примеру, по его просьбе читают куски из «Короля Лира»). Увиденный мною «Гамлет» - это подвижный экран, на который реальные герои представления – любящие друг друга супруги – Гертруда и Клавдий, влюбленная девушка Офелия и любовно оберегающий ее брат – Лаэрт, транслируют теневую сторону любви, порождаемые ею страхи, ожидания, разочарования, отчаяние, злость и ярость. И свое нежелание жить в ситуации, когда Тень побеждает, а обращенные в душу глаза видят лишь пятна черноты. А более – ничего…
Все они могли бы просто жить, просто любить, просто слышать и понимать друг друга. Но их жизнь и их любовь отравлены фантазмами, производными от внедренных в их душу идеалов, становящихся идолами-убийцами. Идеалов отцовства и материнства, ставящих родителей в зависимость от капризов своевольного ребенка, идеалов супружества, где иллюзия благополучия длится до смертельного взрыва обоюдной ненависти, идеальной влюбленности, превращающей в принца любого похотливого и самовлюбленного мерзавца, идеальной семейной опеки, выход из душных объятий которой граничит со Смертью. Их тревоги и их неспособность просто жить, а не играть идеальные роли, концентрируются в образе Гамлета-Призрака, которого они все видят, с которым общаются, транслируя на него свою аутоагрессию, и шагают в Смерть, доведенные им до самоубийственного умопомрачения. Тем самым убирая со сцены и его самого, поскольку больше никого не остается из тех, кто своими проекциями оживлял этот фантом вины и боли…
Все, занавес (условно говоря, ведь в современном театре занавесов не бывает, тут все нараспашку) … Дальше – сами…

Алгоритм же, мною тут примененный и приведший меня если не к катарсису, то к весьма продуктивному инсайту, таков: а давайте уберем из своей жизни клоны этого фантома, который под именем «Гамлета» заставляет страдать и гибнуть героев додинской пьесы. Уберем, понимая, что у каждого человека, в каждой семье, в каждом культурном сообществе (помните соответствующие фрейдовские обвинения в адрес патогенной культуры) есть такой «Гамлет», т.е. воплощение неосознаваемой вины, требующее деятельного и жертвенного искупления. Его воздействие на нас легко обнаружить: подпавшего под власть «гамлетизмом» человека мучают кошмары, свою жизнь он воспринимает как нечто отвратительное, других людей – как одержимых пороками закомплексованных идиотов, а сообщество, в котором он родился и живет – Мордором («Дания – тюрьма!»), до такой степени насыщенным убийствами и насилием, что требуется его тотальное уничтожение и переустройство («разрушим до основанья, а затем…»).
Но даже если этого «Гамлета» в себе удается заставить замолчать (как именно – это отдельный разговор), если от черноты повернуть глаза и души людей к Свету, то этот эффект, не подкрепленный длительными духовными практиками (тем же самоанализом, к примеру), будет очень краткосрочным. Тень притягивает и затягивает, а практика «гамлетовской» деструкции, выбираемая многими в режиме защиты от «гамлетовского» же саморазрушения, практика упреков и провокаций, превращающих у окружающих любовь в тоску и ярость, множит жертв этого «комплекса Гамлета», лежащего в основании нашей европейской цивилизации. Кстати именно последнее обстоятельство требует от нас особого внимания к этому архетипическому образу и критического обращения со всеми, кто пытается красоваться в образе современного Гамлета – обличителя и провокатора. Даже в условиях России, где мы не живем европейскими архетипами, а лишь играем в них.

Как закрепить эффект любой «антигамлетовской терапии» (и личной, и социальной) нам рассказал все тот же Шекспир. Кем бы он реально ни был (мне больше нравится версия про Френсиса Бэкона), это был не только гений художественного слова, но знаток человеческих душ, по-нашему - психолог. В его пьесе о Гамлете рядом с героями всегда присутствует некий Горацио, философ, университетский друг Гамлета. Он не участвует в вакханалии взаимопересекающихся проекций, постепенно трансформирующейся в коллективный самоубийственный психоз. Он не спорит с Гамлетом, соглашаясь с тем спорным утверждением, что даже в своих снах мудрец не может соприкоснуться с миром «гамлетовского безумия». Горацио наблюдает мучения жертв Гамлета, одержимых самоубийственными влечениями, спровоцированными общение с «любимым» ими фантомом. Он и тут ничего не может поделать, его сила в слове и разуме («Го-рацио»), их слабость – в неспособности мыслить в омуте чувств. Они все гибнут, а ему остается обязательство рассказать об их мучениях и о причине этих мучений. Рассказать, чтобы в очередной «гамлетовской ситуации» люди были предупреждены, а следовательно – защищены от впадения в «гамлетовский психоз». И для того, чтобы выявлять и разоблачать тех, кто с готовностью встает в «гамлетовскую позицию», транслируя «теневую» модель само- и миро-восприятия и толкая окружающих из мира любви в мир саморазрушения и борьбы с реальностью.
Говоря же об этом коротко и афористично, можно в качестве универсальной защиты от рецидивов «гамлетианства» повторить тут слова великого Спинозы – «Не плакать, не смеяться, а понимать!»; еще короче об этом высказался булгаковский Воланд: «НАДЕНЬТЕ ГОЛОВУ!».
Это очень простой рецепт: если видите кого-то, кто, играя в Гамлета, транслирует «теневую» (деструктивную) форму восприятия реальности, подменяя любовь виной, жизнь – борьбой, а радость – отвращением, если вы чувствуете притягательность подобного рода «теневых» фантазмов, то немедленно «надевайте голову» и выходите из этой «тени» на свет…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ». ДЕЛО ПЕРВОЕ – «СООБЩЕНИЕ ПАПИНИ»: ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.



На календаре снова воскресенье, а это значит, что мы собираемся на уже традиционные психоаналитические чтения. И я напоминаю, что несколько последующих встреч (а может и множество встреч, если нас с вами взаимно заинтересует общение в рамках именно этой тематики и именно этого жанра «прокачки» нашей с вами психоаналитичности) мы посвятим «психоаналитическим расследованиям» – разгадыванию загадок, ребусов, намеков и тайн, доставшихся нам в наследство от Зигмунда Фрейда. Усилия по разгадыванию которых, по моему убеждению, является единственно возможным ныне способом понимая и освоения подлинного смысла фрейдовского психоаналитического проекта.

Сегодня мы как раз и начнем наши расследования, впервые попробуем поиграть в психоаналитических детективов, двигаясь с лупой по следам Зигмунда Фрейда. Кстати, в этом нет ничего необычного или оригинального – он и сам советовал выстаивать анализ как детективное расследование. В самом начале седьмого тома оригинального собрания фрейдовских сочинений («Gesammelte Werke») напечатан текст очень интересного и на русский пока что не переведенного доклада «Tatbestands Diagnostik und Psychoanalyse» («Диагностика состава преступления и психоанализ»), прочитанного Фрейдом в июне 1906 году на юридическом факультете Венского университета и опубликованного в журнале «Архив криминалистики и криминальной антропологии».
Начав свой доклад с презентации ассоциативного эксперимента (прообраза детектора лжи), разработанного к тому времени Юнгом, и с рассказа о перспективах его использования в ходе следствия и в судебной практике, Фрейд далее переходит к описанию «психоанализа» как нового метода исследования психики, проводя параллели между пациентом и преступником, психоаналитической процедурой и криминальным расследованием.
Приведу тут небольшую цитату из этого фрейдовского доклада, важную для понимания жанра «психоаналитического расследования», придуманного Фрейдом: «Так что задача, стоящая перед аналитиком, подобна той, что стоит перед следователем; мы призваны выявлять скрытое психическое содержание, для чего мы придумали приемы своего рода детективного искусства (в оригинале - «Detektivkünsten», у Стрейчи в SE – «detective devices»), отдельные элементы которого вы – господа юристы – теперь будете у нас заимствовать».

Именно это «детективное искусство» помогало Фрейду в глубинах психики своих пациентов обнаруживать постыдные тайны, деструктивные фантазии и преступные желания. Вспомним хотя бы его раннюю классику, случай «Элизабет фон Р.» из «Исследований истерии», где поводом для появления у пациентки болей в ногах, постепенно переходящих в паралич нижних конечностей, стала смерть сестры. В мужа которой она была влюблена и, часто с ним гуляя, неосознаваемо желала сестре смерти. Будучи «уличенной» аналитиком-следователем в подобного рода преступном желании, она гневно кричала на него, все отрицая, выгнала его вон, прервав терапию, но ноги болеть у нее перестали.
Похожую процедуру Фрейд отработал и в сфере «психологии народов», истолковывая дефекты коллективных психотипов (чаще всего – еврейского, русского и американского) как вариации навязчивого самонаказания за преступление, таящееся в глубинах коллективной психики и переживаемое через миф, формирующий психические особенности такого психотипа. В своей последней книге, напоминаю, он вырыл из глубин иудаистской мифологии труп Моисея, убедительно доказал, что евреи сами его убили, и пояснил, что сделали они это совершенно правильно, не переходя границ необходимой самообороны. Показав тем самым, что итогом «психоаналитического расследования» может стать не только обвинительное заключение, но и реабилитация – снятие бремени вины и оправдание за отсутствием состава преступления.
Даже в своем самоанализе Фрейд, как мы знаем, настойчиво и беспристрастно допрашивает самого себя и дает признательные показания в желании смерти самым близким людям… И это «явка с повинной» помогает ему излечиться и измениться.

Сегодня мы начнем применять это психоаналитическое «детективное искусство» к самому психоанализу. Ведь во фрейдовском его понимании он ныне мертв; а поскольку это свое состояние психоанализ начал принимать еще при жизни Фрейда, сразу после дискуссии 1926 года, то мы вправе констатировать, что он не умер вместе со своим создателем (как Фрейд и предполагал в известном письме к Ференци), а был убит еще при его жизни.
Но умер он не безвозвратно. Позволю себе тут процитировать свой собственный комментарий из сетевого общения последних дней: «а вот бывает психоанализ и таким - живым и перманентно продуктивным... В постфрейдовкую эпоху он таковым был в 40-е годы в Великобритании, в 50-е - в США, в 60-е - во Франции, в 70-е - в Уругвае, в 80-е - в Аргентине, а 90-е - в России... А дальше пока - тишина...». И каждый очередной всплеск этой «психоаналитической реанимации» был связан с реализацией программы «Назад к Фрейду!», явно провозглашаемой или неявно подразумеваемой.
Почему эти «всплески» долго не живут и что именно их убивает – мы хорошо знаем: на задачу их предотвращения и их ликвидации в случае, если они все же появятся, как раз и ориентирована вся империя IPA в ее том виде, в котором ее сформировали после войны Эрнест Джонс и Анна Фрейд.
А вот как они возникают – это вопрос гораздо более интересный и малоисследованный. Фрейд замыслил процесс воспроизводства живого психоанализа как «филиацию» (в прямом переводе – «усыновление», а по сути – «духовное родительство»), т.е. процедуру персонального межпоколенного его переноса не как знания или умения, а как особого ментального состояния – «психоаналитичности». В основе которого всегда была готовность и способность оживить в себе Фрейда, модель психики которого сохранялась в цепочке «филиации» и воспроизводилась в ней, изначально начинаясь с самого Фрейда и группы лично им избранных его ближайших учеников. Так, к примеру, родился латиноамериканский психоанализ, один из самых «живых» в истории психоаналитического движения, основоположники которого свой аналитический тренинг прошли у Теодора Райка, одного из самых близких Фрейду его друзей и учеников. Того самого Райка, который был вынужден, перебравшись в США и проработав там до своей смерти в 1969 году, создать отдельную психоаналитическую ассоциацию (NPAP), поскольку все структуры, аффилированные с IPA, отказались от сотрудничества с ним. Знаем мы и о том, как умер психоанализ в Латинской Америке, исчерпав ресурс филиации: именно об этом в своем сенсационном манифесте «Последний психоаналитик» написал в 2015 году Мариано Горенштейн, замечательный аргентинский психоаналитик. И мне понятно теперь, почему мы так бурно в российском психоаналитическом сообществе этот манифест обсуждали: мы уже чувствовали тогда, что наш российский психоанализ, чудесным образом восставший к жизни из пепла на пороге 90-х, также уже более мертв, чем жив…

Но как же такое чудо возможно: возрождение психоанализа там, где цепочка «филиации» либо прервалась, либо вообще никогда до этого места не дотягивалась?
И как обрести персональную психоаналитичность в условиях, когда корпоративно она уже не воспроизводится?
Тут выход один – персональное возвращение к Фрейду не по линии тренинговой преемственности «оживления Фрейда в себе» (которая ныне, кстати, уже нигде не существует; судя по всему, по принципу испорченного телефона, она не сохраняет исходное послание более, чем в трех его передачах), а непосредственно, т.е. реально повторяя фрейдовский опыт, двигаясь по его следам, оживляя его в себе.

Для решения этой задачи нам и потребуется применение к массиву психоаналитического наследия разработанного Фрейдом «детективного искусства», требуется умение работать со всеми его «детективными девайсами». И задача тут проста: проанализировав (по-русски это означает – «расчленив», ведь «психоанализ» переводится как «расчленение души») труп фрейдовского наследия, мы за каждой его частичкой находим преступление, расследуем его и в ходе этого расследования эту мертвую частичку превращаем в нечто живое и продуктивное. А потом, когда таких оживших фрагментов «фрейдианы» накопится достаточное количество, они (по себе знаю, да и участники моих тренингов персональной психоаналитичности последних лет в этом убедились) спонтанно и порою даже внезапно объединяются. И этот их синтез становится основанием твоего понимания и принятия психоанализа в его подлинном виде. Незабвенным мастером подобного рода «психоаналитического психосинтеза» был Лакан, изгнанный из IPA, осужденный ею, но оставшийся в памяти подлинных психоаналитиков как идеальная персонификация процесса «возрождения в себе Фрейда».
Фрейд – как знал, что нам понадобится этим заниматься! – изначально, с текста «Толкования сновидений», где все его сновидения истолкованы с умышленными искажениями доступных ему их смыслов, выстраивал публичную часть своего наследия по принципу верхушки айсберга, подводное основание которого как бы есть, но его содержание непосредственно нам недоступно. Оно либо уничтожено самим Фрейдом, либо сокрыто в составе его до сих пор засекреченного рабочего и личного архива (допускаю, кстати, что засекреченного именно по его предсмертной воле), либо оно «просто» им подразумевалось, не будучи зафиксировано текстуально. Не случайно же он писал Юнгу, что многое в психоанализе «оставляет себе», скрывая от коллег (особенно – от коллег-медиков), чтобы не отпугнуть их от своего проекта раньше времени. Либо – формулирует так, чтобы его могли понять «только посвященные». Но это латентное основание психоанализа определяет собой все содержание его манифестируемой «верхушки» без малейшего исключения. И только тщательная реконструкция содержания этой «подводной части» позволяет понять опубликованную часть фрейдовского наследие в ее изначальной системной целостности, в ее целевой динамике и в совокупности ее подлинных смыслов. Образно говоря, в том «здании психоанализа», которое Фрейд завещал нам достраивать и из которого запретил произвольно изымать отдельные элементы его конструкции (он вообще очень любил масонскую символику, будучи весьма статусным «братом» в ложе «Бней-Брит»), отсутствуют схемы фундамента, коммуникаций и несущих конструкций, а на этажах полно потайных комнат, двери которых открываются только тем, кто понял – что именно там спрятано.
Подобного рода работа по реконструкции смыслов фрейдовского наследия ведется и профессионально; этим занимаются специалисты, к когорте которых я и сам принадлежу и которых в своих работах называю психоаналитиками-исследователями; большая их часть сегодня сосредоточена во франкоязычной, италоязычной и испаноязычной зонах психоанализа. И наши наработки каждый из тех, кто решился на психоанализ психоанализа и готовит себя к психоаналитическому психосинтезу, может использовать в качестве рабочих инструментов и прецедентов.
Особое внимание в таких исследованиях обращается на тонкости фрейдовского словоупотребления (и его кросскультурального перевода); на синхронию результатов параллельной отработки им обоих своих психоаналитических проектов – психотерапевтического и гуманитарно-методологического – и их отражения в его переписке; на символический характер его культуральных интересов, проявлявшихся как в ссылках и упоминаниях, так и в отдельных текстах (типа работы о Леонардо); на те метафоры, прежде всего – мифологические и литературные, которыми он иллюстрировал свои книги и статьи; на наложение его публикаций на жизненные обстоятельства, позволяющие вскрыть реальный смысл сновидений и биографических эпизодов (типа «покушения на старушку» или забывания слова «aliquis»); на явные или скрытые конфликты с учениками или же оппонентами, отражением которых были его публикации или их отдельные фрагменты (например «Тотем и табу» непонятен, если не учесть то обстоятельство, что перед нами фундаментальная и принципиальная полемика с Юнгом); и еще много на что…
Очень интересные данные можно подчерпнуть и из тех интервью, репортажей и воспоминаний, где родственники Фрейда, его друзья, коллеги, ученики и пациенты, а порою – случайные визитеры, зафиксировали высказывания основоположника психоанализа на темы, случайно или намеренно оставленные им в статусе «белых пятен психоанализа» и в его опубликованных работах вообще не отраженных.

С такого материала мы и начнем наше первое «психоаналитическое расследование», озаглавленное мною «Дело о сообщении Папини».
Помимо прочих резонов, этот мой выбор материала для первого нашего «дела» был обусловлен еще и тем, что мы с вами с этим материалом уже столкнулись в прошлое воскресенье. Помните мою ссылку на небольшое эссе В.М.Аллахвердова, где он, пользуясь неопределенностью и многозначностью термина «бессознательное» (настолько выраженными и настолько странными, что нам скорее всего и по этому поводу придется провесили отдельное расследование), буквально издевается над Фрейдом, тыкая его как нашкодившего ребенка в логические парадоксы, якобы лежащие в основании психоанализа (если кто не помнит, то дублирую эту ссылку - https://psy.su/feed/8861/). А потом, вдоволь натешившись, автор как бы восклицает – ну а кто такой этот Фрейд? Он даже не ученый, что с него взять! Он всего лишь – художник и фантазер… Он ведь сам об этом писал – а дальше идет цитата из текста Джованни Папини «Визит к Фрейду».

Этот небольшой текст, мой перевод которого на русский язык я сегодня предлагаю вам перед началом расследования в качестве информации к размышлению, широко известен в мировом психоанализе и переведен на многие языки (теперь вот и на русский). На него часто ссылаются критики психоанализа, но нечасто – сами психоаналитики и историки психоаналитического движения (тот же Э.Джонс мемуар Папини демонстративно игнорировал). И тем не менее этот текст включен в канонический сборник «Freud as we know him», изданный в США в 1973 году и содержащий более 50 мемуарных очерков об основоположнике психоанализа. И там в самом начале этого издания, после воспоминаний о Фрейде А.Бретона, Т.Манна и С.Цвейга, на стр. 98-102 расположен текст Папини, названный им «Визит к Фрейду» (на английском языке опубликованный впервые в 1934 году). С английского я его и перевел, уточняя некоторые смысловые детали по переводу на испанский и по итальянскому оригиналу.

Для начала просто прочитайте этот текст, он и вправду достоин внимания.

Джованни Папини (1881 – 1956)
ВИЗИТ К ФРЕЙДУ
8 мая 1934 года

«Пару месяцев тому назад, будучи в Лондоне, я приобрел красивую мраморную статую эллинистической эпохи, которая, по мнению археологов, изображала Нарцисса. Зная, что на днях у Фрейда был день рождения – ему исполнилось 77 лет, он ведь родился 6 мая 1856 года, я послал ему эту статую в подарок с почтительным письмом, адресованным «первооткрывателю нарциссизма».
В ответ на это удачно подобранное подношение я получил приглашение от патриарха психоанализа.
Сейчас, по возвращению из его дома, я хочу сразу же записать самые главные части нашего разговора.
При встрече он показался мне усталым и немного грустным. «Празднования дней рождения, - сказал он мне, - слишком похожи на поминки и напоминают о смерти». Меня поразил его рот – полные и чувственные губы делали его похожим на сатира, что визуально проясняло его теорию либидо. И все же он явно был рад меня видеть и тепло поблагодарил за Нарцисса.
«Ваш визит для меня - большое утешение. Вы ни пациент, ни коллега, ни ученик, ни родственник! Я живу круглый год в окружении людей истеричных или одержимых навязчивостями, которые признаются мне в разного рода мерзостях, причем почти всегда одних и тех же; врачами, которые либо презирают меня, либо мне завидуют; и учениками, которые делятся на хронических попугаев и амбициозных раскольников. Наконец-то я могу с кем-то просто поговорить. Я учил других добродетели исповеди, но никогда не мог обнажить свою душу. Я написал короткую автобиографию, но больше в целях пропаганды [психоанализа], чем для чего-то еще, и если я когда-либо делал отрывочные интимные признания, то это было только в «Traumdeutung». Так что никто не знает и даже не догадывается о подлинном секрете моей работы. Вы имеете какое-нибудь представление о психоанализе?».
Я ответил, что читал несколько его книг в английском переводе и что сейчас задержался в Вене только для того, чтобы увидеться с ним.
«Все думают, - продолжил он, - что я забочусь о научном характере своей работы и что моя основная задача заключается в лечении психических заболеваний. Это ужасное недоразумение, которое преследует меня уже много лет и которое мне так и не удалось исправить. Я ученый по необходимости, а не по призванию. По своей же подлинной натуре я – художник. С самого детства моим тайным кумиром был Гёте. Я мечтал стать поэтом, желал всю жизнь посвятить написанию романов. Все мои способности - и школьные учителя признавали это - были именно такого рода, они прямо толкали меня к литературному творчеству. Но если Вы поймете, в каких условиях должна была существовала австрийская литература последней четверти XIX века, вы поймете вставшую тогда передо мною дилемму. Моя семья была небогата, а поэзия, по свидетельству даже самых знаменитых современников, приносила мало дохода или приносила его слишком поздно. Более того, я был евреем, что, очевидно, ставило меня в уязвимое положение при антисемитской по своему духу монархии. Изгнание и несчастный конец Гейне меня буквально обескуражили. И под влиянием Гёте я выбрал естественные науки. Однако же мой темперамент всегда оставался романтичным. В 1884 году, торопясь встретиться со своею невестой на пару дней раньше – она жила далеко от Вены – я не довел до конца работу с кокой, в результате чего у меня украли и славу, и выгоду от открытия кокаина в качестве анестетика.
В 1885-86 годах я жил в Париже, а в 1889 году провел некоторое время в Нанси. Это пребывание во Франции оказало на меня решающее влияние. Это было связано не столько с обучением у Шарко и Бернгейма, сколько с погружением во французскую литературную жизнь, в те дни – чрезвычайно насыщенную и бурную. Как настоящий романтик, я целые часы проводил на башнях собора Нотр-Дам, по вечерам часто посещал кафе Латинского квартала и конечно же читал все книги, наиболее обсуждаемые в те годы. Литературная борьба была в самом разгаре, символизм поднял знамя борьбы против натурализма. Малларме и Верлен набирали влияние на молодое поколение, оттесняя Флобера и Золя. Незадолго до моего приезда вышел в свет роман «À rebours» Гюисманса, и стало ясно, что этот ученик Золя перешел к декадентам. Я был во Франции, когда были опубликованы «Jadis et Naguère» Верлена, сборник стихов Малларме и «Illuminations» Рембо. Я рассказываю Вам об этом не для того, чтобы просто продемонстрировать свои культурные предпочтения; дело в том, что три литературные школы – недавно умерший романтизм; находящийся ныне под угрозой гибели натурализм; и символизм, еще и сегодня находящийся на стадии становления, – были источником вдохновения для всех моих более поздних работ.
Писатель по своим глубинным влечениям и врач в силу давления жизненных обстоятельств, я задумал превратить одну из отраслей медицины - психиатрию - в литературу. И хотя внешне я напоминаю ученого, я был и остаюсь поэтом и писателем. Психоанализ - это не что иное, как перенос моего литературного призвания в область психологии и патологии.
Естественно, что первый импульс, который привел к открытию моего метода, пришел ко мне от столь любимого мною Гёте. Вы конечно же знаете, что он написал «Вертера», чтобы освободить себя от гнета болезнетворной печали; для него литературное творчество стало целительным катарсисом. И разве в чем-то ином заключается мой метод лечения истерии, когда я рекомендую пациенту рассказывать все, что приходит ему в голову, чтобы освободить его от обсессии? Я всего лишь заставлял своих пациентов поступать так же, как и Гёте. Ведь исповедь - это и освобождение, и исцеление. Католики знали это веками, но Виктор Гюго научил меня, что поэт – это тоже священник; и таким образом я смело поставил себя на место исповедника. Первый шаг был сделан.
Вскоре я понял, что признания моих пациентов представляют собой драгоценную подборку «человеческого материала». То есть я выполнял тот же план, что и Золя [в его «Человеческой комедии»]. Только он превратил эти «материалы» в романы, а я был вынужден держать их при себе. Затем поэзия декадентов привлекла мое внимание к сходству сновидений и произведений искусства, а также – к важности языка символов. Психоанализ родился не из предложений Брейера, не из идей Ницше или Шопенгауэра, как порою говорят, а в результате научной переработки любимых мною литературных школ.
Попробую пояснить это более подробно. Романтизм возродил традиции средневековой поэзии, провозгласил примат страсти и свел всякую страсть к любви; и это натолкнуло меня на концепцию сексуальности как центрального ядра человеческой жизни. Под влиянием романтиков-натуралистов я, конечно, дал любви менее сентиментальную и мистическую интерпретацию, но все же принципы романтизма я разделяю.
Натуралисты, и прежде всего – Золя, приучили меня принимать самые отвратительные, но при этом – самые обыденные и общеизвестные стороны человеческой жизни: чувственность и похоть, скрываемые под лицемерием прекрасных манер скотского по своей природе человека. И мое открытие постыдных тайн, сокрытых в глубинах бессознательного, есть не более чем еще одно доказательство правдивости тех беспристрастных обличений, которыми наполнены книги Золя.
И, наконец, символизм научил меня двум вещам: ценности сновидений, уподобляемых поэтическим произведениям, и особой роли символов и аллюзий в искусстве, то есть в воплощенном сне. Именно тогда я начал свою великую книгу о толковании сновидений, которая раскрывает подсознание - то самое подсознание, которое является источником творческого вдохновения. Я узнал от символистов, что каждый поэт должен создать свой собственный язык, и поэтому я создал символический словарь языка снов, онейрическую идиому.
Завершая разговор о литературных источниках [психоанализа], я добавлю, что раннее изучение классических произведений - в котором я был первым в своем гимназическом классе - натолкнуло меня на мифы об Эдипе и Нарциссе. Я узнал у Платона, что вдохновение, как излияние бессознательного, является основой духовной жизни; а у Артемидора – что каждая ночная фантазия имеет свой скрытый смысл.
То, что моя «культурная ориентация» по сути своей литературна, убедительно доказывают многочисленные цитаты из Гете, Грильпарцера, Гейне и других поэтов в моих произведениях. Моя душа имеет склонность к жанру эссе, к парадоксу и драматизму, будучи далека от педантичной технической жесткости, присущей истинному ученому. Об этом неопровержимо свидетельствует и тот факт, что во всех странах, в которые проник психоанализ, его лучше понимали и применяли не врачи, а писатели и художники. Мои книги на самом деле больше похожи на игру воображения, чем на трактаты по патологии. Мои исследования повседневной жизни и остроумия на самом деле являются беллетристикой, а в «Тотеме и табу» я попробовал свои силы в жанре историческом романа. Моим изначальным и самым сильным желанием было писать настоящие романы, и у меня есть кладезь материалов из первых рук, на базе которых сотни писателей сколотили бы себе состояние. Но боюсь, что сейчас для меня уже слишком поздно.
И тем не менее, мне удалось косвенным путем обмануть судьбу на неминуемой вроде бы развилке и осуществить свою мечту: стать литератором, внешне оставаясь врачом. В каждом из великий ученых обнаруживается закваска фантазии, порождающей их творческую интуицию; но никто еще, подобно мне,  не предлагал напрямую воплотить продукты вдохновение, порождаемые течениями современной литературы, в научные теории. В психоанализе вы можете найти сплавленные воедино, хотя и выраженные на научном жаргоне, три величайшие литературные школы девятнадцатого века: школу Гейне, школу Золя и школу Малларме, объединившиеся во мне под эгидой гения моего старого учителя Гёте. Эта очевидность тем не менее никем не замечена и остается тайной. И я бы не стал об этом рассказывать, если бы у Вас не возникла замечательная идея подарить мне статую Нарцисса».
Тут разговор изменился, и мы заговорили об Америке, Кейзерлинге и привычках венских дам. Но самое главное в нашей беседе, что достойно быть запечатленным в памяти,  - это то, что я уже тут записал.
Провожая меня к выходу, Фрейд попросил меня молчать о его признаниях: «К счастью, вы не писатель и не журналист, так что я уверен, что вы не раскроете моей тайны».
Я успокоил его, и сделал это совершенно искренне; так что эти мои заметки не предназначены для печати».

Прочитали? А теперь давайте поработаем с этим сообщением нашего информатора.
Начнем с простых вопросов, а потом постепенно раскрутим это дело до статуса особо важного. Последнее не удивительно, ведь речь тут идет ни много и ни мало как о фундаменте «третьей башни» психоаналитического здания (это был спойлер, если что…).
Итак, как вы полагаете: можно ли верить сообщению Папини? Вот американцы сомневаются в правдоподобности этого источника («its veracity has been questioned»); англичане от комментов воздерживаются, ведь каноническая версия «Визита к Фрейду» при жизни последнего была опубликована именно в Лондоне; французы и испанцы ему верят как полноценному первоисточнику и вовсю его цитируют. Верят в него, как мы уже знаем, и российские критики психоанализа (помимо В.М.Аллахвердова часто в своих книгах клеймит Фрейда этим текстом еще и Андрей Курпатов), но они Папини не читали и даже о нем не слышали, а повторяют все время один и тот же небольшой кусочек из этого мемуара, позаимствованный ими из «Исцеляющего вымысла» Хиллмана, и потому уверены, что цитируют самого Фрейда и глумятся над «автором» не скрывая торжества реванша подлинных ученых над беллетристом и фантазером.
У итальянцев своя позиция (и я ее полностью разделяю), но об этом пока умолчу. Тем более, что Джованни Папини – это не проходимец какой-нибудь, а человек, который вместе с Роберто Ассаджиоли создали в начале XX века знаменитый проект «Леонардо», из которого вырос весь итальянский психоанализ как таковой.

Спрошу еще более конкретно: если Фрейд такого даже и не говорил буквально, то мог ли он это сказать? И если мог (по крайней мере – если не опроверг эту публикацию), то что это значит для нашего понимания истории, природы и предметного поля психоанализа?
Мне тут есть что сказать и есть, что вам показать, в качестве дополнительных материалов для дальнейшего расследования. Но не будем торопиться – слишком многое тут поставлено на карту. И еще большее предстоит поставить, прежде чем открыть все карты и распорядиться выигрышем (или – достойно проиграть, такое в расследованиях тоже бывает).
Я жду ваших реакций на прочитанное – вы можете их размещать тут, в Живом Журнале, можно (и даже удобнее) это сделать и в моей ленте в Фейсбуке, где я дублирую материалы нашей Воскресной школы.
Прошу Вас только об одном постоянно помнить: на сей раз мы не готовим обвинительное заключение, а проводим внутреннее расследование. Наша задача – понять смысл и статус материала, выдержки из которого в нашей стране (и что парадоксально – только в нашей стране и более нигде) используются для дискредитации и самого Фрейда как ученого, и психоанализа как его детища. И судя по недавней публикации профессора Аллахвердова, будут использоваться для этого и впредь – он ведь и своим студентам эти свои измышления о психоанализе несомненно рассказывает.
На первом этапе нашего расследования дела о «сообщении Папини» мы решаем только эту задачу.
А дальше, когда через неделю соберемся снова на оперативное совещание по этому делу, постараемся, как говаривал Горбачев, ее расширить и углубить.
В том числе и при помощи ваших реактивные замечаний и предложений.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НА ЗЛОБУ ДНЯ: ВСЕ БУДЕТ ТАК. ИСХОДА НЕТ…



Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Казалось бы – на злобу именно сегодняшнего дня, явно беременного пока еще не произошедшей трагедией – нам следуем вспомнить другое блоковское стихотворение. То, где идут державным шагом, позади – голодный пес, впереди – с кровавым флагом, в белом венчике из роз…
Но я напишу не об этом, ведь до 14.00 анализировать этот массовый порыв полагаю неприличным, а после 14.00 – кощунственным, а если уж совсем правду написать, то жестоким и одновременно самоубийственным. Даже философская сова Минервы вылетает в сумерках, когда все события уже произошли. А сама наша олимпийская покровительница Минерва-Афина, культом поклонения которой был и остался фрейдовский психоанализа, повелевает нам, ее адептам, мыслить и действовать исключительно под покровом ночи, когда произошедшее в «реале» (т.е. в сфере исключительно иллюзорного и символического по своей природе опыта) уже психически «переварено» и стало материалом – «дневным остатком» – для сновидения, для отрезвляющего, трансформирующего, а порою и исцеляющего, соприкосновения каждого из нас с «подлинно реальным психическим».
А еще более важна для адептов Минервы та ночь, которая предшествует тому или иному событию и демонстрирует нам его реальный смысл. Именно потому психоаналитики являются агентами сновидения как перманентного процесса самоактуализации психического, продолжающегося даже в состоянии бодрствования (ведь звезды путеводно светят нам и днем). Именно потому мы и не впадаем в регрессивную архаику, не шастаем по улицам в качестве частички возбужденной массы, одержимой тем или иным наведенным аффектом. Правда, сам Фрейд однажды, в 1914 году, шел все же в толпе и яростно кричал «Боже, покарай Англию!», а вернувшись домой буквально заставил всех трех своих сыновей, не подлежащих призыву в армию, отправиться на войну добровольцами. Но ему до конца его дней было мучительно стыдно за эту слабость, он часто об этом покаянно вспоминал и даже книгу, как мы помним, отдельную написал после войны о конфликтном противоборстве нашего Я и психической власти массы.

Вспомнить об этих фрейдовских мыслях и переживаниях я и советую всем коллегам сегодня и на протяжении обозримой временной перспективы. Вспомнить, увидев, как настойчиво и как профессионально формируют в очередной раз в нашей стране стихию массообразования, характеризующуюся описанной Фрейдом триадой бесстрашной агрессивности (помните главный лозунг любого фашизма: «Мы вместе и нам не страшно!», трансформируемый ныне в призыв: «Не бойтесь и выходите на улицы!»), внушаемости и аффективной заразительности. Казалось бы – расскажите нам об очередных, условного говоря, «комнатах для грязи», прокачайте у десятков миллионов отношение к ныне власть имущим и ждите результата – соответствующей реакции на грядущих в этом году выборах. Тем более, что фальсифицировать их ныне, после беларусского и американского прецедентов, будет чрезмерно рискованно.
Ну а если такая прокачка, вызвав несомненный интерес у этих миллионов потенциальных избирателей, не вызывает у них политически выраженного протеста, то работайте и дальше в режиме «информационной оппозиции», рассказывайте о коррупции и произволе, разоблачайте власть имущих на всех уровнях – от многообразно и традиционно оборзевшего чиновничества до ректоров вузов или владельцев управляющих компаний в сфере ЖКХ.
Но нет, главное ныне для организаторов протеста – вывести по всей стране людей на улицу, сформировать реальную массу и бросить ее в пространство несанкционированного протеста. С вполне понятными и предсказуемыми последствиями. И с лукавой присказкой: «Не бойтесь! Я ведь не боюсь… Вас посадят, как меня, а потом выпустят. Вас убьют, как меня, а потом вы воскреснете. Верьте в чудо: теленок, бодающийся с дубом, может проложить в лесу просеку. Запад нам поможет, заграница с нами! Прошу делать взносы… Лучшие времена скоро наступят!».

Для кого я это все пишу? Для участников протестов? Нет, они кайфуют в массе и не считают свой порыв глупым и бесцельно жертвенным. Они просто не могут иначе и это понятно: масса всегда жертвенна и глупа, тут ничего не изменишь. Может быть для миллионов равнодушных циников, запасшихся попкорном и ожидающих новых и интересных роликов с ужасами подавления протестов? Нет, они кайфуют от своей «сетевой активности», от лайков и комментов, от интересного зрелища, подобного гладиаторским боям. Может для искренних сторонников «путинизма», защищающих ныне свои иллюзии и все более убеждающихся в верности сурковского тезиса о том, что ВВП уже давно не «путинист» и его политика не отвечает чаяниям «глубинного народа»? Тут уж точно – нет, это ведь люди  веры, а для них любые рациональные доводы кощунственны, если только они не воспроизводят их Катехизис.
Я пишу это для коллег, слушающих и слышащих голос БСЗ. Пишу, предостерегая от слабости, прикрываемой часто в последние дни слышимым мною тезисом: вне кабинета мы свободны как птицы в полете и можем, задрав штаны, бежать за любым комсомолом. Нет, коллеги, не можем. Мы, как врачи Скорой помощи, должны дежурить «за углом», или – «в ближайшем переулке». Чтобы помогать жертвам всех этих битв (а там все – жертвы) снова вочеловечиваться, из одержимого массовыми иллюзиями и аффектами дикаря снова становиться индивидом, способным жить своими собственными, а не инфицированными, желаниями и производными от ним смыслами.

А отсюда и смысл выбранной мною поэтической метафоры: и улицы, как столь желанной протестантам оболочки для их превращения из индивидов в массу; и фонаря, освещающего светом разума (воистину ныне – бессмысленным и тусклым) всю эту вакханалию; и аптеки, сферы профессиональной помощи всем тем, кто захочет в итоге реабилитироваться, выйти из этого морока, вернуться к себе из зоны массового отыгрывания чужих желаний. И ночи, где мы снова видим путеводные звезды, указывающие путь…
Что же касается явно пессимистической строки, вынесенной мною в заглавие этого материала, то ее я комментировать особо не стану - и так все понятно. Напомню только, что написано это стихотворение, вошедшее в цикл "Страшный мир", было в 1912 году. И вот теперь ответьте на вопрос: проживи Блок и вправду еще четверть века, что-нибуть кардинально изменилось бы для него в этом страшном мире?

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

АНАЛИЗИРУЙ ТО: НАВАЛЬНЫЙ И СТРЕЛКОВ В СКАЗОЧНОЙ СТРАНЕ



Как, спросите вы, опять Навальный со Стрелковым? Зачем? Ведь их «дебаты» так и не сумели стать медиасобытием, будучи тут же вытеснены «поцелуем Алексеевой», перетащившим на себя уже проанализированную нами архетипику Иуды и предательства.

То ли дело – спиннер: кручу, верчу, в будущее попасть хочу…

А тут два вялых и скучных мужика, явным образом неинтересных даже друг другу.
И все же – это тоже «гости из будущего», персонификация политико-идеологических реалий постпутинского периода нашей истории. Прошу любить и жаловать…
Гости же из будущего – это и есть тема наших интерпретационных изысканий в колонке «Анализируй это»…
Так что давайте укореним эту дискуссию на поле нашего внимания, не давая ей утонуть в ленте коллективной памяти, и перейдем на следующий уровень ее анализа.

Динамику проявления в дебатах  архетипа предательства мы уже проанализировали во время обсуждения последнего пятничного выпуска колонки, посвященному этим дебатам.

Следующий уровень – анализ затронутого Навальным и Стрелковым инфантильного символизма, т.е. уровень сказки. Причем затронутого неизбежно. И потому, что они хотя и политики, но и люди тоже. И потому, что они хотя и невысокого класса, но все же профессионалы, понимающие природу массы и знающие, каким языком с нею нужно разговаривать. А разговаривали они именно с массой, а не друг с другом… Так всегда бывает на политических дебатах.

Тут для нас важен язык именно сказки, а не идеологемы о Мальчише-Кибальчише, которую я уже примеривал на наших «подопечных». Эту аналогию мы, пожалуй, оставим на уже пройденном уровне архетипа предательства. Стоит лишь добавить сюда некую экономическую нотку.
Плохиш-Навальный открытым текстом раз десять повторяет: мы за свое предательство получили место на мировом рынке, где по дешевке, но в больших количествах распродаем богатства, выкачиваемые из тела нашей Матери-Родины. И главный его лозунг таков: если уж мы все равно плохиши и иуды, то нужно хотя бы по-справедливости поделить полученные за продажу материнского молока барыши, чтобы пряников сладких хватило на всех.
Ну а Стрелков уверяет, что можно потреблять достояние нашей Родины напрямую, без долларового или любого иного внешнего посредничества. Не торговать материнским молоком, чтобы купить в магазине импортную молочную смесь, а просто пить его, не нуждаясь в суррогатах.

Прочувствовав эту разницу и аналитически оценив ее символизм, мы сразу же попадаем в особый инфантильный (сказочный) мир, не идеологический, в вполне натуральный, где живут герои, выясняющие отношения с Матерью, которая внезапно, по непонятной пока причине, повернулась к Лесу передом, а к нам – задом, и превратилась в страшную и жестокую Бабу-Ягу.
Это мир травматизма «орального упрека», мир сказочных сюжетов, персонажей и символов, отыгрывающих сепарацию ребенка от Матери и переживание им фиксируемой на всю оставшуюся жизнь амбивалентности, двойственности, присущих этому этапу развития аффектов: с одной стороны вины и страха, а с другой – зависти и яростной агрессии. В горниле этих переживаний, как в сказочной Печи, формируется наше «Я», наша идентичность, наша способность или неспособность к самостоятельному, сепаратному, существованию. И наша социальность, поскольку масса людей позволяет каждому, кто растворяет свое «Я» в коллективном «Мы», избавиться от мучений «оральной амбивалентности», лишить их характера самонаказания и отыграть их вместе с другими подобными нам «лишенцами».

Динамика «орального упрека» переживается каждым из нас единожды, а массой – постоянно, в фоновом режиме, с явным обострением в периоды революционных социальных изменений.
Уровень аффективности «орального упрека» в России (да и не только в России) является базовым критерием готовности массы к очередному разрушению «до основания» привычного социального уклада и обслуживающего его политического режима.
Вспомним тут и марксову формулу о неизбежности экспроприации экспроприаторов, трансформировавшуюся в предреволюционной России в массовый лозунг «Грабь награбленное!»; и пресловутые «генеральские дачи», «узбекское дело, нити которого ведут на самый верх» и наше преклонение перед апостолами «орального бунта» конца 80-х - Гдляном и Ивановым.
Подобного рода уязвимость обществ патерналистского типа всем известна и активно используется претендентами на абсолютную власть (а младенческий тип массы, одержимой «оральным упреком», востребует именно такой тип властвования), с готовность поднимающими флаг «борьбы с коррупцией».  Вспомним, к примеру, путь к абсолютной власти президента соседней Беларуси.
Алексей Навальный также был буквально вынужден встать под эти знамена, когда после своих ранних экспериментов с русским национализмом (будучи соучредителем движения «Народ», участником «Русских маршей», соорганизатором «Русского национального движения», и т.д.), понял, что национализм в политическом итоге всегда охранителен, а вот борьба с коррупцией – всегда разрушительна и революционна.

Символика «орального упрека» проста и прозрачна. Она прекрасно выражена в культовой сказке, квалифицированной Фрейдом при работе со своим знаменитым русским пациентом Сергеем Панкеевым («Человеком-Волком») как базовый символический сюжет, отражающий глубинную специфичность «русскости» как таковой. Я имею в виду сказку о Козе и ее семерых козлятах. У Матери-Козы не хватает на всех молока и она «уходит их дому», превращаясь в коварного и злонамеренного Волка-Людоеда.
Эту сказку нам и рассказывает Навальный, выдавая себя за жертву коварного Волка-Людоеда, за того самого последнего козленка, который вовремя спрятался и уцелел. Он публично свидетельствует о преступлениях этого Волка, изначально являющегося, напомню, Матерью-Козой, преображенной нашим «оральным упреком» до неузнаваемости. Теперь она – Волк, окруживший себя волчатами, высасывающими все молоко и не дающими нам ни капли.
Зачем Навальный залез в эту сказку? Для того, чтобы этого Волка завалить (с помощью всех других «лишенцев» и потенциальных жертв) и получить статус новой Матери: поилицы, кормилицы и защитницы. Запасы молока у нашей Родины огромны, их просто крадут. Их нужно отнять у «жуликов и воров», переработать в творог и сметану и выгодно продать буржуинам. И вот тогда-то мы и заживем…

А что Стрелков? Кто он в этой сказке? А никто, его тут просто нет. Он герой совершенно иного символического сюжета – сказки о Красной Шапочке. Там тоже есть Мать, отторгающая от себя ребенка и отправляющая его в темный Лес. Там тоже есть Волк-Людоед, который пожирает ребенка, заняв место его Матери. Но там есть и Стрелок, храбрый Охотник, который убивает Волка и освобождает мир безусловной материнской любви и заботы, мир счастья, от разрушительного волчьего присутствия.
Кстати, если кто забыл – напомню. Волк – это Отец, который именно в таком обличье появляется в проективной культуре детства, сопровождающей, а порою и инициирующей наше развитие.
Тот самый Отец, который институционально выражен в фигуре Властителя, фигуре, которая и становится объектом трансформации «орального упрека» в агрессию.

И тут есть две сказочные стратегии, олицетворяемые двумя нашими героями.
Отца можно постепенно изводить «оральными упреками», потихоньку стаскивая с него маску Матери-Козы, проясняя его чужеродную природу и своекорыстные интересы. Это не ваша Мать, кричит чудом спасшийся из звериной пасти козленок, я знаю и свидетельствую. Это Волк-Людоед, не любите его, бойтесь его и гоните его из нашего Дома!
А можно отца спокойно и по-деловому зарезать, просто убить как скотину, как это было сделано с Николаем Романовым в Ипатьевском доме. Не обязательно при этом в «реале» убивать его физически. Убийство на языке сказки означает резкое и внезапное лишение любви. В этом варианте Отец не отторгается, а просто исчезает. Как это происходит технически мы знаем на примере бывшего уже президента соседней Украины. И Стрелок, охотник на Волков, дает нам понять, что и такой исход для Отца-Волка возможен.
В любом случае революция – это отцеубийство. Один из ближайших фрейдовских соратников и друзей – Пауль Федерн – даже отдельную книгу об этом написал: «Психоанализ революции: общество без отца» (1919).

Вот это и есть две дороги нашего общего будущего (они обе ведут налево, как мы уже выяснили, но все же не до конца совпадают).
Первая из них более комфортна; все битвы тут фантомны и гремят они лишь в области пропаганды и агитации, скандальных разоблачений и торжественных манифестаций. Идущий по ней удачливый козленок хочет, притворяясь заботливой Козой, получить статус нового Волка и навести свои порядки в Лесу. И это не ирония и не издевательство. Я даже допускаю, что козлиные порядки будут в чем-то лучше и справедливее прежних. Проблема только в том, что козленок этот какой-то не родной: даже считает он (а герои сказки о козе и козлятах постоянно навязчиво что-то считают), не загибая, а отгибая пальцы. А для тех, кто понимает язык телесной символики, это много чего значит.
Вторая дорога не столь извилиста и не столь богата достопримечательностями. По ней спокойно и не торопясь идет Спаситель Отечества, Охотник на Волков. В зоне этой дороги повисла тишина ожидания. Ожидания запроса на Стрелка… И я думаю, что Навальный уже догадался, какого уровня ошибку он допустил, напомнив миллионам, живущих в брюхе у Волка, про сказку о Красной Шапочке. Стоит добавить, что, будучи призванным к власти, Охотник не станет притворяться Козой, а сразу станет новым Волком.

Вот вроде бы и все, что я хотел сказать на данном уровне анализа.
Добавлю лишь, в качестве бонуса, свои предположения о персональных сказках героев разбираемой нами дискуссии. Это сказки их собственной жизни, не связанные непосредственно с их политическим имиджем.
Для Навального такой сказкой, несомненно, является «Колобок». Причем, наблюдая его пиетет к статусу собеседника как старшего офицера органов государственной безопасности, можно легко понять, какой именно зверь в нашем лесу его проглотил.
Стрелков же в данном плане не так откровенен, но смею предположить, что его по жизни ведет пафос героев классических американских комиксов.
Но это уже совсем другая история. К данным дебатам отношения не имеющая.