Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ... ЧАСТЬ ВТОРАЯ. "ПРОХОДНАЯ КОМНАТА"



Сегодняшнее продолжение истории о «таинственной маленькой дверце», обнаруженной нами во фрейдовской консультационной комнате (поразительно, кстати, что никто из читателей так и не высказал ни одной гипотезы – что же за ней скрывалось), я решил посвятить началу разговора о трех базовых диспозициях, в рамках которых выстраивались Фрейдом все три его модели понимания и организации психоаналитического процесса.
Именно «в рамках которых», поскольку речь тут пойдет не о взаиморасположении аналитика и анализанда, кресла и кушетки, которое, как мы уже поняли, могло диктоваться случайными и сугубо субъективными факторами: атавизмом юношеской стеснительности у Фрейда, т.е. дискомфортом, который он испытывал в ситуации, когда на него пристально глядели; фрейдовской глухотой на правое ухо; и пр.
«Рамки» психоаналитического процесса структурно формировались (и формируются доныне) самой архитектурой помещений, в которых он зарождался и воспроизводился, а содержательно наполнялись теми символическими артефактами, которые Фрейд тщательно подбирал и не менее тщательно размещал в пространстве организации «психоаналитического таинства».
Об этих артефактах уже написано много книг и статей; при случае и я тут о них отдельно напишу (сейчас у меня в работе материалы по использованию Фрейдом в ходе первичных консультаций магии особым образом расположенных зеркал). Но вся эта символика «играла» и «работала» только в рамках структурирующего в нем происходящее пространства фрейдовского «психоаналитического кабинета», всегда состоявшего из нескольких смежных помещений, как доступных анализандам – комнаты ожидания, рабочего кабинета и комнаты для консультаций, так и не доступных им, но в их анализе также играющих важнейшую роль.
И потому так важен для нас сегодня анализ расположения этих комнат, создающего особую последовательность ритуальных движений и перемещений (телесного «прохождения психоанализа»), формирующего оси симметрии и удвоения, определяющего направления взглядов, по оси которых и выстраивались компоненты символического воздействия. Важен даже не для того, чтобы воспроизвести, применяя на практике одну из двух фрейдовских моделей организации аналитической процедуры (третью – итоговую – его модель сегодня не применяют по ряду причин, хотя в нынешней ситуации глобального конфликта с БСЗ-ным она наиболее актуальна), ее изначальную пространственную оболочку. Это как раз не обязательно, а точнее – излишне идеально. Мы ведь не рождаем заново те модели регрессивно-проективных мистерий, которые создал Фрейд в том числе и под влиянием архитектурной планировки того пространства, в котором он работал. Мы просто пользуемся его открытиями, для чего совершенно необязательно воспроизводить изначальную обстановку его «лабораторных экспериментов». Хотя, и об этом я постараюсь рассказать вам ниже, основные «силовые точки» и «силовые поля», основные «векторы движения» (как телесного, так и психического) должны воспроизводиться в точности, чтобы психоаналитический процесс заработал. Если мы и вправду решили заниматься психоанализом и воспроизводим на практике одну из трех его базовых моделей. Это как Благодатный огонь на Пасху, возжигающийся в горниле таинства, но далее передаваемый «мирскими» средствами логистики; но все же передаваемый, а не имитационно зажигаемый любой спичкой…

Но прежде чем начать «вписывать» эти модели в их архитектурную планировку, стоит предварительно ответить на один, но очень важный вопрос: какую роль здесь играла случайность? Что тут первично – планировка комнат, в которых Фрейд «практиковал психоанализ», и которая наложила на эту практику свои структурные доминанты, или же – выбор самого Фрейда, который под то или иное свое понимание природы этой «практики» специально подбирал структурно пригодное для ее организации помещение?
На этот вопрос нет однозначного ответа, тут все очень конкретно и контекстно.
Первый комплекс сложно организованных смежных помещений, в которых Фрейд начал свою аналитическую практику в 1896 году, т.е. с момента появления на свет психоанализа как такового, достался ему, как мы увидим, совершенно случайно и своей структурой наложил значимый отпечаток на организацию этой практики и наполнение ее скрытыми (символическими) смыслами.
Смена помещений, используемых для научной работы и приема пациентов, произведенная Фрейдом в 1908 году, была уже намеренной и продуманной. И потому соответствующая ей модель практики, описанная Фрейдом в серии работ по технике психоанализа, была если не всегда понятной (точнее даже – понятой), но по крайней мере – логичной. И потому она стала сегодня наиболее распространенной, хотя и проводимой порою в режиме своего рода «карго-культа», т.е. вне того магического содержания, производного от древнеегипетской мортальной мифологии, на базе которого эта практика выстраивалась и структурно (пространственно), и содержательно (символически).
В 1924 году (по некоторым свидетельствам – в конце 1923 года) Фрейд кардинальным образом, как мы уже знаем, изменил психоаналитическую диспозицию, сохранив ее в таком виде до самого бегства в Лондон (т.е. до лета 1938 года). Казалось бы это изменение было вынужденным и производным от полной утраты возможности слышать правым ухом. Но появление в этом же году «таинственной маленькой дверцы», т.е. расширение и реорганизация психоаналитического пространства, было сделано исключительно по воле самого Фрейда, причинив, как мы увидим, его близким определенные неудобства.
Фрейд как мы видим явно не метался, меняя пространственные модели организации психоаналитической практики; делал он это очень редко, после полутора десятков лет работы в каждой из них и «созревая» для из радикального изменения.
Вынужденная смена места проведения аналитической практики в июне 1938 года дала Фрейду возможность для очередного изменения «пространственной огранки» психоанализа. Именно поэтому семейство Фрейдов вселилось в свой лондонский дом на Maresfield Gardens только в конце сентября 1938 года, хотя мебель, книги и антиквариат были туда доставлены еще в августе. Младший сын Фрейда Эрнст, ставший к тому времени весьма успешным архитектором, по требованию отца сделал перепланировку всего первого этажа приобретенной ими виллы, объединив в единое пространство (для этого даже пришлось, наплевав на правила, снести центральную несущую стену) то, что ранее было всегда у Фрейда пространственно разделено. В этом едином пространстве рабочий стол и кушетка для пациентов впервые встретились и слились воедино, но зато появилась особая «темная зона» с личной фрейдовской кушеткой, ставшей его смертным ложем, своего рода - саркофагом (я обо всем этом тут неоднократно писал). Это было уже не терапевтическое пространство, приспособленное для наблюдения за тем, как анализанд «проходит психоанализ», двигаясь по «Via Regia» в сопровождении аналитика. Это было пространство для «прохождения психоанализа» самим Фрейдом, одиноким старым конкистадором, пространство, впервые в его жизни открытое миру цветов и дружеского общения в его маленьком садике, но одновременно – впервые же уводящее его от света во тьму персональной гробницы, им для себя выстроенной. Фигура пациента при этом была вынесена вовне этого «таинства перехода» и поэтому нет смыла обсуждать – какая модель психоанализа выросла бы в этом переструктурированном пространстве с течением времени, если бы хирург Пихлер сотворил чудо и продлил своей последней операцией, проведенной в начале сентября 1938 года, еще несколько лет жизни своему знаменитому пациенту.
Какие-то догадки и тут можно, конечно же, выстраивать. Можно, но не нужно. Ведь до сих пор не исследована и не освоена (опять же – по ряду причин, обсуждение которых не является целью этого материала) самая актуальная на сегодняшний день «третья», некроаналитическая, модель психоаналитической процедуры, которая окончательно сформировалась у Фрейда к 1927 году и применялась им более десяти лет. В своих публикациях того периода он по своему обыкновению «не придавать широкой гласности все то, что в психоанализе выходит за пределы терапии» эти свои наработки не описывал, запрет на изучение его черновиков и записей сессий того периода был относительно недавно продлен еще на 50 лет. Но есть воспоминания пациентов, и есть визуальные материалы (серия фотографий Эдмунда Энгельмана и кинохроника Мари Бонапарт), показывающие нам то пространство, в котором это не до конца понимаемое даже исследователями таинство было структурно оформлено и символически наполнено группами древнеегипетских, древнегреческих и древневосточных артефактов. Это на самом деле немало, а в условиях все нарастающего запроса на проработку травматизма страха Смерти и энергетики влечения к Смерти, которыми перенасыщена современная культура и которые становятся основными патогенными продуктами ее воздействия на индивидов и на массы людей, этого вполне достаточно, чтобы запустить это таинство вновь, просто повторив то, что делал там и тогда Зигмунд Фрейд.
Так что «четвертую» – уже лондонскую – фрейдовскую модель организации психоаналитического процесса я здесь рассматривать не стану. Хотя одно о ней можно сказать со всей определенностью: она даже в своем зародыше, так и не развернувшем свой концептуальный и прикладной потенциал, была не просто отлична, а прямо противоположна так называемой «Эго-психологии», которой после смерти Зигмунда Фрейда начали заменять его психоанализ его дочь Анна и ее единомышленник Хайнц Хартманн, которые после смерти Джонса сконцентрировали в своих руках идейную и организационную власть над мировым психоанализом (Хартманн после нескольких сроков президентства в IPA стал пожизненным почетным президентом этой организации, а Анна Фрейд изначально, с парижского Конгресса 1938 года, была ее пожизненным секретарем). Насколько далеки от «Эго-психологии» были идеи Фрейда заключительного периода его жизни можно судить хотя бы по тому интересу к «мистике темного самовосприятия миров, таящихся за пределами Я», который он выразил 22 августа 1938 года, накануне последней операции и за месяц до переезда в свою последнюю – лондонскую – резиденцию, перестраиваемую и оборудуемую символическими атрибутами обновленной модели психоаналитического таинства. Выразил в последней фразе той единственной странички его рукописного наследия, которую редколлегия последнего тома его собрания сочинений, возглавляемая Анной Фрейд, решилась опубликовать. При том, что остальные 70 000 листов этого рукописного архива по воле Анны были засекречены и этот запрет на их изучение далее только продлевался. И, если честно, понятно почему и зачем…

Давайте теперь от немного затянувшихся предварительных замечаний перейдем к предмету нашего сегодняшнего разговора.
В 1891 году уже немалая к тому времени семья Фрейдов (уже трое детей, супруга Марта с сестрой Минной, мать жены – Эвелина Бернайс, порою и подолгу в доме Зигмунда жили и его сестры), переменив множество вариантов съемного жилья, приобрела квартиру в новом, 1889 года постройки, доме по Бергхассе, 19, заняв весь его второй этаж. Где в это время Фрейд проводил свою практику, в полном объеме мы не знаем, по крайней мере все ранние клинические случаи, им описанные, показывают ситуацию работы «на выезде». И все же все возрастающая часть практики проходила дома, причем как общего характера (а Фрейд работал с широким спектром заболеваний, одно время специализируясь даже на лечении сифилиса), так и характера экспериментального (поначалу – с использованием электроаппарата Эрба, а затем и все больше и больше – с элементами нарождающегося психоанализа).
Квартира была не маленькая, 15 комнат с гаком (т.е. с множеством дополнительных мелких помещений), в целом – порядка 400 кв.метров, но и семья постоянно росла – в 1895 году на свет появилась Анна, уже шестой ребенок Зигмунда и Марты. Да и аналитическая практика требовала тишины и уединения (впрочем и лечение сифилиса не обязательно было проводить в кругу семьи). И потому в 1896 году Фрейд арендовал у своего гимназического друга Виктора Адлера, уже тогда – одного из лидеров австрийских социал-демократов, проживавшего на первом этаже того же дома, блок смежных комнат (см. схему), в которых оборудовал прихожую (1), комнату ожидания для пациентов (2), консультационную комнату с Кушеткой (4) и рабочий кабинет для научных занятий и хранения коллекции антиквариата, которую он начал собирать в том же году. К консультационной комнате, что в данном случае чрезвычайно важно, помимо комнаты ожидания для пациентов примыкала еще и веранда (3) с отдельным выходом в комнату ожидания. Для особо въедливых читателей сообщу, что в ходящая в этот арендуемый блок комната №6 использовалась как кухня и столовая, где Фрейд перекусывал в одиночестве (обычай семейных обедов, ради которых и последующей прогулки по Рингу он освобождал от приема пациентов по три часа ежедневно, в тот период еще не сложился). Но к нашей теме это помещение никакого отношения не имело.



Арендовав эти помещения, Фрейд сразу же заметил важную особенность организации данного архитектурного пространства: пациенты, входящие в комнату для консультаций, могли покидать ее через веранду, не встречаясь с входящим в эту комнату следующим пациентом. Вход здесь никогда не совпадал с выходом, а входящий человек – с человеком выходящим. В том числе – и с выходящим собой.
Кушетка стояла вдоль короткой стены, напротив которой были две двери – вход и выход. Дверь же в рабочий кабинет Фрейда была заслонена Печью (символизм Печи играл важную роль во фрейдовском психоанализе, но мы договорились о символике атрибутов анализа здесь не говорить) и по отношению к пациенту (пока – пациенту, до рождения на Кушетке анализанда еще далеко) это помещение играло пока роль сокрытого пространства влияния. Потом, при следующей смене архитектурной рамки и соответствующей ей модели аналитической процедуры все изменится, но пока что рабочий кабинет является «лишь» местом наполняющего смыслами уединения и своего рода «символической подзарядки» первого психоаналитика.
Именно здесь, внутри этой архитектурной рамки, и родился психоанализ. Причем пока что – исключительно как метод терапии психоневрозов, как его представил Фрейд в 1896 году и в статье для парижского журнала, и в докладе перед коллегами на заседании Венского общества врачей.
Пациент входит в комнату для терапии, принося с собой свои проблемы, свою боль, свой дискомфорт, свои навязчивости и психогенные симптомы. Терапевтический подход предполагает, что выйти из этой комнаты он должен иным, изменившимся, получившим от врача-аналитика некую помощь и поддержку. Более или менее длительная серия пребываний в этой «проходной комнате» давала возможность аккумулировать воздействия аналитика и пережить финальный катарсис как прояснение симптоматики, психически ее обесценивающее и делающее ее ненужной. Эти вход и выход в проходной комнате и были на тот период «прохождением психоанализа», причем прохождения его у аналитика, как бы в гостях у него, а не с аналитиком, как это начало звучать позднее, в иной модели анализа и в иной его архитектурной рамке.

Не случайно Фрейд, презентуя психоанализ как новый метод лечения психоневротиков, постоянно подчеркивал, что автором этого метода является не он сам, а его друг и наставник Иософ Брейер. И действительно мы тут видим пока что лишь катарсический подход, отличающийся от его применения самим Брейером лишь отказом от гипнотического внушения.
Фрейд в этой модели «проходной комнаты» много говорит, обличает и наставляет, порою даже, наслушавшись рассказов об инфантильном совращении, вызывает для беседы родителей своих пациентов (чаще, кстати, пациенток). Он даже сохраняет элементы гипнотического подхода, применяет метод наложения руки на голову пациента, преодолевая его сопротивление и принуждая того к припоминанию и проговариванию потаенного травматического опыта. При этом «припоминаемое» ими принимается Фрейдом как реальные события («вначале было дело», часто повторяет он любимый афоризм из «Фауста» Гете), а не как патогенные фантазмы. И эти события следовало припомнить, эмоционально их пережить, а затем – понять их воздействие и принять их как компонент своей жизни и судьбы. И тем самым их как бы обезвредить, лишить их патогенного потенциала.
При всей наивности и «непсихоаналитичности» подобного рода подхода методика «проходной комнаты» применяется под именем психоанализа и доныне теми специалистами, которые используют в работе когнитивно-поведенческие методы, маскируя их (очевидно – в рекламных целях) под психоаналитические. Но разговор об этом, опять же, выходит за рамки тематики данного материала.
«Рамка проходной комнаты» воздействовала на Фрейда и на создаваемый им психоанализ еще и тем, что прямо над этим рабочим пространством находилась квартира его семьи с точно такой же планировкой комнат. И над Кушеткой на первом этаже была расположена на втором этаже Кровать его супружеской спальни. А смежный с комнатой для консультаций рабочий кабинет на втором этаже был комнатой его свояченицы Минны, с которой у Фрейда были «особые» отношения: каждый вечер они около часа проводили вместе, играя в карты и беседуя, много вместе путешествовали во время фрейдовских «каникул» (жена была занята заботой о детях и не могла его спровождать). Порожденная этой ситуационной симметрией эмоциональная привязка комнаты для консультаций к рабочему кабинету пока что в модели «проходной комнаты» не реализована, но она уже сформировалась и сформировалась именно под влиянием чисто «архитектурной рамки». И далее она будет нарастать и требовать своего процедурного воплощения.
Полагаю, что стремление к подобного рода воплощению (хотя, как увидим, не только оно) и заставило Фрейда вытеснить «чад и домочадцев» из трех больших комнат задней части его квартиры и перенести туда свою психоаналитическую практику.
По об этом я расскажу в следующем выпуске данного материала.
Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ДВЕРЦЫ (И ЕЩЕ ПАРА-ТРОЙКА САКРАЛЬНЫХ ТАЙН ПСИХОАНАЛИЗА). ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «КУШЕТОЧКА».




В одной из своих недавних публикаций в Фейсбуке я показал на архивной фотографии – где была расположена кушетка в приемной Фрейда до того, как он по итогам хирургической операции оглох на правое ухо. И что вытекало из произведенной им в 1924 году радикальной смены аналитической диспозиции и ее символического окружения, которое он многие годы тщательно для себя выстраивал по модели погребальной камеры древнеегипетской гробницы.
На той фотографии была отчетливо видна небольшая и почти незаметная дверца, расположенная справа от основной двери, через которую, тщательно обитую снаружи войлоком и звуконепроницаемую, из комнаты ожидания входили пациенты и возвращались туда после сессии.
Я спросил своих читателей – знают ли они, что это за дверца, куда она вела и какую роль во фрейдовской аналитической процедуре она играла? Ответов не последовало и я пообещал при случае рассказать об этом. Что и делаю.

Но предварительно хочу добавить пару замечаний к той прошлой публикации.

Во-первых, Фрейд не окончательно «выкорчевал» Кушетку с ее изначальной позиции даже после того, как поместил на ее прежнее место книжный стеллаж. Ведь перед этим стеллажом он разместил своего рода «маленькую кушеточку», поставив ее на то место, где ранее стояла «большая Кушетка», покрыв ее таким же ковром и поместив на нее несколько человеческих фигурок.


Эти были древнеегипетские фигурки, которые вопреки обыкновению изображали не мертвецов (мумий), не фараонов и не богов, а простых и условно «живых» людей – писца, двух жрецов низшего ранга, нескольких крестьян… Египетские боги (Птах, Исида с младенцем Гором, Осирис, Амон-Ра, Бабун-Тот) смотрели на Фрейда и общались с ним на его рабочем столе, где он и сам был Демиургом, творившим миры из материала своих снов и фантазий, создававшим фантомы по своему образу и подобию и наделявший из душами, воспоминаниями и смыслами.


Пребывая на «кушеточке», эти древние египтяне повернуты лицами именно туда, в сторону фрейдовского рабочего кабинета – обиталища их богов, а самого Фрейда, сидящего в кресле в углу, они как бы «не видят», тогда как он видит их постоянно.


И это стоит особо отметить: в период создания и апробации Фрейдом его последней модели психоанализа, так радикально отличавшейся от всего того, что применялось им ранее, он, пребывая во время сессии, насколько для него само это было возможно (об этом мы как раз и порассуждаем далее), в рекомендованном им каждому психоаналитику трансовом состоянии «равномерно приглушенного внимания», пассивно слушал (в режиме «телефонной трубки») пациента, расположенного на Кушетке, и пассивно видел группу древних египтян, расположившихся на «кушеточке» в поле его зрения.
По отношению к пациенту он был звуковым экраном, эхом из угла, речевым резонатором. А кем же он был по отношению к этим статуэткам? Или, точнее, чем они были для него, зачем он поставил именно тут это странное сооружение и почему поместил на нем тех, кто там располагался?

Сегодня, на этом этапе своего понимания природы психоаналитического таинства, я отвечаю так на этот вопрос: они были для него «фантомными пациентами», а пространство визуального подключения к ним оставалось для него тем самым «полем психотерапии», каковым оно было на всем протяжении (1908-1924) его работы во второй модели психоаналитической диспозиции – с пациентом справа и с четким разграничением зон погребальной мистики и терапевтической процедуры (о первой же, ей предшествующей, модели я расскажу чуть позже). Именно они, простые египетские «работяги», находились теперь на линии взгляда, на протяжении четырнадцати лет (1924-1938) связывавшего сидящего в своем углу Фрейда с картиной, изображавшей клиническую демонстрацию доктора Шарко. Кстати, Жан Мартен Шарко был настолько значим для Фрейда периода его клинических амбиций, что в его честь – Жаном Мартином – будущий творец психоанализа назвал своего старшего сына.
«Кушеточка», покрытая ковром, являлась, таким образом, своего рода рудиментарным отголоском прошлого, чисто терапевтического, понимания психоанализа, которое было радикально пересмотрено Фрейдом как раз в середине 20-х годов, но совсем без которого психоанализ все же был немыслим, поскольку лишался своей экспериментальной базы и превращался в беспочвенный идеологический (а то и религиозный, не случайно же в 1926 году Фрейд описывал психоаналитика как «светского священника») проект.


Подчеркивала этот «терапевтический вектор» психоаналитической процедуры еще одна группа «простых египтян» (пашущих землю, носящих воду из Нила), расположенная на той же линии фрейдовского взгляда прямо под картиной, изображавшей Шарко и творимые им чудеса.


Но во втором ряду этой группы стояли фигурки мумий. К чему бы это? А к тому, что в этот период Фрейд создал и довел до совершенства то, что я с подачи Жюли Роше называю «некропсихоанализом». Лежащий на Кушетке реальный «пациент» в данной аналитической диспозиции был допущен Фрейдом в сакральное пространство древней мистерии Исиды и Осириса, в виртуальный мир, наполняемый фантазмами Смерти как расчленения («психоанализа») и Возрождения как воссоздания из осколков (психосинтеза), расположенный в треугольнике между изображениями Храма Амона-Ра в Карнаке (на месте древних Фив) и египетского Сфинкса в долине Гизы, а также – картиной Энгра с изображением героев греческой мифо-реплики египетского «места силы» - Эдипа, беседующего со Сфинкс накануне его воцарения в Фивах. А «Градива», воплощение элевсинских мистерий Смерти-Возрождения, направляла свои легкие шаги от окончания «Via Regia», древней дороги, связывающей Долину Царей в Египте с Малой Азией и Пелопоннесом, к ее началу.


Важно отметить, что витрина, находящаяся теперь в поле зрения пациента на Кушетке (под изображением древнего Сфинкса), давала ему возможность такого путешествия, будучи наполненной крылатыми фигурками хтонических древнегреческих божеств.


Кстати, а что в этом «сакральном труегольнике», в этом «портале в Царство Осириса», делал портрет рано погибшего фрейдовского друга Эрнста фон Марксова? Интересный вопрос, но об этом как-нибудь в другой раз, зачем торопиться – у психоанализа очень много тайн и загадок, за один раз обо всех не расскажешь.


Таким образом, Дух пациента, как рассказывала Хильда Дулитл («H.D.»), проходившая анализ с Фрейдом в 1933-34 годах, каждый раз, на каждой сессии, возвращался в Храм Амона-Ра и отправлялся в сопровождении аналитика в путешествие по «Via Regia». Страдающая же его Душа, вопиющая об исцелении как освобождении от страданий, перемещалась в пространство терапии, воплощаясь, как и ментальный двойник путешествующего по Царству Мертвых мертвеца-мумии, в стоящей в изголовье Кушетки-Саркофага терракотовой фигурке. Совмещались эти пространства – древнего таинства и актуальной психотерапии – в фигуре самого Фрейда, одновременно выполнявшего две фантомные роли Проводника (Сталкера) и Иерофанта мистерии. А содержательное единство этим ролям обеспечивала их единая древнегипетская культурная почва.

Парадоксальным образом в пространстве фантазии о виртуальном путешествии по «Via Regia» пребывали реальные люди: пациент на Кушетке и аналитик в кресле за ее изголовьем. А вот в пространстве психотерапии пребывали их фантомные воплощения: сидящее на Троне древнеегипетское верховное божество (Амон-Ра) и воплощенная в фигурке простого человека Душа его пациента. Сам подбор этих фигурок и терракотовый Верблюд, расположенный в центральном фокусе их полукружия, показывают, что мы имеем дело с пространство Работы, тяжелого Труда. Целью этого труда является исполнение того главного призыва, который Фрейд сформулировал для психоанализа (и не только для него) еще в 1915 году: «Si vis vitam, para morten», т.е. «Если хочешь выжить, готовься к Смерти». Но об этом – о технологиях фрейдовского «некропсихоанализа» – я расскажу, если будет запрос, как-нибудь в другой раз. Добавлю тут только то, что странное нежелание основной и во всех смыслах подавляющей массы психоаналитиков (впервые проявившееся в 1926 году и сохраняемое до сих пор) последовать за Фрейдом в его третью и итоговую модель психоаналитической диспозиции и психоаналитической процедуры (их отказ, образно говоря, «оглохнуть на правое ухо»), грозит сегодня отбросить психоанализ на обочину помогающих практик. Почему? А потому, что сегодня мы видим массовый запрос на работу именно с аутоагрессивным саморазрушением, типа К19 и подобных ему аутоиммунных психогенных заболеваний, порожденных неумением наладить нормальные отношения с Танатосом, не предполагающие страха, боли, болезни и смерти как фактически покаянного самоуничтожения. Спрос есть, есть фрейдовские методики «примирения с Танатосом», но нет тех, кто мог бы их применять. Или хотя бы – желать научиться этому.

А вот еще один штрих этой первой предварительной «зарисовки». Отмотайте этот материал немного выше и снова посмотрите на «кушеточку» и ее обитателей. Видите одну странную деталь? Я имею в виду пучок высохших растений, который ее «украшает»… Пучок, помещенный на такую же (даже чуть большую) каменную подставку, что и остальные фигурки, что подчеркивает его статус – не украшения, а равнозначного им атрибута мистерии. Перед нами – маркер мира Смерти, атрибут могильного убранства, визуальное воплощение умирания как такового. Такие дела…

И последнее на сегодня. Причем напоследок я оставил самый сложный для ответа вопрос, связанный с символикой особого рода терапевтичности фрейдовского «некропсихоанализа».
А вопрос и вправду непрост: почему в Лондоне, куда Фрейд вывез всю свою коллекцию древностей, он, создав аналог древнеегипетской гробницы к каминном зале, объединенном с его кабинетом (его младший сын, архитектор Эрнст Фрейд, для этого даже снес стену между этими ранее отдельными помещениями, что отложило переезд семьи в новый дом), убрал от своего кресла всю эту египетскую атрибутику, а картину с Шарко повесил прямо над Кушеткой, убрав обратно в свою «погребальную камеру» изображение Храма Амона-Ра?


У меня есть ответ на этот вопрос, причем ответ очень грустный. Частично я уже ответил на него в своей июльской публикации на похожую тему «Кушетка Фрейда» - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/4393842024001411
В Лондон Фрейд приехал не «играть со Смертью в изломанные кости» в стиле гумилевского «старого конкистадора» (мы помним, что с образом конкистадора – авантюриста и открывателя новых земель – он себя в письме к Флиссу сравнивал изначально), а реально умирать.

И потому он «подсократил сказочку» психоаналитической психотерапии, выведя ее из пространства сакрального таинства. Вот вам целебная Кушетка, вот вам Шарко с его чудесами преобразования симптоматики по воле врача… Лежите, верьте в чудо и исцеляйтесь, раз уж пришли и раз уж мне, старому и больному человеку, приходится возиться с вами для зарабатывания денег (в тот период не только венские, но швейцарские его счета были заблокированы, и он вел по этому поводу обширную переписку).
А вся древнеегипетская мистика прижизненного умирания как «путешествия в Царство Осириса» переместилась в соседнее помещение – и терракотовые фигурки, и покрывала мумий, и погребальные зеркала, и его собственная Кушетка, о которой я как раз и писал, как своего рода Саркофаг, в который он все чаще ложился как бы «отдохнуть» и пребывая в котором он в итоге и покинул этот мир. Ушел в очередное путешествие и не вернулся обратно…


Он так долго, целых полтора десятилетия, примирял своих подопечных с Танатосом, учил их жить, примиряясь (во всех смыслах этого слова) со Смертью, что заслужил в итоге право сменить свою яростную танатофобию (которая изначально и подтолкнула его к созданию психоанализа) на принятие Смерти как желанного Выхода и начала нового Пути.
Тут стоило бы дополнительно поговорить и о собаке Жо-Фи, прошедшей в Лондоне карантин и вернувшейся к своей символической роли как воплощения Анубиса, бога бальзамирования и погребального ритуала, стража Врат. Причем на этот раз Фрейд отыгрывал эту мистику не в аналитической процудуре, а уже лично для себя, уйдя из жизни тогда, когда этот пес дал ему знать о том, что Весы Жизни и Смерти потеряли равновесие и склонились в сторону последней. Но об этом я уже писал в материале «Кушетка Фрейда», так что повторяться не стану, а вот о важнейшей роли этого пса в «некропсихоаналитическом» таинстве, организуемом и проводимом Фрейдом в Вене, о его особой позиции по отношению к таинственной маленькой дверце, как и о многом ином – важном и интересном – я рассказу в продолжениях этого материала.

Продолжение следует…

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ И ХИРУРГИЯ




Буквально на днях, рассуждая здесь о наших анти-телах и анти-душах, я проговорил давно созревшую у меня мысль о том, что аналогом психоанализа в зоне телесности является хирургия. А точнее даже наоборот: психоанализ является аналогом хирургии, т.е. искусства целенаправленного рассечения (расчленения) живого во имя последующего и уже не нами проводимого целительного сращивая рассеченного.
Именно искусству хирурга уподоблял психоанализ и Фрейд, когда, неоднократно в своих докладах, повторяя классическую фразу «Лечит Бог, а мы лишь перевязываем раны», уточнял, что мы, психоаналитики, эти раны и наносим, анализируя человеческую душу, т.е. разрезая ее по-живому… Порою даже термин «вивисекция», т.е. «живосечение», употреблял по этому поводу. Отсюда, помимо прочего, вытекает его многих шокирующее требование удержания симптома и обеспечение ситуации максимально пролонгированного и максимально тотального, выходящего за пределы самой аналитической ситуации, принудительного страдания пациента в анализе. Ведь «правильно» препарировать «душу живу», решительно рассекая ее по линиям сопротивлений и подготавливая к целительному (заживляющему) синтезу, можно только так – наблюдая динамику симптома, ориентируясь на стоны и крики измучиваемого нами страдальца.
В связи с этим стоит заметить, что споры между Фрейдом и Ференци, приведшие к их итоговому разрыву, были связаны с тем, какую анестезию применять при психоаналитической «хирургии» – местную (как учил Фрейд) или же общую (на чем настаивал Ференци). Измучивать пациента, вводя его в измененное (регрессивно-инфантильное) состояние психики, но оставляя ему способность страдать от душевной боли, либо – изнеживать его, убирая симптомы и вводя в блаженную младенческую регрессию. Ковыряться в его ранах, разрезая и углубляя их, или успокоительно дуть на эти раны, нашептывая ласковые слова. По-отцовски сурово шлепать по болезненным местам нашкодившего Ребенка, или по-матерински нежно убаюкивать хнычущего Младенца. Жестоко фрустрировать и холодно отзеркаливать сконцентрированные в симптомах желания пациента, или же проводить «анализ» в атмосфере эмпатии и принципа удовольствия, практикуя объятия и поцелуи (Фрейд как-то даже съязвил, что терапия по Ференци, где был еще и взаимный анализ, в итоги превратится в вариант обоюдного петтинга, что несомненно прибавит психоанализу популярности, но полностью лишит его если не терапевтического смысла, то его оправления как пути к целительному психосинтезу). И на возмущенные причитания Ференци, наиболее четко проявившиеся в его предсмертном «Клиническом дневнике»: как может подняться рука резать Душу-Младенца, насосавшегося материнского молока, затихшего  и крепко заснувшего у материнской груди? не нужно этого делать, пускай спит и видит утешительные сны, Фрейд отвечал резко и возмущенно: здрассьте пожалуйста – так зачем тогда мы вообще её на этот хирургический стол уложили? без анализа, без хирургического расчленения души, не будет и синтеза, т.е. ее обновления, а без мучений, без длительного наблюдения за симптомом и без стимулирования сопротивленческих конвульсий, мы просто не будем знать – куда втыкать скальпель анализа и как резать живую душу… Короче, если у тебя в руках не острый скальпель, а теплая бутылочка с молоком и надетой на нее соской, то ты не психоаналитик, т.е. не «психохирург», не расчленитель душ. Возможно, ты – психотерапевт, ведь доброе слово и ласка несомненно терапевтичны; но психоанализ и психотерапия есть занятия хотя и похожие по целям, но принципиально различающиеся по средствам их достижения. В своих работах по технике анализа Фрейд неоднократно противопоставляет друг другу «интересы лечения» и «интересы дела», отдавая последним безусловное предпочтение.

Стоит тут вспомнить и отечественных символистов, «певцов Сна и Смерти», создавших на базе собственного самоанализа и практики тестирования его результатов на пространстве художественной культуры оригинальную и во многом созвучную фрейдовскому психоанализу концепцию Бессознательного, а также – катарсическую технику работы с ним, называли эти техники «анатомическим театром Души». Вскрывая тем самым главную методологическую проблему любого вида аналитического подхода к целевой трансформации психического: как можно расчленять (анализировать) живое? При чем не в себе (тут все понятно, хотя и не просто: ковыряться в своих ранах и терзать себя в поисках внутренней опоры для изменения – это если не нормально, то хотя бы оправданно), а в другом, причем в другом, пришедшим к тебе как раз за утешением, а не за мукой. Пришедшем на расслабляющий массаж, а попавшим на хирургический стол. Это не просто проблема, это наше главное затруднение, неразрешенность которого делает психоанализ невозможным. Именно поэтому мы и работаем с переносом, формируя инфантильные зависимости. Именно поэтому самой сложной и самой главной задачей психоаналитической техники является задача удержания пациента в анализе.

Сегодня, в очередной раз и по очередному поводу вспомнив об этой хирургической метафоре, я вспомнил недавний разговор со своим давним другом, детским хирургом, юбилей которого мы весело праздновали недавно на Куршской косе. Я и не собирался так перегружать преамбулу к этому воспоминанию, не собирался так много писать о психоанализе как психохирургии. Но что поделаешь – базовые психоаналитические метафоры нескончаемо продуктивны; стоит их тронуть и такая метафора, подобно буддийскому молитвенному барабану, порождают вокруг себя все расширяющееся и не имеющее предела своему расширению облако смыслов.
Так вот, в этом разговоре мы, уже утомленные торжеством, умиротворенные закатом и вдохновленные волшебной силой алкоголя, внезапно поговорили о Боге. О том, как хирург, восстав против воли таинственной и вроде бы неодолимой силы, приговорившей к смерти младенца, скажем, родившегося без прямой кишки, рукотворно сотворяет то, в чем этому новорожденному отказал Бог, решивший по неизвестным нам причинам пресечь эту линию человеческих жизней. Сотворяет и тем самым меняет как настоящее, так и будущее людей, пуская жизнь по новому руслу. Это был очень серьезный, очень радостный и очень печальный разговор, который я не тут стану пересказывать. Для меня важнее было его послевкусие, о котором я как раз хочу рассказать. Я в ходе той нашей беседы больше слушал своего друга, чем говорил, причем слушал даже не его слова, он вообще немногословен, а его молчание. Слушал и чувствовал, как и во мне поднимается волна тревоги и сомнения, волна, смывающая привычную психоаналитическую гордыню и обнажающую ту темноту, которая таится под нашим психоаналитическим зданием, темноту, в которую мы погружаемся, когда начинаем задавать себе «крайние» вопросы.
Эти вопросы нельзя задавать себе в одиночестве, тут нужен собеседник… Вот я и спрашиваю вас, мои читатели и собеседники, в какой мере и мы, психоаналитики, дергаем Бога за бороду, вторгаясь в Его планы и посягая на Его прерогативы? Не переходим ли мы тут границу дозволенного? Одно дело ведь, повторяя фрейдовский опыт, уловить грань опыта «нуминоза» как непосредственного соприкосновения с божественным в себе и научиться в самоанализе балансировать на этой грани между сном и бодрствованием, обретая только здесь доступные ресурсы. Возможно, что и следующий наш шаг вполне безгрешен: помочь другому подойти к этой грани, не сорвавшись в пропасть телесного  и/или  психического саморазрушения, и зависнуть там, балансируя над этой пропастью и  опираясь на нашу дружескую руку. Но ведь мы идем еще дальше, мы полагаем, что можно поставить себе на службу ту Высшую силу, которая не только создала нас по своему образу и подобию, но и еженощно, отключив наше Я и наше сознание, воссоздает изначальную целостность нашей души и нашей телесности, разорванную дневным опытом, гармонизируя их друг по отношению к другу. Полагаем, что можно профессионально, т.е. за деньги, брать на себя кощунственную и одновременно запредельно ответственную задачу играть роль «божественных подмастерьев», которые искусственным образом расчленяют (т.е. анализируют и фрагментируют) человеческие души с целью повлиять на  результат божественного синтеза. И знаем, хотя и думать в эту сторону опасаемся, что Зигмунд Фрейд, первым ступивший на этот путь и первым провозгласивший эту дьявольскую задачу, завещал нам идти еще дальше: досконально понять и смоделировать эту божественную миссию сновидческого психосинтеза, а потом – отбросить ее в сторону и подменить своими методиками и техниками, взяв под контроль человеческую жизнь от рождения до смерти. Стать служителями в новой Церкви, где поселится новый Бог, но уже не традиционный, а рукотворный и искусственный, сконструированный по образу и подобию наших комплексов и уязвимостей, страхов и тайных желаний. А какие еще может быть Бог, сотворенный, по замыслу Фрейда, на экспериментальной площадке клинической работы с психическими заболеваниями?
Такие вот зловещие и угрюмые мысли, как воры ночью в тихий мрак предместий, залезают мне в голову в предсонные часы и чего-то требуют… После сна, когда я работаю, проснувшись как обычно в 4 утра, они исчезают, вытесненные стройной логической вязью и позитивом красочных метафор. Утром я чувствую, что божественное БСЗ-е изощрено, но не злонамерено, что оно хочет быть понятым. Осталось только понять – зачем… А вот по вечерам я в этом сомневаюсь.
А у вас, друзья и коллеги, такое бывает?

P.S. Раз уж мы заговорили о Боге, то стоит посмотреть и в сторону священников как наших смежников в деле подлинного, а не наукообразного, «душеведения» и подлинного, а не мимикрирующего под медицину, «душевспоможения». Смежники, и прежде всего – христиане, также начинали с анализа сновидений, с катарсической проработки бредовых «видений» (одно Откровение Иоанна чего стоит) и с чудес индивидуальной и групповой психотерапии, описаниями которой наполнены Евангелия. Они также анализировали, расчленяя души и выявляя патогенные желания и аффекты, и так же формировали любовный трансфер для удержания паствы в анализе (об этом говорят прежде всего послания Апостола Павла, самого почитаемого Фрейдом новозаветного персонажа). Но затем их цель была достигнута, была сформирована и закреплена целевая модель души, которую следует изначально формировать (Фрейд называл эту процедуру «психоаналитической прививкой»), а далее – лишь укреплять; и потому священники именно «укрепляют» душу, а не стимулируют ее трансформацию. Период психотерапевтических чудес у них давно уже закончился, сменившись периодом обыденной церковности, т.е. массовой социальной работы. И тогда, как констатировал Фрейд, живший в их душах Бог умер…
Как мы помним, в 1926 году Фрейд настаивал на том, что аналитическая (психохирургическая) работа себя исчерпала, у нас уже есть понимание всей совокупности «желаний БСЗ-го» и техники целевой психокоррекционной работы по максимально точному исполнению этой божественной воли. И потому нам пора сделать свой целью не анализ, а целевой психосинтез, ранее пускаемый «на божественный самотек», так что «психоаналитическое движение» следует переместить с медицинских путей на социокультурные (он даже объявил о новой модели психоанализа как массовой светской Церкви типа Армии Спасения). Случись это тогда, многих ужасов, и прежде всего в активно «психоанализируемых» странах, т.е. в Австрии и в Германии, удалось бы избежать. Но по ряду причин, прежде всего – из-за яростного сопротивления психоаналитиков-врачей, не случилось…
Так что сегодня, имея в виду опыт смежников и желая его повторить столь же успешно (поначалу ведь он был более чем успешен) и с такой же по длительности перспективой целевой работы с «идеальной иллюзией», мы снова ушли в хирургические операционные. Почему мы туда ушли? Потому что прошлые рабочие гипотезы и производные от них психоаналитические мифы («целевые иллюзии») рухнули, естественный синтез дает совсем иные результаты, чем еще пару десятилетий тому назад (а о синтезе фрейдовских времен и говорить не стоит), а стандартные лекала расчленения душ этому новому синтезу не способствуют, а все более и более ему мешают. Зачем мы туда ушли? А затем, чтобы «вымучить» у нового поколения пациентов тайну целительного (или хотя бы – не патогенного) состояния души, которое далее можно будет уже просто воспроизводить, закрепив его в символике культуры. Культуры, которая уже растет вокруг нас и которая в нас врастает, но в которой пока еще нет Бога. Так что надо снова резать
Но это уже совсем другая тема для другого, хотя и не менее серьезного, разговора.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

НАУКА, ИСКУССТВО ИЛИ КОММЕРЦИЯ? ЭТО Я СНОВА О МЕДИЦИНЕ…



Почти год тому назад я, только-только переболев ковидом и закончив свои «Записки выжившего» (это был мой личный рекорд – 47 000 просмотров на финале этой серии публикаций), поздравил своих читателей с благой вестью – ВОЗ приостановил эксперименты с использованием при профилактике и лечении COVID-19 средства от малярии – хлорихина и гидроксихлорохина. Исследования, опубликованные тогда же в журнале «Lancet» показали, что в контрольных группах эти препараты доказанно давали повышение случаев тяжелого течения заболевания и ВОЗ посчитала это достаточным, чтобы не рекомендовать их к применению (тем более, что это применение было экспериментальным, чисто аналоговым по типу – «а чего бы не попробовать, а вдруг поможет»)
Вот эта моя публикация, сопровождавшаяся тогда, как и все, связанное с этой темой, бурным обсуждением - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/10158348436319293:122

Многие страны прислушались к этой рекомендации, но не Россия, где гидроксихлорохин, производство которого было налажено в массовом и во все возрастающем масштабе, остался в протокольных рекомендациях Минздрава по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19). И казалось бы ничто его оттуда не могло выдавить. Разве что наиболее совестливые врачи там, где была налажена система выдачи лекарственных препаратов больным, выписываемым из стационара или лечащимся дома, вручая пачку гидроксихлорохина, шепотом говорили: я обязан это вам дать, но только ни в коем случае не принимайте этот препарат, лучше сразу выбросьте.

Но вот прошел год и случилось чудо! Сегодня Минздрав утвердил новую - 11 версию Временных методических рекомендаций по профилактике, диагностике и лечению новой коронавирусной инфекции (COVID-19), подготовленную, как написано на сайте ведомства, ведущими российскими экспертами с учетом накопленных научных данных и клинической практики.
И там гидроксихлорохин, в отличие от десяти (!) предшествующих версий, даже не упоминается. И это при том, что «научные данные и данные клинической практики», обосновывающие недопустимость применения этого препарата не по его прямому назначению (т.е. против малярии) были предоставлены ВОЗ еще год тому назад!

Увидев этот цирк, я поначалу вспомнил старую историю, которую хочу вам рассказать.
Уже давно, еще в прошлом веке, отправился я делать операцию по лазерной коррекции зрения. А поскольку мои зарубежные друзья, эту процедуру проходившие в своих странах, меня предварительно запугали – что операция рискованная настолько, что в тех же Штатах ее делают при условии страхования от возможных последствий не менее, чем на 200 000 долларов, я начал расспрашивать о рисках девушку, сидящую на приеме документов. Она с понимаем отнеслась к моим страхам и сказала: вы все (а это была целая группа, записанная на данное время) идите готовьтесь к операции, а Вы, Владимир, пройдите вон в тот кабинет. Я прошел и сидящий там администратор дал мне на подпись бумагу с коротким текстом, звучащим, помнится, примерно вот так: «Я даю согласие на операцию и предупрежден о том, что хирургия – это не наука, а искусство, и поэтому исход оперативного вмешательства не может быть известен заранее». «А если я не подпишу?» - спросил я. «Тогда – ответили мне – забирайте свои деньги обратно (кстати, стоили это тогда немало) и идите на все 4 стороны». Операцию я все же сделал, все в итоге было хорошо и офтальмологи, меня обследуя, радостно заверяют, что мне сильно повезло и от тогдашнего прижигания роговицы почти нет последствий. Но формула эта запомнилась на всю жизнь: МЕДИЦИНА – ЭТО НЕ НАУКА, А ИСКУССТВО…

Может и в этом случае мы имеем дело с рецидивом подобного рода позиции? Мол, мы – «ведущие эксперты Минздрава» – художники в своем деле и мы так видим! Ну нет сейчас лекарства от ковида и даже не предвидится, так пускай тогда годик еще попьют лекарство от малярии, оно не поможет, оно даст кучу побочек, оно при инфицировании вирусом  Sars-cov-2 почти гарантированно утяжелит течение заболевания… Но зато какая красивая картинка получается: единообразная медикаментозная поддержка и лечения, и профилактики. Вот «мощный старик» Трамп – пил этот гидроксихлорохин просто пачками для профилактики и хоть бы хны… К тому же а вдруг кто-то из переболевших потом в Занзибар отправится отдыхать? А там – малярия между прочим весьма распространена. Так он еще и спасибо скажет!


А может все же тут не в искусстве тут дело? А просто закончились, наконец, т.е. полностью распроданы, те запасы гидроксихлорохин, которые были произведены в 2019-20 годах?
Помнится, именно в 2019 году Акционерная финансовая корпорация «Система» купила за 11,8 миллиардов рублей фармацевтические фирмы «Синтез» и «Биоком». А последняя как раз и является в России единственным сертифицированным производителем дженерика противомалярийного препарата «Гидроксихлорохин». После этого данному препарату как-то резко «похорошело» на российском рынке, он тут же был включен в перечень ЖНВЛП. А уж после начала пандемии объемы его производства и реализации (и госзакупки и продажи через аптечную розницу) выросли в разы.
И тут ВОЗ с его дурацкими запретами… Долго, правда, их игнорировать было не солидно, но годик продержались. Думаю, что затраты на покупке ЗАО «Биоком» вернули многократно…

Так что нет тут никакого искусства, разве что – искусство коммерции.

ФРЕЙД, ФЛИСС И ГЕТЕ… ОТРЫВКИ ИЗ ЕЩЕ ПАРЫ ФРЕЙДОВСКИХ ПИСЕМ



Подготавливая для вас второй и надеюсь – заключительный материал по психоаналитической герменевтике, я кое-что добавил в «чистовик» первой его части, возможно в перспективе предназначенный для печати, в том числе - отрывок из фрейдовского письма к Вильгельму Флиссу, где будущий основоположник психоанализа описывает упомянутую мною привычку к ночным исследовательским бдениям, которые как раз и приведут его (можно даже сказать - принудительно доставят) к порогу психоанализа.
Хотел было и вам, читающим мои опусы в черновом варианте, «с пылу – с жару», отправить этот маленький отрывок из их переписки. А потом подумал, а отправлю-ка я вам эту цитату в контексте своего перевода того письма, в котором она содержится. Это письмо очень интересно, даже забавно, как и все фрейдовские письма к Флиссу, наполненные как юмором и яркими метафорами, так и глубокими мыслями и рассказами об открытиях, а порою и о разочарованиях. Короче – почитайте, раз уж Мари Бонапарт и Джеффри Массон сделали нам всем такой подарок (одна – отказавшись уничтожить эти письма, а он – переведя их на английский и опубликовав; на языке оригинала, кстати, они так до сих пор и не опубликованы).
А тот отрывок, о котором я писал выше, я выделил курсивом…

25 мая 1895 года, Вена
Дорогой Вильгельм,
Ваше письмо доставило мне большое удовольствие и заставило меня снова пожалеть о том, что я переживаю как огромный изъян в моей жизни – о том, что я не могу общаться с Вами никаким иным способом. Прежде всего, позвольте мне объяснить, почему я не переписывался с Вашей «заветной Идой»* после нашей прошлой встречи. Вы не совсем правильно догадались о причинах. Если бы со мной было что-то не так, я бы уже криком кричал. Я чувствую себя в целом неплохо…
В последнее время у меня просто нечеловеческий объем работы, и после десяти-одиннадцати часов работы с неврозами я зачастую физически не способен взять ручку, чтобы немного написать вам; хотя на самом деле у меня очень много есть такого, о чем стоило бы Вам рассказать. Такой человек, как я, не может жить без «конька», без всепоглощающей страсти, без, по словам Шиллера, «персонального тирана». Я его себе нашел и в служении ему не знаю границ. Это – психология, которая всегда была для меня далекой манящей целью и которая теперь, с тех пор как я занялся проблемами неврозов, обрисовывается передо мною в непосредственной близости. Меня изнуряют сейчас два проекта: изучить, какую форму принимает теория психического функционирования, если вводить в исследование количественные параметры, своего рода «экономику нервных сил»; а во-вторых – как в таких исследованиях избавиться от психопатологии с усилением внимания к психологии нормы. Удовлетворительное общее представление о нейропсихотических нарушениях невозможно, на самом деле, составить, если нельзя связать его с четкими предположениями о природе нормальных психических процессов.
В последние недели я каждую свободную минуту посвящаю такой работе; с одиннадцати вечера до двух часов ночи общаюсь со своими фантазиями, истолкованиями и догадками, и останавливаюсь только тогда, когда либо наталкиваюсь на явный абсурд, либо – уже падая от изнеможения; так что у меня не осталось никакого интереса к моим повседневным медицинским занятиям. Пройдет, правда, еще немало времени, прежде чем Вы сможете спросить меня о результатах. Мое чтение сейчас движется в том же направлении. Очень продвинула меня книга W.Jerusalem’а «Die Urteilsfunktion» [Функция суждения]; в ней я обнаружил обоснование двух своих основных идей: что суждение образуется в процессе переноса [психического]в моторную сферу и что внутреннее восприятие не может претендовать на статус «очевидности».
Я получаю огромное удовольствие от работы с неврозами в своей практике. Практически все подтверждается ежедневно, добавляются новые вещи, а уверенность в том, что суть дела у меня в руках, приносит мне явную пользу. У меня есть целый ряд самых необычных наблюдений, о которых я мог бы Вам рассказать, но это невозможно сделать в письме, и в эти спешные дни мои записи слишком фрагментарны, чтобы что-то значить для Вас. Я надеюсь привезти с собой в Берлин достаточно материала, чтобы развлечь Вас и удержать Ваш интерес на все время, пока я буду вашим пациентом…
Брейер ныне неузнаваем. Нельзя не полюбить его снова без всяких оговорок. Он принял всю Вашу назальную [теорию] и обеспечивает Вам высокую репутацию в Вене, точно так же, как он полностью обратился к моей теории сексуальности. Он действительно совсем не тот парень, к которому мы привыкли.
В понедельник мы переедем в Химмель.**
У Эммы Э.*** наконец-то все хорошо, и мне удалось еще раз облегчить ее слабость при ходьбе, которая также снова наступила.
С наилучшими пожеланиями вам и вашей дорогой жене и просьбой не рассматривать последние три недели как прецедент».

*Ида – это жена Флисса, о беременности которой стало известно как раз во время написания Фрейдом этого письма. Чуть позже и сам Фрейд узнает о беременности своей жены Марты, известие о которой породит у него сложную гамму переживаний, сгустившихся в форме знаменитого сновидения «об инъекции Ирме». Сын Флисса Роберт, в будущем – известный американский психоаналитик, и дочь Фрейда Анна родятся в декабре 1895 года.
** Himmel – это улица (в переводе – Небесная) на окраинах Вены, где была расположена та самая вилла Bellevue, которую Фрейд снимал для своей семьи на летний период и именно в которой он и увидел вышеназванный сон. Сейчас на холме, где ранее стояла эта вилла, сгоревшая в ходе Второй мировой войны, стоит памятный знак, на котором написано, что именно здесь в июле 1895 года Фрейду открылась тайна сновидений.
***Эмма Экштейн – пациентка Фрейда и подруга его жены; вошла в раннюю психоаналитическую историю эпизодом, когда Флисс, сделавший ей операцию по прижиганию полости носа (это была его методика лечения невротических больных, своему другу и пациенту Фрейду он сделал шесть таких операций), забыл там марлевый тампон, что привело к нагноению и опасному для жизни кровотечению при хирургическом извлечении тампона. Этот случай стал пусковым механизмом для начала выздоровления Фрейда от «зачарованности» Флиссом, игравшим одно время роль его «как бы психоаналитика, когда психоанализа еще не было» Ряд исследователей полагают, что именно Эмма стала «прототипом» Ирмы в знаменитом фрейдовском сновидении.

В продолжение тем, затрунутых в этом письме, стоит заметить, что в своих «количественных» подходах к психике, обобщенно сформулированных им в так и не опубликованном «Проекте научной психологии», Фрейд разочаровался очень быстро.
Не прошло и трех месяцев, как 16 августа, все из той же виллы Bellevue он пишет Флиссу:
«Мой опыт работы в области психологии оказался очень странным. Вскоре после того, как я поднял тут шум в своем сообщении, призывающим к поздравлениям, и после того, как я вроде бы поднялся на одну из первых вершин, я обнаружил, что столкнулся с новыми трудностями, но без достаточного дыхания для нового восхождения. Так что, быстро собравшись с духом, я отбросил все это в сторону и убеждаю себя, что меня это больше нисколько не интересует. Мне очень неловко думать, что придется Вам об этом подробно рассказывать. Если бы я видел вас хотя бы раз в месяц, мне бы не пришлось тратить на это время в сентябре. Что ж, пусть будет так, я об этом расскажу при нашей встрече, раз уж Вы на этом настаиваете…
Мой «отряд»* здесь на отдыхе вполне преуспевает… Жена, в силу обстоятельств, несколько неподвижна, но в целом весела. Недавно мой сын Оливер удачно продемонстрировал свою способность концентрироваться на будущем. Восторженная тетя спросила его: «Оли, кем ты хочешь стать?» Он ответил: «Тетя, в феврале мне будет пять лет». В некоторых отношениях дети бывают по-своему весьма забавны.
Психология – это действительно тяжелый крест. Игра в шары или охота за грибами в любом случае - гораздо более здоровое времяпрепровождение. Все, что я пытался сделать, так это объяснить [механизм психической] защиты, но при этом обнаружил, что пытаюсь прояснить нечто, таящееся в самой сути природы, в ее ядре!** Мне пришлось пробивать дорогу через проблемы качества, сновидений, памяти, короче говоря, через всю психологию. Теперь я не хочу больше ничего об этом слышать.
Суп стынет на столе, иначе я бы мои сетования продолжались вечно...».

*Во время летних вакаций, переселяясь с семьей в загородные отели или снимая дома в окрестностях Вены или в австрийских Альпах, Фрейд организовывал с детьми своего рода «военизированные игры», возглавляя их «боевой отряд» в походах за грибами и ягодами. Мы с вами тоже в определенной мере являемся участниками такого похода; в предисловии к «Тотему и табу» Фрейд описывает себя, перешедшего в область психоаналитического исследования культуры, как маленького мальчика, обнаружившего в лесу поляну, полную грибов и ягод, и призывающего всех читателей как членов своего «боевого отряда» помочь ему их собрать.
**Странно, что никто из комментаторов этой переписки на заметил, что тут Фрейд весьма прозрачно намекает своему другу на эссе Гёте «Природа», восторженное перечитывание которого привело юного Фрейда на медицинский факультет, где он надеялся обрести возможность стать исследователем тайн Природы. Об этом он поведал в своей «Автобиографии» (1925).
Кстати, в этой гётевской Природе можно легко обнаружить схожесть с фрейдовским Бессознательным, как внеопытным Абсолютом, творящим нас по своему подобию и тотально нас контролирующим: «Она вечно меняется, и нет ей ни на мгновение покоя... Она тверда, шаги ее измерены, уклонения редки, законы непреложны. Она беспрерывно думала и мыслит постоянно, но не как человек, а как Природа. У ней свой собственный, всеобъемлющий смысл, но никто его не подметил. Все люди в ней и она во всех… Ненасытимо стремясь передаться, осуществиться, она производит все новые и новые существа, способные к наслаждению… Из ничтожества выплескивает она свои создания и не говорит им, откуда они пришли и куда идут. Они должны идти: дорогу знает она…».

В заключение замечу, что этот свой облик – юноши, завороженного идеями Гёте – Фрейд вставил в текст «Толкования сновидений» в качестве одного из «дорожных знаков» для тех, кто хочет и способен пройти эту книгу-путеводитель действительно по его стопам. В сновидении, разбор которого включен им в раздел об абсудных и интеллектуальных сновидениях, показано как «Гёте напал на 18-летнего молодого человека», причем «эти нападки содержатся в известной статье Гёте «Природа»; «и по всему видно, что Гёте – сумасшедший». Но далее идет очень важный для нас комментарий, адресованный Фрейдом не только себе как читателю Гёте, но и нам, как читателям его книги: «Мысль, которая является определяющей в материале сновидения, оказывается противоречием тому, что к Гёте следует относиться так, словно он сумасшедший. Наоборот, — говорит сновидение, — если ты не понимаешь книгу, то слабоумный ты, а не автор»…
В этом же разборе Фрейд с высочайшим уровнем самоиронии вспоминает (под видом рассказа пациентки о ее брате) свою юношескую одержимость идеями Гёте, пишет о молодом 18-летнем юноше, «который впал в буйное помешательство с криком: «Природа, природа!». Врачи полагали, что эти восклицания объясняются чтением прекрасной статьи Гёте и указывают на переутомление больного от своих натурфилософских занятий. Я же счел более предпочтительным подумать о сексуальном значении, в котором даже малообразованные среди нас люди говорят о «природе»…».
В этом месте «Толкования сновидений» есть еще много интересных фрейдовских рассуждений и о Гёте, и о Флиссе, и об абсурдном непонимании читателями великих текстов и значимых открытий.
Но это уже совсем другая история, к нашему с вами сегодняшнему разговору отношения не имеющая.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«НО ПРИМЧАЛИСЬ САНИТАРЫ И ЗАФИКСИРОВАЛИ НАС…». САМОРЕАЛИЗУЮЩИЕСЯ ПРОРОЧЕСТВА ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО



Я уже писал относительно недавно в своей ленте в Фейсбуке о той модели дисциплинаризации на базе властных ресурсов Клиники, опирающихся на педалирование угрозы болезни/смерти и механизмы «принуждения к здоровью», о которой по отношению к тому будущему, в которое мы с вами ныне вступаем, пророчествовал в 70-е годы Мишель Фуко.
И которую он назвал «биовластью».
Вот ссылка на эту публикацию, если кто-то ее еще не читал (там можно найти и книгу Фуко, где он об этом размышляет) - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/3629849507067337

Но в 70-е пророчествовали о подобного рода будущем, для нас как-то неожиданно быстро становящемся настоящим, не только философы, но и поэты.
И мы до сих пор помним наизусть одно из таких пророчеств:
«Но примчались санитары
И зафиксировали нас.
Тех, кто был особо боек,
Прикрутили к спинкам коек…»
Согласитесь, точнее о том, что сегодня происходит в сфере властвующего контроля, и не скажешь.
После же того, как (по его собственному желанию и по настойчивому требованию всех его сторонников) госпитализировали и Алексея Навального, уже почти официально именуемого «Пациентом», все сомнения исчезли – тяжкое бремя Тюрьмы, как оплота социальности, окончательно сменилось тяжким бременем Клиники. И отнюдь не только в России – повсеместно…
Во всему миру пустеют ныне тюрьмы, их обитателей отпускают домой (рекордсмен тут Кипр – там отпустили 23% заключенных) и помещают в карантинную «самоизоляцию» вместе со всеми. И это не удивительно – ведь подлинными антисоциальными элементами, т.е. преступниками, подлежащими выявлению, принудительной изоляции и исправлению, становятся сегодня нарушители «режима принуждения к здоровью», т.е. желающие болеть и лечиться самостоятельно: не по «предписаниям» здравоохранительной системы, не по «протоколу» (!), а индивидуально, по своему желанию  выбирая при этом себе врача и лекарства.
На властвующем Олимпе появились новые силовые ведомства по «принуждению к здоровью»; в России это – Роспотреднадзор, возглавляющие который дамы в алых генеральских мундирах решают теперь – что нам можно в этой жизни, а чего нельзя, не оглядываясь при этом даже на Конституцию. Их идеи по методам управления нами: тотальная слежка, принудительная «самоизоляция», закрытие границ страны, и т.д. – вплоть до прогулок по графику отдельными домами под контролем полиции, еще недавно показались бы нам безумным бредом фантаста. Ныне это безумие становится реальностью и не может не вызывать естественного сопротивления.
Лидерами же такого сопротивления в этих условиях могут стать только «параноики», которые видят за всей этой ожесточенной заботой о здоровье населения, внезапно ставшем не правом, а обязанностью граждан, «злые происки врагов».
Продолжу цитату; хотя что тут цитировать – мы это все наизусть помним:
«Бился в пене параноик,
Как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы,
Иноверы, изуверцы, —
Нам бермуторно на сердце
И бермудно на душе!»

Параноик, как уверял нас Фрейд, всегда прав, но в особом понимании этой «правды». Он реагирует на те смыслы происходящего, которые не просто не очевидны, но которые культурально вытеснены из сознания всех остальных людей, как раз именно поэтому полагаемых условно «нормальными». Параноик реагирует на «подлинно реальное» там, где все живут в мире иллюзий. Он ошибается только в одном: вокруг него не «иноверы», это он сам  – «иновер», поскольку верит в иное, причем его вера крамольна и разрушительна. Именно потому его место – в психушке.
Понимая это, я имею обыкновение умерять революционный пафос тех немногих, правда, коллег, которые понимают и принимают идеи Фрейда о том, что миссия психоанализа не ограничивается терапией, являющейся ее исследовательским приложением, а состоит в критическом анализе тех принудительно внедряемых в психику людей мифов и массовых иллюзий, от которых производны все беды и напасти, переживаемые людьми и коллективно, и персонально. Но подобного рода критика настолько опасна для любой системы дисциплинарного принуждения, что мы должны еще радоваться тому, что в сфере психопатологии нас приютили (хотя и со «скрипом») как коллег-психотерапевтов, а не как пациентов. А одного из наших античных коллег, по сообщению Аристофана практиковавшего анализ глубин психики своих клиентов на кушетке, за подобного рода критику даже к смерти приговорили (а приговор ему звучал так: «За совращение молодежи»; и это был явно не тост).

Именно такие вот параноики в переходные эпохи, типа нашей, когда вся система государственности как легального насилия перестраивается с одного дисциплинарного пресса на другой, становятся «властителями дум», а порою и политическими вождями, организующими вокруг себя протестную массу, одержимую сопротивлением новому типу насилия.
Без этого же сопротивления насилие, не встречая отпора, способно быстро дойти до предела своей экспансии, превращаясь из побочного элемента работы дисциплинарного регулятора в основу нового типа социальности. Помните, как недавно нас всех поразил, но уже не удивил, провокативный YouTube-ролик, где один актер, одетый охранником, лупил дубинкой другого за то, что тот был без маски. И где многочисленные прохожие, не догадывавшиеся о постановочном характере этого избиения, быстро надевали маски, ритуалом подчинения бессмысленному требованию демонстрируя абсолютную лояльность «биовласти» и беспрекословного принятие ее права на уже не защитное, а превентивное насилие.

Но таких лидеров защитного сопротивления мы в России пока что не наблюдаем, опять-таки – прямо как в песне Высоцкого:
«Мы не сделали скандала —
Нам вождя недоставало:
Настоящих буйных мало —
Вот и нету вожаков…»

Но кем он должен быть в этой ситуации – «настоящий и буйный» лидер столь необходимого в данной ситуации сопротивления чрезмерной экспансии «биовласти» и чрезмерной репрессивности принуждения к здоровью», которое внезапно стало чуть ли не долгом перед государством? Какую роль он должен играть, какой имидж символически олицетворять для того, чтобы мы его узнали и сделали символом такого сопротивления?
Это уже явно не традиционный «Либерал»; по ряду причин, которые, возможно, мы обсудим в другой раз, ни один из российских «либералов» не восстал против «здравоохранительного путча»; скорее напротив – все они продемонстрировали образчики лояльности к новой системе дисциплинаризации, беспрекословно принимая к исполнению все без исключения предписания по «бегству от свободы» и не протестуя против базовой идеи «биовласти»: свобода смертельно опасна для здоровья.
Явным образом тут не годится и роль «Пациента», на отыгрывании которой сегодня уже необратимо закрепился Алексей Навальный, межпозвоночные грыжи и ОРЗ которого сегодня подняты на знамя борьбы. За что? За его освобождение, т.е. за его выписку из лагерной больнички и перевод его в ту «Больницу», где все мы ныне внезапно оказались и где всех нас успешно «лечат». Да, нас всем было интересно, когда он, тайком заглядывая в кабинеты «главврача» и «фельдшеров», а также – в коммерческие ВИП-палаты, рассказывал нам о том, что там творится и как они разительным образом отличаются от палат обычных «пациентов». Но это не повод для массового сопротивления, тем более – в России… Мы тут «кой в чем поднаторели» и можем уклоняться от чрезмерно репрессивного «лечения»: «А медикаментов груды мы — в унитаз, кто не дурак…»; но требовать, чтобы «главврач» и «фельдшера» обитали в обычных палатах и питались из бачка со всеми пациентами – такое нам и в голову не придет.
Так что «борьба» Навального и его команды – это не протест против «биовласти» как таковой, не стремление ее ограничить. Это всего лишь желание привилегированного пациента «лечиться» (во всех смыслах этого слова) отдельно от основной массы «терпил». Не более того. Но и не менее того: такая борьба также нужна, ведь любое дисциплинарное пространство, набирая потенциал властного ресурса, выстраивается в итоге по модели пирамиды (на вершине которой стоит «главврач», а в основании – масса «простых пациентов по медстраховке и без льгот»), формируя новую элиту и новые принципы социального расслоения, т.е. градации статусности пациентов. Как в правоохранительной системе мы видели разницу между, скажем, переполненными камерами обычных учреждений предварительного заключения и терпимыми условиями в специзоляторах (не говоря уже о домашнем аресте для особо избранных), так и в здравоохранительной системе «биовласти» формируются уровни все более и более элитарного «лечения»: от коммерческих палат с индивидуально ориентированным лечением, но все же «по протоколу», до перелетов на специально оборудованных лайнерах в лучшие клиники мира, с реабилитацией в Альпах плавно переходящей в отдых на Канарах.
Но эта сортировка пациентов по рангу их элитарности, которая сегодня активно идет по всему миру и в итоге породит новый расклад элит, не является  тем процессом, который способен породить и предъявить массе «настоящего и буйного» лидера сопротивления экспансии «биовласти», сопротивления, без наличия которого, повторяю, эта машина «принуждения к здоровью» легко может потерять исходные ориентиры и трансформироваться просто в машину принуждения. Как некогда российская пенитенциарная система, и без того диковатая, переродилась в сталинский ГУЛАГ.
Итак, где же нам искать этого отсутствующего пока что «вожака»?
Высоцкий и тут дает ценный совет, выдвигая на выбор три образа «настоящих буйных» параноиков, органичных именно для нашей культуры и нашей ментальности:


  1. «Алкоголик, матерщинник и крамольник»;

  2. «Механик», матрос с утонувшего корабля;

  3. «Дантист-надомник» с номерочком на ноге.


Причем это не просто «совет» в режиме «послания потомкам», не просто скрытое содержание куплетов культовой песенки (скорее даже – песенной баллады) как своего рода «кукиш в кармане», полном обидных для власти намеков и обличительных метафор. Благодаря запредельному уровню своей культовости поэтические тексты Высоцкого структурировали психику его современников, став самореализующимися пророчествами. Они не просто постоянно звучали в наших душах, они определяли и логику нашего массового поведения. И во многом определяют ее и доныне (по крайней мере в пространстве психического мира нашего нынешнего «главврача» Высоцкий звучит постоянно, создавая фон для принятия решений по нашему «лечению»; иначе с чего это ему так упорно обзывать Навального «пациентом»?).

Так что после смерти Высоцкого мы его оживили в себе и жили по сюжетам его песен.
Первого его персонажа – «алкоголика, матерщинника и крамольника» – мы отыскали, сделали лидером массового протеста и вынесли на вершину власти еще на пороге 90-х годов. В качестве «главврача» он, пряча за спиною «штепсель» искалеченной руки и «выпивая на троих» любую проблему, совершенно распустил «фельдшеров», разрешив им порвать не только «провода», связывающие нас со смыслами происходящего, но и всю систему функционирования нашей «безумной больницы». Но многие до сих пор вспоминают его с остаточной симпатией, поскольку он никого не «лечил», полагая охрану здоровья личным делом людей и предоставляя тем из них, кто умудрялся самостоятельно выживать, полную свободу распоряжаться этими своими жизнями.
Разочаровавшись в «крамолах» буйного «Алкоголика», мы полюбили тихого и не склонного к вредным привычкам «Механика» с корабля СССР, который безвозвратно сгинул в зоне катастрофической турбулентности, истратив всё идеологическое топливо и распавшись на куски. Именно он руководит нашей «безумной больницей» в настоящее время. Его методы управления традиционны и в нынешней ситуации явным образом не перспективны (скорее – ретроспективны). Он специалист по механизмам властвования, которые даже не сломались, а просто исчезли, сгинули – «как в Бермудах навсегда»; его в свое время научили чинить их и управлять ими, но эти умения фиктивны в нынешней ситуации и потому его состояние очень нестабильно: «он то плакал, то смеялся, то щетинился как ёж – он над нами издевался…». Высоцкий нашел очень точную метафору для такого персонажа своей пророческой песни – тот находится в «стеклянной призме», не удивлюсь, если – с зеркальными внутренними поверхностями. И все же этот «Механик» в роли главврача навел в нашей больнице относительный порядок и усмирил зарвавшихся «фельдшеров», хотя и завел, как многим кажется, слишком уж много ВИП-палат для своих друзей и добрых знакомых.
И выходит, что на роль главного протестанта, а в перспективе – возможно и на избираемую (в том числе и пациентами – такая уж у нас «безумная больница») должность «главврача», у нас остается персонаж, модельно описанный Высоцким в образе некоего «Рудика». Он – явный иноагент, постоянно слушающий «вражеские голоса» и просвещающий прочих обитателей «безумной больницы» по поводу того, что происходит «на самом деле» и в их палате, и в больнице, и в мире в целом. В какой-то части своего образа этот «Рудик» напоминает Алексея Навального: по крайней мере он тоже в нашу «безумную больницу» попал из Германии «в волнении жутком и с номерочком на ноге». Напоминает Навального и способ общения «Рудика» с прочими пациентами больницы: «Он прибежал, взволнован крайне, и сообщеньем нас потряс…»; причем сообщения эти касаются именно «Механика» и обстоятельств формирования и проявления его психического расстройства.
Но есть и отличие, причем – принципиальное. «Рудик», в отличие от Алексея Навального, не просто пациент среди прочих пациентов, страдающий многочисленными хворями и добивающийся качественного лечения. И даже не статусный Пациент с большой буквы, здоровье которого волнует тысячи людей и которого публично унизили, резко опустив уровень его лечения с элитной берлинской клиники до обычного лагерного здравпункта…
«Рудик» - врач, но врач-надомник, намеренно покинувший пределы здравоохранительной системы, отказавшийся работать по «протоколам», шить (а на практике – подклеивать) дела на пациентов и служить винтиком в машине «биовласти». Он просто лечит людей, а не властвует над ними; лечит в частном порядке, не требуя от них ничего, кроме денег, причем лечит им зубы, т.е. помогает легко, без боли и стыда, кусаться и смеяться. Помогает быть хотя бы немного более свободными… В нем, кстати, явно есть нечто от психоаналитического психотерапевта, работающего в режиме частной практики.

Высоцкий был и до сих пор остается гениальным выразителем всех особенностей нашего отечественного коллективного психотипа, который был им понят, описан и отыгран (воспет). А в итоге в значительной мере и сформирован: под рефрен его песен вошло в жизнь и сформировалось целое поколение, а то и пара поколений. Кстати той песне, одной из последних в его творчестве, которую мы сейчас с вами «переслушиваем» по памяти, исполняется в этом году аж 44 года, а она все еще живет в нас, проясняя смыслы происходящего с нами сейчас и «подсвечивая» нам путь в будущее.
В том числе проясняя и смыслы того сегодняшнего кризиса, по итогам которого оболочка нашей обыденности (с таким трудом восстановленная из тез клочков, на которые она была порвана на пороге 90-х) снова разорвалась, а точнее – сорвана с нас, как одеяло со спящего, а нам «осталось уколоться, и упасть на дно колодца, и там пропасть, на дне колодца, как в Бермудах, навсегда…».
Так что же с нами такое случилось? Что предвидел здесь Высоцкий, чему ужасался и о чем предупреждал в этой песне, выученной нами наизусть и полностью реализованной, претворенной нами в реальность?
Критика «биовласти» («главврача» с армией «фельдшеров» и «санитаров») тут не является главной темой, она производна от диагноза, который он ставит всем нам без исключения: «все уже с ума свихнулись, даже кто безумен был…».
Со всеми нами произошло нечто внешне незаметное, как бы обыденное, но одновременно и абсолютно невероятное (напоминаю, что вся песня – это коллективное письмо пациентов психбольницы в телепередачу «Очевидное – невероятное», которую многие годы вел Сергей Капица): мы все вместе снова попали в зону «Бермудского треугольника» и пропали в ней, выпали из привычной для себя реальности с ее «реакторами и лунными тракторами» и очутились в новом, непонятном и опасном мире, «где собаки лают и руины говорят»… И все, в чем мы «уже поднаторели», что считали своей жизнью, теперь потеряло смысл: «Это жизнь! И вдруг — Бермуды! Вот те раз! Нельзя же так!..».
И речь тут идет не о распаде СССР, который пророчит Высоцкий в этой песне судя по упоминанию Черчилля и ссылке на 1918 год, когда под давлением США и Великобритании была искусственным образом расчленена Австро-Венгрия, а Советская Россия стала объектом коллективной иностранной интервенции с той же целью.
Нет, тут всё гораздо глубже и одновременно – гораздо современнее…  Тут речь идет о лиминальном (пограничном) типе ментальности, о людях, которых отключили от привычного им эфира, от системы смыслообразующих и ценностных иллюзий, поддерживающей их в устойчивом трансовом состоянии. Фактически – разбудили от коллективного сна…. Разбудили, и на время, пока формируется новая модель массовой иллюзии, заставили жить в реальности, но не в придуманной, а в настоящей.

Я остановлюсь, пожалуй, здесь в своем поначалу вроде бы «шутейном» разборе знаменитой песни Владимира Высоцкого, который постепенно подвел нас к границам Тайны и Тьмы. И к переживанию изумления, обиды и фонового ужаса, подобного тому, что переживал Шурик в культовом фильме Гайдая, который отправился на свадьбу, а попал в психушку.

В этой песне есть еще много важного и интересного, но я предоставляю Вам полакомиться всем этим уже самостоятельно. И рассказать о своем послевкусии от этой интеллектуальной трапезы в своих комментах.

В заключении добавлю только, что только в одном, как мне видится, Владимир Семенович все же ошибся в своих пророчествах: в «Спортлото» нам уже писать смысла не имеет. В эпоху «биовласти» спорт перестает быть идеалом здоровья, становясь полем соревнования лекарств, принимаемых «мнимыми больными». И судя по наметившейся уже тенденции олимпийское движение в обозримой перспективе будет окончательно растворено в паралимпийском.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА: ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕВОДА ОПИСАНИЯ НЕУДАЧНОГО ТРЕНИНГОВОГО АНАЛИЗА С ФРЕЙДОМ



Джозеф Уортис (Joseph Wortis)
«Фрагменты моего анализа с Фрейдом» (1954)

Джозеф Уортис - психиатр из Нью-Йорка. Родился в 1906 году в семье евреев – эмигрантов из России. В 1927 году закончил медицинский колледж в Йеле, затем обучался медицине в Вене, Мюнхене, Лондоне и Париже. В конце 1934-го и начале 1935-го года, будучи стипендиатом известного британского психолога и сексолога Хэвлока Эллиса (1959-1937), провел 4 месяца в Вене, где прошел с Зигмундом Фрейдом краткий дидактический анализ. Позднее он описал этот свой опыт в книге «Фрагменты анализа с Фрейдом» (Нью-Йорк, 1954), из которой и взяты публикуемые ниже (но не комментируемые, хочу предоставить читателям это удовольствие) отрывки, показавшиеся мне особо поучительными. Хотя вся эта большая книга достойна цитирования. Фрейд даже не подозревал о том, что вопреки правилам анализа скептически настроенный к возможностям психоаналитической процедуры доктор Уортис во всех подробностях записывал все, что происходило на анализе, отправляя отчеты своему «патрону» Хевлоку Эллису. И обсуждал с ним письменно каждую сессию (эта их переписка тоже вошла в книгу). Причем обсуждая одновременно и как участник и как посторонний наблюдатель. Последняя роль особо удалась Уортису в силу уникальности ситуации: он проходил свой "тренинговый анализ", не только не веря в психоаналитические мифы, но и не собираясь быть психоаналитиком. Практически выступая в роли лазутчика, выведывающего тайны психоаналитической процедуры, закрытые для посторонних. Эллис, интересовавшийся психоанализом, просто нанял этого молодого человека, чтобы узнать - а что же реально происходит за закрытыми дверьми психоаналитических кабинетов.
Фрейд был удивительным образом откровенным с Уортисом, хотя и раскусил его миссию. В своей книге доктор Уортис процитировал слова Фрейда о нем: «Он ничему не научился у меня, и я отказываюсь от всякой ответственности за его врачебную практику».
Психоаналитиком Джозеф Уортис, впрочем, так и не стал, специализируясь как психиатр в области инсулиновой шоковой терапии шизофрении, методикам которой тогда же, в 1935 году, обучился в Вене у их изобретателя Манфреда Закеля. Он и на анализ все время опаздывал, отправляясь на встречи с Фрейдом с лекций в венском Неврологическом институте. И возмущался, когда Фрейд полагал это проявлением сопротивления. Хотя зря возмущался – сегодня мы уже точно знаем, что стремление совместить психоанализ с достижениями нейронауки является ни чем иным как масовым сопротивление анализу (зачастую в среде самих психоаналитиков, приходящих в анализ как Уортис – рационально и прагматично, просто как в профессию особым образом работающего терапевта). Впрочем, в своих беседах, зафиксированных в данной книге, они эту тему часто обсуждали. Быстро поняв, что имеет дело с Посторонним, но не желая отказываться от фантастической по тем временам оплаты (Эллис выделил своему стипендиату 1600 долларов за 4-месячный учебный анализ, а, скажем, 40 долларов в год (!) в Вене получал опытный инженер), Фрейд превратил эти встречи в своего рода диспут, где проговаривал самые разные темы, включая политические вопросы. Как обычно в своей практике он использовал неудачный случай для исследования; в данном случае – для тестирования своих идей в общении с реальным, а не им самим придуманным (как в книге о «мирском анализе» 1926 года) Посторонним.

А вот и отрывки из книги, написанной в виде ежедневника:

09 октября 1934 года
Прежде чем начать Фрейд сделал предварительное заявление: для анализа требуется час в день, пять дней в неделю, и он начинается с четырнадцатидневного испытательного периода, в течение которого и врач, и пациент решают, хотят ли они продолжать. После этого предполагается, что анализ будет продолжен, хотя в действительности нет ничего обязательного.
«Для меня ученик в десять раз предпочтительнее невротика», - заключил он введение пренебрежительным жестом и тихим смехом. Затем он встал и протянул мне руку, которую странным образом сгибал в запястье; была то хирургическая контрактура или просто манерность, я так и не понял.
Я был направлен на кушетку. Фрейд разместился позади меня и начал небольшую лекцию о последующей процедуре, говоря в истинно профессорском стиле, раздельно и ясно, а я лишь вставлял периодически «Ja… Ja…». Наши разговоры с самого начала и до конца наших встреч шли на немецком языке.
Фрейд рассказал мне о важности своего расположения за изголовьем кушетки, необходимого чтобы обеспечить пациенту расслабление и свободу от ограничений. «Кроме того, - добавил он, - мне не нравится, когда люди смотрят мне в глаза». Затем он перешел к фундаментальному условию анализа: абсолютной честности. Я должен проговаривать буквально все, что приходит в голову: важное, неважное, болезненное, неуместное, абсурдное или оскорбительное. Он же со своей стороны гарантировал абсолютную конфиденциальность, независимо от того, какую свою тайну я раскрою: убийство, кражу, предательство или тому подобное.
Однако аналитику разрешается использовать материал, который он таким образом собирает, для научных целей, но в таких случаях он должен скрывать или замаскировать все, что могло бы раскрыть личность пациента. Предполагается, что аналитик ответит перед своей совестью относительно того, как использовать свои знания. «В подобного рода отношениях, - добавил он, - мы исходим из предположения, что каждый человек честен, пока не будет доказано обратное»…
Фрейд с самого начала заявил, что психоанализ потребует от меня определенной степени честности, что необычно и даже невозможно в der burgerlichen Gesellschaft (в буржуазном обществе); но я, напротив, никогда не думал, что мне нужно практиковать какую-либо особую степень открытости по сравнению с обычным поведением в обществе, в котором я жил, особенно с моими хорошими друзьями. Это зародило во мне сомнение: не ограничивались ли теории Фрейда тем типом европейского викторианского общества, в котором он, казалось, все еще жил? Мне стало любопытно, не является ли та жизнь, которую я прожил в Америке, не типичной для его аналитических подходов? Во всяком случае, удивительная для него открытость мне представлялась довольно типичной для людей моей социальной группы и моего поколения.
В остальном мой первый час оказался тревожным по двум основным причинам: во-первых, потому, что он угрожал возродить неприятные интроспективные мысли, которые ни к чему доброму в свое время меня не привели и мешали моей профессиональной работе, ведь и вправду мне было нелегко сосредоточиться на неврологической работе и других исследованиях, когда все мои самые тонкие чувства были возбуждены; и, во-вторых, потому что существовала неприятная перспектива развития того, что Фрейд назвал сопротивлением и что было совершенно естественной реакцией на происходящее, где суровый ветхозаветный Иегова сидел за изголовьем и спокойно оценивал меня, пока я говорил. И который, казалось, не только не прилагал особых усилий, чтобы действовать с гостеприимством или ободрением, но вместо этого бессмысленно нарушил наше дружеское общение тем, что, как мне казалось, было чрезмерным акцентом на денежных вопросах.

10 октября 1934 года
Второй день анализа. Я лежу на кушетке, Фрейд сидит позади меня, а его собака тихо сидит у изножья кушетки ... Это была большая собака, полагаю – породы чау-чау, точно я не заметил. Фрейд начал с того, что попросил рассказать о моих отношениях с Хевлоком Эллисом, которые полагал весьма важными для обсуждения. На самом деле это было не совсем так, он прервал мою попытку поговорить совсем на другую тему, но все же я подробно рассказал ему в деталях о том, как заинтересовался Эллисом, что я о нем думаю и насколько он воодушевляет меня и помогает мне. Затем я все же перешел к рассказу о себе и об истории ранних отношений с моей женой. Фрейд же, казалось, интересовался только Эллисом, время от времени задавая мне вопросы: врач ли он? когда я впервые встретил его? и т. д. Во время моего рассказа о юношеской дружбе с женой, омраченной моей смятением чувств и неуверенность в том, что смогу сохранить отношения с нею в период моей первой поездки в Европу на учебу, Фрейд прокомментировал: «In jeder Beziehung liegt eine Abhängigkeit, selbst mit einem Hund» (В основе любых отношений, даже с собакой, присутствует зависимость).
Говоря о манерах Эллиса и свойственной ему дружелюбной форме ведения дискуссий, я заметил, что он никогда не заходил слишком далеко, защищая свои собственные взгляды. «Er ist nicht rechthaberisch» (Он не уверен в своей правоте), - сказал на это Фрейд. Я ответил, что Эллис был склонен думать, что обе стороны в споре обычно отчасти правы. «Я бы сказал, - возразил Фрейд, - что в споре обе стороны обычно ошибаются».
На этой встрече я все же пытался поговорить на интересующую меня тему. Но Фрейд не реагировал. Мне показалось, что он плохо слышал, но не желал это признавать. Напротив, он постоянно критиковал меня за то, что я говорю недостаточно четко и громко.
«Вы все время бормочете, - сказал он с некоторой раздражительностью, имитируя мое «бормотание», - как это делают все американцы. Полагаю, это является выражением общей американской распущенности в общении, но в анализе порою это можно расценить как проявление сопротивления (Widerstand)».
Я сказал, что не думаю, что это применимо к моему случаю, что мне нелегко изменить многолетнюю привычку незамедлительно, но я постараюсь.
Затем я добавил, что, как я думал, невозможно позволить своим мыслям течь свободно, поскольку на меня, несомненно, повлияло само присутствие Фрейда и то, что связано именно с его личностью: темы сексуальности и невротичности. Он не прокомментировал это мое заявление, просто попросил продолжать. Мне же показалось очевидным, что мысли человека должны быть разными в разных ситуациях и что простое присутствие психоаналитика порождает тенденцию вызывать определенные мысли или воспоминания…
Ровно в 7 часов я замолчал и встал, чтобы уйти, сказав: «До свидания, герр профессор», но Фрейд не ответил, возможно, снова подумал я, что он меня просто не услышал.

17 октября 1934 года
Этот час был приятным и неформальным. Когда я вошел, в приемной стояла все та же красивая собака Фрейда, и горничная сказала, что это его любимица. «Когда собака не ест, герр профессор просто несчастен». В кабинет мы с собакой были допущены одновременно.
На этот раз я немного поговорил о политике, потому что это занимало меня, и Фрейд показался мне заинтересованным, хотя реагировал несколько уклончиво. Речь зашла о коммунизме, и я сказал: мне кажется, что Вы не против него, скорее Вы не за него. «Вот именно», - ответил он…

12 ноября 1934 года
В этот день я, к сожалению и действительно неизбежно, снова опоздал. «Это все Ваше сопротивление», - сказал Фрейд, но я изо всех сил пытался ему объяснить, что опоздание действительно было неизбежным. Но думаю, что я его не переубедил.
Потом он заговорил со мною о своей слабеющей энергии. «Когда человек стар, - сказал Фрейд, - чего можно ожидать?». Я возразил ему: «А чего ждать молодому человеку? Мы живем в печальном мире, все вокруг вывернуто с ног на голову и сгнило; война может начаться в любую минуту. Какие у молодого человека сегодня есть шансы почувствовать, что он может делать полезную работу на фоне этой огромной мерзости (Scheusslichkeit)?». «Мне очень жаль, - ответил он, что я ничего не могу сказать против этого утверждения, поскольку я его разделяю…».
Затем я говорил о разных обстоятельствах моего прошлого: о своих чувствах по поводу того, что я еврей, о своих взглядах на антисемитизм и о моих нередких мыслях о смерти. «Это довольно часто встречается у молодых людей», - отметил Фрейд. Что касается еврейского вопроса, он согласился с тем, что в Германии и Австрии евреи вынуждены сблизиться друг с другом и изолироваться под давлением извне. «В Англии, Франции и особенно Италии, - сказал он, - где евреев не притесняют, они все очень патриотичны»…
Больше мне сказать было нечего. Фрейд сказал мне говорить о чем угодно. «Просто позвольте своему разуму блуждать», - сказал он по-английски. «Не нужно говорить о том, что происходит с Вами сейчас», - добавил он. «При анализе в дело идет все, что угодно, поскольку речь идет о едином целом, а наша цель - увидеть структуру вашей психики, как это делает анатом с нашим телом».
Я говорил о разных мелочах, например, о своих особенностях и привычках, которые, как мне казалось, имеют значение. Я, например, рассказал, что иногда по рассеянности чесал голову или грыз ногти. «Вы должны избавиться от этой привычки», - сказал Фрейд. Из своих снов я ничего не мог вспомнить, хотя думал, что, должно быть, они были. Но я последовал совету Фрейда и не пытался вспомнить. В конце часа Фрейд, как обычно, тихо встал, и я молча последовал за ним.

20 декабря 1934 года
Сегодня Фрейд был действительно в очень хорошем настроении. Я начал с того, что мне приснилось, как я катаюсь на лыжах с женой.
«Собираетесь ли вы на каникулы кататься на лыжах?» - спросил он и поинтересовался – когда и куда мы собираемся. Я рассказал о своем сне, сказал, что вдали была вершина, с которой снег сказывался лавиной; и я истолковал весь сон как демонстрацию контраста между опасностью и покоем: опасностью разлуки и покоем единения с моей женой. Потом я заговорил о том, что в этом сне, возможно, проявилось и мое раздражение ходом анализа… Фрейд принял эту интерпретацию, так что я продолжил говорить о моих чувствах к нему: я чувствовал, что он не особенно хорошо со мной обращался, но, возможно, это была моя вина. В любом случае мне не следует судить о нем самом по его поведению в ходе анализа.
Фрейд принял и это. Я думаю, что он в целом одобрял такое отношение к себе. Затем он дал мне понять, что не заинтересован в том, чтобы критиковать или судить меня, даже в том, чтобы меня изменять. Он хотел научить меня анализу и устранить препятствия, стоящие на пути обучения.
Не совсем понимая его, я воскликнул: «Я стараюсь понравиться изо всех сил, но при этом я всегда ожидаю, что Вы меня вышвырните; на самом деле я не понимаю, почему вы продолжаете учить меня, если находите меня таким необучаемым. Вы боитесь оскорбить меня или делаете это из уважения к Эллису, по чьей рекомендации я здесь?».
«Это одна из причин, - сказал Фрейд, - но более всего я не хочу отказываться от того, что начал. Но Вы должны научиться принимать и прекратить возражать мне. Вы должны изменить эту привычку».
«Но я пытаюсь понять, я полагаю, что понять - значит простить - tout comprendre est tout pardonner», - ответил я.
«Это не вопрос помилования», - сказал он. «Это просто вопрос принятия. Лично я вообще не уверен, что эта Ваша максима верна. Мой сын как-то взялся критиковать немецкого аристократа за грубость с дамой. «Сэр, - сказал ему дворянин, - вы отдаете себе отчет в том, что я граф фон Бисмарк?» «Это объяснение, - сказал ему мой сын, - но в нем нет никакого оправдания».
«Что мне тогда делать?», спросил я: «Не говорить Вам того, что я чувствую?»
«Принимайте все то, что Вам говорят, обдумывайте все это и переваривайте. Это единственный способ научиться. Это вопрос le prendre ou le laisser – принять или отвергнуть. Проблема с Lehranalyse - учебным анализом - состоит в том, что ученику трудно предоставить убедительные доказательства, поскольку нет никаких симптомов, которые могли бы помочь ему их принять».
«Почему же я такой сложный субъект для обучения?»
«Я уже однажды сказал вам, что препятствием тут является Ваш нарциссизм, ваше нежелание принимать все то, что Вам неприятно».
«Знаете, - сказал я, это все звучит неубедительно, потому что до сих пор я не слышал тут о себе ничего, что было бы невыносимо неприятно». Вот так мы поговорили, и я в итоге сказал, что буду очень рад отказаться от своего нарциссического самомнения.
«Для меня это было бы весьма отрадно (erfreulich)», - заметил Фрейд.

21 января 1935 года
«Одна моя знакомая, - сказал я в начале этой встречи, - богатая американка, сейчас проходит уже пятый год своего анализа».
«Она должна быть богата, если может себе это позволить», - отметил Фрейд. И добавил: «Вопрос в том, насколько аналитики поддаются искушению удерживать своих пациентов так долго. И это вопрос медицинской этики, ведь злоупотребления возможны при анализе, как и в других областях медицины».
«За исключением позитивного переноса, - сказал я, - этого особого оружия, которое есть только у аналитиков. Во всяком случае, это поднимает вопрос о важности денег для пациентов при анализе».
«Теперь, - ответил Фрейд, - когда у нас есть бесплатные клиники при психоаналитических институтах, такой вопрос больше не возникает. Теперь любой человек может быть проанализирован; ему, возможно, придется немного подождать, но привилегия бесплатного анализа есть у каждого. Кроме того, у каждого аналитика есть несколько бесплатных пациентов. Например, здесь, в Вене, каждый аналитик берет на себя обязательство по бесплатному лечению не менее двух пациентов. При условии, что практикующий аналитик, как правило, может одновременно лечить в лучшем случае семь или восемь пациентов, Вы должны понимать, с какими значительным финансовым жертвами это требование связано».
В связи с этим я поднял тему о месте психоанализа в социально ориентированной медицине, но Фрейду это мое рассуждение не понравилось. «Психоанализ не подходит для государственного надзора, - заявил он, - и потому не применим в системе социального страхования; нынешняя система (чередования платных и бесплатных приемов) мне кажется наилучшей, так что нет причин для беспокойства по этому поводу. Тем более, что психоанализ - это не та область, где легко можно разбогатеть».
Фрейд заговорил об особом характере психоаналитической практики: «Аналитик вскоре научается без напряжения быть внимательным в многочасовом общении. Утомляет ведь только оригинальная мысль. Когда вы просто пассивно присутствуете, это ничем не отличается от того, что вы, скажем, сидите в железнодорожном вагоне и бесцельно наблюдаете проплывающие мимо детали пейзажа; тут все вроде бы интересно, но со временем учишься выделять только важное и достойное запоминания».
Я спросил Фрейда, трудно ли ему писать. «Нет, - ответил он, - потому что я обычно не пишу, пока что-то не созрело и пока я не почувствовал сильного желания выразить свои мысли на бумаге. Когда же мне приходилось писать на заказ – рецензии, предисловия, и тому подобное - это всегда было сложно»…

Отдельно процитирую то, чем символически закончился этот «психоанализ с Посторонним»:
«В заключение, - сказал Фрейд, - я расскажу Вам небольшой анекдот: Ицик был маленьким евреем, который пошел в армию, но не ладил с военной жизнью. Он обычно просто стоял в стороне и пренебрегал службой. Порох намок, пушка заржавела, а Ицик так ничего и не делал. Он был ленив, но офицеры знали, что он умен. И вот один из них, наконец, решил поговорить с ним. «Ицик, - сказал он, - тебе не место в армии. У тебя никогда ничего не получится, и мы все понимаем почему. Я дам тебе совет: купи себе собственную пушку и займись наконец делом!».
На этом час закончился. «Wir werden sehen - посмотрим», - сказал я, повернувшись к нему на выходе, и Фрейд усмехнулся».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

КАК ПЕРЕБОЛЕТЬ КОВИДОМ: ЗАМЕТКИ ВЫЖИВШЕГО. 9. А ЧТО ЖДЕТ НА ВЫХОДЕ ИЗ "КРАСНОЙ ЗОНЫ" КОВИДА

Вчера министр здравоохранения Мурашко официально заявил, что, цитирую, «пациенты, перенесшие тяжелую форму коронавируса, столкнутся с необходимостью восстанавливать работу легких. Им нужно будет проходить реабилитацию и выполнять специальный комплекс мероприятий». Выражения типа «тяжелая форма коронавируса» говорит о том, что Минздрав еще нескоро очнется от очарования вторым SARS-CoV и начнет не «бороться с распространением коронавируса», а разрабатывать модели терапии психосоматических аутоиммунных заболеваний все расширяющегося профиля (но пока что по большей части в виде поражения легких), спровоцированных данным вирусом, а также – модели последующей реабилитации.

Такая позиция Минздрава (и тем более – Роспотребнадзора, ущербного наследника фактически разрушенной, а еще не так давно – одной из лучших в мире, отечественной санитарно-эпидемиологической службы) в принципе понятны. Именно на входе в новое заболевание, названное «ковид-19», т.е. там, где оно и вправду провоцируется кратковременным контактом с коронавирусом SARS-Cov-2, сосредоточены основные массовые страхи, и, соответственно, все финансовые, карьерные и властные ресурсы, которые сегодня активно задействованы и активно используются их бенефициарами.

Далее идет «зона войны с коронавирусом» (более известная как «красная зона», в границах которой пребывают и те, кто, как и я сам, болеют «ковидом» в домашних условиях), где инфицированные этим вирусом люди по большей части самостоятельно, без врачебной поддержки или с минимумом ее (поликлиническая служба в России по непонятной причине рухнула, сегодня ее фактически нет в наличии), а в тяжелых случаях – в инфекционных клиниках (профильных или перепрофилированных), перебарывают собственную иммунную систему, спровоцированную вирусом на борьбу с собственным организмом. Перебарывают, как я неоднократно тут подчеркивал, исключительно самостоятельно, опираясь на собственные ресурсы психического и телесного здоровья. И борясь при этом не только с аутоиммунной патологией, но и с побочными разрушительными для здоровья последствиями «протокольного лечения» данного заболевания совершенно неэффективными в данном случае, но крайне вредными для здоровья, антивирусными препаратами – антималярийными и применяемыми при терапии ВИЧ-инфекции.
Здесь, в «зоне войны», как мы знаем, тоже есть свои герои и свои бенефициары. Но я пишу здесь о своем и только о своем опыте этапного прохождения всех уровней данного заболевания. Сам я уклонился, как вы знаете, от опыта госпитализации и решил больше не иронизировать по поводу героизации врачей, тотально отсутствующих рядом с болеющими дома, но все же присутствующих в клинике рядом с людьми, реально героически борющимися с коронавирусом и последствиями его вторжения в человеческий организм. И решающими – дать ли этому человеку шанс еще побороться и в итоге победить свой иммунитет (на острой фазе «ковида» вируса в организме уже нет, воюем мы уже исключительно с собственным «иммунным ответом», который по понятной только глубинным психологам причине формулируется следующим образом – «Какой хороший повод для защищаемого мною человека наконец-то умереть!»), или же подключить его к аппарату ИВЛ и дать умереть во сне, без боли и страха.
Но хватит, и вправду, мне мрачно иронизировать по этому поводу. Врачи и сами понимают, что бессильны чем-то помочь тому, кто сражается с вирусом и последствиями интеграции его РНК-кода в систему клеточного синтеза ДНК-цепочек. Этот уровень организменной саморегуляции, описанный Фрейдом в знаменитой заботе «По ту сторону принципа удовольствия», современной соматической медицине пока что недоступен. Ну а те деньги, которые врачи получили в виде доплат на свое «героическое» присутствие в палатах, где больные борются за свои жизни, не настолько уж и велики, чтобы им ими попрекать. Тем более, что их готовность в любой момент, когда становится ясно, что выжить не получается, помочь нам уйти из жизни спокойно и безболезненно, дорогого стоит. Ведь только немногие сверхбогачи ныне умудряются покупать и устанавливать у себя в доме машину-убийцу, т.е. аппарат ИВЛ. Какую-то часть страхов эта «мортальная поддержка» медицины снимает, убирая финальную неопределенность и экономя силы для противоборства своей самоубийственной аутоагрессивностью.

А вот на выходе из «красной зоны», где мы, уже покинутые вирусом, боремся с теми весьма динамическими процессами, которые его вторжение запустило в нашей психике и в нашем теле, нас уже никто из государственной медицины не встречает. Необходимый, и тут я согласен с Мурашко, «специальный комплекс мероприятий» по постковидному восстановлению здоровья, отдан коммерческим медицинским центрам (у которых зато отняли право «лечения ковида», лишив их многомиллиардного дохода – у нас ныне даже топ-менеджеры Металлинвеста и Иркута умирают на аппарате ИВЛ в государственных инфекционных клиниках). Но и те не очень-то активничают, поскольку, не имея опыта наблюдения за больными и выздоравливающими, на самом деле понятия не имеют – какая реабилитация нам нужна. «Выстрелили» в эту сторону пока что только медицинский центр на Барвихе (кто б сомневался!) и питерская Клиническая больница Академии наук, где объявлен, всего за 26 000 рублей, набор анализов и исследований для последующей (и пока что непонятно какой) постковидной реабилитации.
Так что (и как обычно) и на этой, уже четвертой и, надеюсь, финальной стадии «ковид-19» мы, им переболевшие, снова должны будем отталкиваться от жестокой, но правильной, истины: спасение утопающих есть дело рук самих утопающих.
В воскресенье я обсужу это с опытным пульмонологом, намечу программу, возможно – съезжу в более или менее профильный санаторий (кое-что у нас в стране в этом плане имеется, скажем – в алтайской Белокурихе), и обо всех своих действиях и их результатах буду вам тут рассказывать. Карантинный способ защиты медицины от болеющих «ковидом» предполагает еще не менее трех волн инфицирования и мой опыт, думаю, многим из вас (а возможно, что и всем) рано или поздно пригодится.

А сегодня я расскажу о главной новости, которая ставит перед нами с Ириной новые задачи и открывает новые возможности.
На второй день начала в Питере сетью клиник INVITRO тестирования на наличие и количественный уровень иммунных антител к данному типу коронавируса (иммуноглобулина типа G, который как раз и обеспечивает более или менее длительный иммунитет против SARS-CoV-2) мы с Ириной этот тест прошли (кстати – незадорого: 990 рублей + 220 рублей за взятие крови из вены).
И вчера получили положительные результаты с вполне приличным коэффициентом позитивности. Так что для нас официально эта история «борьбы с коронавирусом», карантинов, самоизоляций и пр. завершена. Теперь нужно просто ждать окончания соответствующего тестирования в Москве, которое предположительно даст цифру не менее полумиллиона столичных обладателей иммунитета. И решения – как нам таким теперь жить, не имея оснований для участия в «борьбе с распространением коронавируса». В мире также сейчас более 2 миллионов переболевших в клиниках и не менее 50 миллионов переболевших бессимптомно или в легкой форме. Так что нечто вроде «паспортов иммунитета», полагаю, скоро уже появится. И решать тут нужно будет лишь проблемы организационного порядка. А возможно, что и этического, ведь любого рода деления людей на «чистых» и «нечистых», любого рода привилегии (даже так явно выстраданные, как в данном случае), всегда вызывают сопротивления и протесты. В данном случае они звучат следующим образом (я их уже наслушался и, думаю, что еще услышу такое не раз): «Мы все добросовестно сидели в добровольной изоляции, мучались, но терпели, уберегая от себя медицину, а вы (безмасочники, шашлычники, любители заграницы, безответственные гуляки, и пр. нечисть) не соблюдали правила, заразились, переболели за наш счет (многие из самоизолянтов и вправду так считают), а теперь еще хотите льгот, хотите жить нормальной жизнью, которая нам всем запрещена? А вот фигу вам! Наденьте маски и перчатки и живите, как все, соблюдая правила ответственной самоизоляции и социального дистанцирования. Зачем? А просто потому, что вы ничем не лучше других. Хотя и не можете теперь заразиться этим вирусом…

Но эти битвы за право выписаться из клинической формы дисциплинаризации, ставшей на время, надеюсь, по всему мире государствообразующей, для тех, кто переболел и может быть, в принципе, отпущен на свободу, еще впереди. И о том, как они отразятся на нас, я тоже тут буду рассказывать, поскольку, повторяю, раз переболеть в итоге (в том числе и посредством вакцинирования) придется всем, то всем и придется решать проблемы со своим иммунным статусом. Сейчас эта проблема искусственно блокируется посредством «притормаживания» соответствующего тестирования по России (Москва не в счет, это давно уже не Россия, это какая-то совсем другая страна), и вбрасывания в информационный обиход кучи фейков о «ложности» иммунитета, о заразности переболевших, о вторичных заражениях, и пр.
Добавлю лишь одно: я не смог исполнить своего обещания и поделиться плазмой своей крови, которая как раз и является единственной доступной сейчас и на мне проверенной вакциной, для спасения кого-то, находящегося сегодня на «острой» фазе заболевания. Не смог по чисто формальным, а именно – возрастным, ограничениям. В доноры целебной сыворотки берут только до 55 лет. Но думаю, что эти цифры пересмотрят. Раз уж мы решили тут поиграть в войну, то напомню, что поначалу мобилизуют лишь молодежь. Ну а потом, когда жертв становится все больше, приходится подключать и старшие призывные возраста. Так что, думаю, моя кровь еще кого-нибудь спасет. Другой вакцины пока все равно нет, и вне авантюрных обещаний и чиновничьих фантазий в ближайшее время не предвидится, так что пренебрегать имеющейся просто нерационально.

Кстати, если кто из вас еще не видел – как выглядит официальный результат теста на длительные антитела к вирусу SARS-CoV-2, вот – посмотрите




А вот как выглядит фейковый тест на антитела, которым активно торгуют в Интернете как якобы привозимым под заказ из Германии. Пара таких экспресс-тестов обошлась нам и Ириной в 15 000 рублей. И на выходе из «острой» фазы, когда IgM у меня должны были буквально зашкаливать, а IgG уже начинали наращивать свой потенциал, этот текст показал мне одну полоску, вместо ожидаемых трех. Т.е. дал понять, что я вообще никогда с этим вирусом не сталкивался и все у меня еще впереди.



Михаил Фаворов (Michael Favorov), один из немногих экспертов международного уровня, который не занимается промывкой мозгов и пишет в своей ФБ-ленте гольную правду-матку,  назвал такой тип тестов «переупакованным тестом на беременность». И добавил, что это не метафора, именно так они и производятся, причем в массовых масштабах.
Будем считать это моим очередным лайфхаком: не попадайтесь на подобного рода разводки!

Copyright © Медведев В.А. 2020 Все права защищены

КАК ПЕРЕБОЛЕТЬ КОВИДОМ: ЗАМЕТКИ ВЫЖИВШЕГО. 8. О ТРЕТЬЕЙ СТАДИИ БОЛЕЗНИ: ПРОБЛЕМЫ И ЛАЙФХАКИ



Как-то незаметно, продвигаясь по этапам моего общения с коронавирусом SARS-CoV-2 и формулируя для вас лайфхаки, выстраданные опытом ошибок трудных, я дошел до сегодняшнего дня.
С момента кризиса, пережитого мною в экстремальном режиме и ознаменовавшего окончания второй и «острой» фазы заболевания, известного ныне всем под именем «Ковид-19», прошло уже более двух недель. А в целом заболевание длится уже около месяца.
И я уже могу рассказать о третьей и предпоследней стадии этого заболевания. Четвертым же станет этап санаторно-курортной реабилитации, природа и продолжительность которого ныне вообще непредставима и непредсказуема. Специалисты тоже молчат, намекая только на то, что традиционные формы постпневмонийной реабилитации для легких, переживших вторжение коронавируса и иммунное отражение этого вторжения, могут быть не только неэффективны, но и опасны (типа надувания шариков и прочих форм «разработки легких»).
Так что, судя по всему, тут мне снова придется самому себя восстанавливать, опираясь на объективные данные о состоянии своего организма и на сигналы, поступающие от него. Но об этом и судить и, тем более – публично рассказывать, явным образом еще рано.

Расскажу лучше о природе и опасностях третьей стадии.
Но предварительно, как обычно, напомню о смысле этих моих Записок. И о той реальной пользе, которую люди, их читающие (а к седьмому выпуску количество просмотров каждого выпуска превысило рубеж десяти тысяч человек), могут из этих Записок почерпнуть.
Я не призываю вас всех срочно переболеть «ковидом», как могло кому-то показаться. Отнюдь… И я бы никогда не взял бы на себя такой ответственности.
Сам я был готов к этому опыту, можно даже сказать – повезло; более года я работал над собой индивидуально и в организованных мною групповых тренингах в режиме анализа именно компонентов неосознаваемого влечения к смерти. Это мне сильно помогло, я об этом еще не рассказывал тут, но обязательно расскажу, полагая «Ковид-19» в его тяжелых формах не респираторно-вирусным, а психосоматически-аутоиммунным заболеванием.
Повторяю – мне повезло, я обезопасил себя заранее от главной опасности, которая подстерегает инфицированных на главной развилке, где врачи ничего не могут сделать, а только разводят руками, рассуждая о «непредсказуемом коварстве коронавируса». И забывая о том, что на этой развилке (от «нормальной» вирусной пневмонии, от которой «все лишь» нет лекарства, подавляющего активность ее возбудителя, к «бунту иммунитета», который этого возбудителя легко ликвидирует, а затем начинает бушевать в наших легких и не только в них, отрабатывая непонятно как и кем сформулированную программу нашего телесного самоуничтожения), сам вирус уже не присутствует. Есть лишь остаточные следы его активности, о которых я сегодня и начну рассказывать. А если бы он при этом присутствовал, то очень бы удивился. Ведь даже у него самого нет цели убийства организма, ставшего носителем и транслятором его вирусного РНК-кода; но под шумок вирусного респираторного заболевания, зачастую переходящего в вирусную же пневмонию (а как помешать такому походу вируса «вниз», в легкие, лекарства ведь, подавляющего его активность, просто не существует), человека убивает его собственный иммунитет. Почему и за что – расскажу в специально посвященном именно этой теме выпуске Записок, я ему уже и название придумал: «А теперь о главном» …

Итак, я был случайным образом психически готов к этому опыту. И эта готовность позволила мне его пройти спокойно и без страха (последний, кстати говоря, как раз и является одним из базовых симптоматических проявления активности в нашей психике динамики «влечения к Смерти»). Пройти, совершая кучу ошибок, для неподготовленного человека могущих стать фатальными (и я частно тут о них вам уже рассказал и еще сегодня расскажу). Пройти, имея явным образом неблагополучный для данного типа инфекции телесный фон (и прежде всего – легкие, предельно уязвимые после перенесенных в раннем детстве серии пневмоний).
Недавно, буквально на днях, я наткнулся в Сети на название материала, который с любопытством открыл: «Как защитить себя от опасности заражения коронавирусом?». Подумал – вот, кто-то тоже это понял и готов поделиться своим опытом – как сделать такое заражение относительно безопасным… Но нет, речь там снова шла о масках и перчатках, о дистанцировании и самоизоляции. Т.е. о том, как защитить себя от высокой вероятности заражения, а не от опасностей, это заражение сопровождающих.
А я пишу тут именно об этих опасностях. SARS-CoV-2, как мы все уже поняли, пришел к нам, в наш и без того богатый патогенными вирусами и микроорганизмами человеческий биоценоз, навсегда. В той или иной форме каждый из нас им переболеет (в идеале – после вакцинирования как искусственного заражения, но вакцина – дело не быстрое), чтобы потом встречаться с ним снова и снова, но уже в режиме периодически возобновляемого и обновляемого симбиоза. Карантины дали нам определенную фору, которую все причастные специалисты используют для подготовки главного и неизбежного события – встречи с этим вирусом основной массы населения, которая пока сумела уклониться от первичной и самой опасной им инфицированности. Подготовимся к следующим волнам эпидемии и мы, психоаналитики и психоаналитические психотерапевты, подготовимся, т.е. освоим методики и техники некропсихоанализа, научимся «разминировать» заряды неосознаваемого влечения к Смерти, способные подвигнуть наш иммунитет на наше самоуничтожение (а такое возможно даже при реакции на вакцинацию, которая вряд ли будет столь безопасной, как многие ожидают; ведь речь идет о гонке за миллиардами, где победит по определению тот, кто максимальной сократит процедуру проверки вакцины на безопасность и «выстрелит» первым). По крайней мере я сделаю все, что в моих силах, а их увы – сейчас у меня не так уж и много, чтобы переломить тихое сопротивление коллег принятию этих поздних фрейдовских идей и методик. Сопротивление это понятно, любой профессионал стремиться работать в рамках привычных для него методик и схем их интерпретации; но тут ситуация требует тотального обновления теории и практики, переноса базовой методической ориентации с Эроса на Танатос. Требует безоговорочно, поскольку от этого зависят, без преувеличения, жизни множества людей.

Но это все – в будущем. А я сегодня пишу о настоящем, пытаясь с опорой на свой опыт реально защитить вас от актуальных опасностей, связанных с заражением коронавирусом здесь и сейчас. Когда о нем, кроме переболевших, мало кто что-то реально знает, когда нет лекарства, когда врачи могут лишь экспериментировать с аналогами (буквально методом тыка) и отслеживать состояни больного, решая – пора его подключать к аппарату ИВЛ, или же дать шанс еще побороться с буйством своего иммунитета.
И я хочу защитить вас в этой ситуации, просто указывая на те ловушки и реальные опасности, которые тут вас могут подстерегать. В смысле: кто предупрежден, тот вооружен. И опять же, подстерегают вас эти ловушки именно здесь и сейчас, на этой стадии эпидемии, когда лечения «ковида» не существует, когда вы, заразившись, остаетесь один на один сначала с вирусом, а потом – с пробужденной наглой безнаказанностью этого вируса яростью собственной иммунной системы.
Ведь поймать вирус можно, как мы с женой это сделали, даже не отходя от своего дома более чем на 100 метров. Ну а отправляясь на работу, общаясь с людьми, даже облаченными в маски и перчатки, мы этот вирус можем получить легко и непринужденно – тем более, что в инкубационном периоде и при бессимптомном течении (кстати, течении чего? ведь бессимптомных болезней как бы не бывает по определению…) человек заражает окружающих, даже не подозревая об этом.
И вы в любой момент можете вдруг обнаружить у себя симптомы простуды, сопряженные с потерей обоняния. И, опираясь на мой опыт, будете знать – что делать и чего не делать, будете заранее иметь необходимый набор приборов и лекарств, будете знать все этапы «ковида», признаки их начала и окончания, опасности и развилки, на этих переходах вас подстерегающие. Будете понимать – что с вами происходит и что будет происходить. И будете отслеживать важные параметры своего телесного состояния, самостоятельно определяя свои текущие и дальнейшие шаги к выздоровлению. Или же – сознательно и обоснованно сдаваться на милость медицины, понимая, уж простите за откровенность, что она, при всей своей нынешней беспомощности, при «лечении» супервредными препаратами от малярии и ВИЧ-инфекции, при отсутствии нормального ухода, и т.п., может реально обеспечить вам только то, что дома, увы, действительно получить невозможно. А именно – смерть не от мучительного удушья в припадке острого респираторного дистресс-синдрома, запущенного нашей иммунной системой, а в режиме подключения к аппарату ИВЛ, т.е. в искусственном сне (а то и медицинской коме), без страха и без боли. Не знаю как вы, а я, если уж придет пора умирать, ничего более гуманного себе и пожелать бы не смог. Еще раз простите за цинизм, но я и об этом думал, проходя по описываемому тут вам пути.
Думал, конечно, не без страха, но с надеждой на реальную и значимую поддержку, хотя бы такую. К тому же никакой другой поддержки от медицины на данном этапе в ситуации заболевания «ковидом-19» ожидать, увы, не приходится. Тут все зависит только от вас, и больше ни от кого. Только вы боретесь с «ковидом» и с собственной иммунной системой, в идеале побеждая в этой борьбе. Хотя героический статус и денежные выплаты при этом достаются тем, кто рискует в тройной защите при этом присутствовать. Но, с другой стороны, они ведь могли бы и отказаться… И тогда мы бы вообще остались один на один с этой угрозой.

Итак – третья стадия…
Это уже стадия, где на сцене уже нет никакого вируса. Его остатки и остаточные следы его активности, возможно, могут быть обнаружены в легких. Но так далеко тампоны для мазка при ПРЦ-тестировании не проникают; и потому два отрицательных теста на коронавирус даже в самом начале этой стадии (скажу сразу – самой длительной и самой выматывающей) получить не проблема. У меня и у Ирины они тоже уже имеются. Так что, лечись мы в инфекционной больнице, нас бы уже выписали домой как «выздоровевших от ковидной инфекции» (с заездом в обсерватор, чтобы и они тоже заработали). И формально были бы правы, хотя по сути эта стадия заболевания – т.е. купирование, и опять же – силами ресурсов самого организма, двустороннего воспаления легких, как правило – с не менее чем 60-процентным поражением легочной ткани, ничем не легче первых двух, а в чем-то и гораздо тяжелее. Я по крайней мере сейчас точно знаю, что такое одышка и затрудненное дыхание. А 28 апреля, когда меня на скорой с двусторонним «пылающим ковидом» в груди везли в Мариинскую больницу, на вопрос врача – «Нет ли у Вас одышки?», я совершенно искренне ответил: «А что это такое?» …

Она, эта третья стадия, начинается очень характерно – с резкого падения температуры и кровяного давления; сатурация при этом возвращается к идеалу (98-99), но сердечный ритм зашкаливает – в спокойном положении и даже во сне он в начале этой стадии редко опускается ниже 110 ударов в минуту. И все это на фоне крайней слабости; не то, чтобы ходить, даже сидеть приходится, преодолевая стремление тела лечь и поменьше двигаться. Днем испарина, ночью – приступы потливости, которые постепенно сходят к более или менее допустимому минимуму только через пару недель этого состояния.
Сердце при этом работает на пределе своих возможностей, постоянно ощущается давление в сердечной области, порою и длительные боли. Но тут без вариантов, ему придется поработать, компенсируя те потери, которые понесли легкие и о которых я еще расскажу. 17 мая я получил заключение по очередному КТ грудной полости и примерно теперь знаю, что иммунитет делает с легкими (причем в моем случае – в весьма щадящем варианте), пользуясь тем, что данная вирусная пневмония не поддается никакой терапии и потому отдается на волю, а точнее – на произвол, иммунной системы.
Не волнуйтесь, как только легкие начнут понемногу восстанавливаться, тахикардия тоже понемногу, но пойдет на спад. Сейчас, в начале третьей недели этой третьей же стадии заболевания, мой пульс в среднем в состоянии покоя уже редко превышает 90 ударов в минуту. Сердце нужно просто поддержать. И небольшой, лишь постепенно наращиваемой физической нагрузкой (для меня это были прогулки с собакой), и «профильными» препаратами. Из последних мой самый любимый – Doppelherz, там, кроме все прочего полно еще витаминов и минералов.  Да и вкусный он, зараза, хотя и не дешевый…

Самое важное тут – отслеживать динамику восстановления легких. Но об этом я напишу подробно через неделю, когда проконсультируюсь с опытным пульмонологом. Их в Питере не так уж и много, так что это еще удача, что я к нему записался не на июнь, а все же на май месяц.

Сегодня же расскажу о температуре. И сразу – лайфхак…
Встретился мне в Сети хороший материал одной девочки, которая с «ковидом» в Москве попала (а точнее – чуть ли не в силовом режиме прорвалась) в клинику и подробно пишет о том, как туда собираться и что туда брать. И я подумал – надо выложить этот материал для моих читателей. Если они москвичи и желают болеть в клинике (а в Москве это вполне цивилизованно и лишено того налета ужаса-ужаса-ужаса, как в России, и того ужаса-ужаса, как в Питере), такие советы им будут полезны.
Вот она, эта публикация - https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=10221046348640949&id=1009805302
И там я с удивлением прочитал следующую фразу: «Если есть возможность, возьмите свой градусник! Но только ртутный! Цифровые дают погрешность в целый градус!»…
Поначалу я не поверил: как же так, ведь если это правда, то мне надо ужасаться ретроспективно, ведь мои 38.6 на острой стадии автоматически превращаются в 39.6, что явно не одно и тоже! Тут и я не удержался от восклицательного знака…
И надо пересматривать нынешние показатели, которые, оставаясь в зоне низких температур, периодически возвращались к «норме» (36.2 – 36.4). А на само деле?
Пришлось провести ряд экспериментов, который показали – да, все правда. В момент итогового «писка» электронный термометр дает погрешность по сравнению с ртутным (со временем замера – 8-10 минут, что считается эталонным по точности значением) на градус и даже порою больше в сторону уменьшения. Если держать этот электронный градусник после писка еще минут 5, то итоговое значение приближается к точному, но все равно немного до него не дотягивает. А если конкретно, это при неоднократных измерениях электронный градусник стабильно выдавал цифру 35.8 градусов, тогда как ртутный в то же самое время – 37.0. Такие дела.
Пересмотрев по итогам этого эксперимента свои «нормальные показатели», я вышел на весьма подозрительные и не менее подозрительно стабильно (ежедневно) возникающие значения температуры тела – 37.2-37.4. А с учетом динамики легочных изменений, это означало, что воспалительный процесс, запущенный в легких иммунной системой, пока еще окончательно не потушен. Ведь С-реактивный белок упал, но СОЭ снизилось пока лишь с 70-ти до 50 единиц.
И я, несмотря на запреты (мол вообще-то надо, но при «ковиде» нельзя) начал принимать кортикостероидный противовоспалительный препарат, за неимением под рукой Преднизолона – Дексаметазон. Знаю, повторюсь, что при вирусной инфекции это категорически запрещено, но раз вируса уже нет – стоит пропить. Ничего лучше от фибром, отеков и чрезмерной лейкоцитарной активности пока не придумали. Попринимаю немного, а там температура покажет, когда остановиться. Пора приструнить свои лейкоциты, угрюмо количественно застывшие на верхней границе нормы и полагающие себя, по праву победителей, хозяевами в моих легких. Нет уж, ребята, привыкайте снова к мысли, что это я тут хозяин…

На этой третьей стадии «ковида» нормой являются низкая температура (не более 36.2 градусов) и низкое кровяное давление (у меня оно вчера вечером было 103/63; а вот сегодня – 140/79, но это не считается, это базовая «побочка» Дексаметазона). И нормальны они не как показатель нового типа телесного состояния, как бы позитивно сменяющего лихорадку и жар «острого ковида». А как симптомы нового и не менее болезненного состояния легких, о природе которого и о его перспективах, к сожалению, медики пока вообще ничего сказать не могут. Просто выписывают, на основании двух отрицательных тестов, такого больного домой (или в обсервер), не давая никаких содержательных терапевтических рекомендаций. Мол, в «остром ковиде» выжил ведь как-то, очевидно выживет и тут, унося в своих легких и «матовые стекла» поствирусных уплотнений, и спайки, и пневмофиброзные проявления.
В ходе этого себя-излечения я, кстати, убедился – в каком глобальном долгу медицина перед болеющим народом, практически – по всем позициям. И этот долг, я уверен, производен от все более углубляющейся специализации врачей, в условиях которой интегративное лечение человека, а не его отдельных органов и систем, возможно исключительно в режиме вот этого само-излечения. И более ныне – никак.

Но про легкие, как я и обещал, напишу в следующий раз, после консультации с пульмонологом. Тем более, что их восстановление к коронавирусу как таковому вообще никакого отношения не имеет. Это уже, повторяю, последствия переборов в работе иммунной системы, поборовшей вирус в режиме «лучше перебздеть, чем недобздеть, и вместе с загноившимся ногтем отрезать всю руку… А то и обе…».
А пока для затравки лишь приведу несколько фраз из нового заключения КТ:
«В сравнении с данными протокола от 30.04.2020 -КТ-положительная динамика. Билатерально в S2, справа в S4,S8,S9,S10 определяются зоны тяжистого интерстициального уплотнения легочной ткани (по типу «матового стекла») размером до 25*20 мм (т.е. в два раза меньше, чем в конце апреля! – В.М.). В S2 признаки периферического пневмофиброза с минимальной тракцией бронхиол. Плевро-апикальные спайки с 2-х сторон. КТ-картина интерстициального поражения легких, соответствующая проявлениям вирусной пневмонии (с учетом анамнеза в процессе разрешения с формированием пневмофиброзных изменений). Рекомендовано: консультация пульмонолога».

Такие дела… Последним, т.е. консультацией пульмонолога, я сейчас и займусь. А по итогам дополнительных исследований и консультации мы и поговорим – и о протекании третьей стадии, и о методах последующей после нее реабилитации. Которые меня сегодня интересуют больше всего. И о которых, как обычно в этой истории, никто ничего не знает.

Copyright © Медведев В.А. 2020 Все права защищены

P.S. Ирина мне переслала пару врачебных обзоров практики лечения «Ковид-19». Как приятно, что все же есть еще врачи, которые не просто смотрят, как мы болеем, но вдумчиво исследуют эту болезнь и приходят к тем же выводам, в частности – об аутоиммунной, а не вирусной, природе самого заболевания и его осложнений. И о бессмысленности применяемых ныне форм терапии.
Если голос таких врачей когда-нибудь будет услышан, а их опыт введен в «Рекомендации по профилактике и лечению» данного заболевания, может быть мы и сможем с улыбкой и внутренним спокойствием при первых же симптомах «Ковида» отдаваться в руки медицине и говорить: «Лечите меня, как положено. Я вам полностью доверяю свое здоровье и свою жизнь». Но сегодня это не так, да и завтра еще так не будет.
Вот они, эти материалы. С уважением к труду и смелости их авторов рекомендую вам их прочитать.
https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=3815881921816679&id=100001847256530
https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=2916299368405808&id=100000773213664

Добавлю, пожалуй, сюда еще и вот этот третий материал, буквально только что мне его отпостили - https://www.facebook.com/avrodion/posts/10207867889933002

КАК ПЕРЕБОЛЕТЬ КОВИДОМ: ЗАМЕТКИ ВЫЖИВШЕГО. 7. ЕЩЕ ОБ "ОСТРОЙ ФАЗЕ" КОВИДА



Продолжаю сегодня эти Записки через не могу… Стадия постковидной пневмонии оказалась самой длительной и самой изматывающей, я о ней еще напишу, когда будет понятна ее динамика. Температура – 36 и ниже, давление периодически опускается к критическому рубежу 90/60, но потом подскакивает (порою довольно резко) вверх, слабость до дрожи в руках и ногах. Но это уже «изнеможение победителя»; ты побывал в Запредельном, ты пережил состояние, полагаемое болезнью, но абсолютно непонятное даже для опытных врачей. И ты вернулся с опытом, о котором нужно срочно рассказать всем тем, кто с разной скоростью приближаются к этой бездне и страшатся упасть в нее. Рассказать – как там все происходит, что позволяет тебе гарантированно зацепиться и выкарабкаться, а что (если честно – очень многое, в основном – практически все, производное от системы «государственной медицинской помощи») препятствует выздоровлению и тянет вниз.

И потому я чувствую определенную ответственность и заставляю себя писать эти Записки. Ведь главный их пафосный посыл именно таков: даже с отягощающей предрасположенностью (а у меня это – слабость легких), даже с рядом описанный мною ошибок и отягощений, даже в относительно немолодом возрасте – через месяц праздную 60-летний юбилей, даже при сознательном отказе от системной медицинской «поддержки», и т.д., опыт инфицирования SARS-CoV-2, даже пережитый по-максимуму, т.е. в последовательности трех стадий несомненно тяжелого заболевания, каждая из который по-своему опасна, может быть пережит относительно безопасно. Да, тут мы идет «по лезвию ножа», как изначально сказал об эпидемии «Ковида-19» Леонид Михайлович Рошаль: с одной стороны – для многих неизвестное состояние самоубийственного влечения к Смерти, внезапно и для соматических врачей непредсказуемо запускающего неадекватную иммунную реакцию на вирусное заражение, убивающую нас, а не спасающую; с другой – ничего не понимающие врачи, решающие – пора или еще нет подключать человека, со своей иммунной системой разбирающегося, к аппарату ИВЛ со всех устраивающим рефреном – «Мы сделали все, что могли!».
В своих письмах вы сетуете мне на недопустимость вот так писать о врачах-героях, которые … Я не умаляю героизма людей, которые ежедневно входят в зону мультиплицированного заражения коронавирусом. Отмечу только, что входят они в нее в трехслойной защите (зачем она нужна при доказанной невозможности инфицирования через кожу – я даже не спрашиваю; как не спрашиваю – зачем эта защита нужна уже переболевшим врачам, которых соответствующее тестирование на антитела выявляет уже в значимых количествах – более трети персонала ковидных клиник и отделений), а для больных они эту зону организовали, не думая об их защите от дополнительного и многократного инфицирования. Так что в клинике человек, подхвативший вирус, гарантированно пойдет по самому тяжелому сценарию (но зато и сформирует гарантированно прочный иммунитет).
Итак, я не умаляю такого героизма, но подчеркиваю (и полагаю, что имею на это право), что собственный опыт прохождения этого заболевания в режиме ответственного «самолечения» позволяет мне судить о нем и понимать его логику в ситуации, когда врачи не понимают ничего и лишь следуют «Временным рекомендациям», написанным такими же ничего не понимающими коллегами, тычащими пальцами в небо, чтобы хоть как-то реагировать на совершенно новое заболевание. Что-то применяющими и с нескрываемым удивлением наблюдающими за парадоксальным образом неожиданными результатами такой "терапии".
Дам, пожалуй, пару ссылок на соответствующие признания самих врачей; таких признаний уже немало, рефрен их один – мы сегодня только наблюдаем и собираем данные, лечить это «непонятку» мы пока что просто не можем, с таким медицина еще не сталкивалась, аналогов просто нет. А соответственно – нет и лекарств, нет апробированного протокола терапии, нет пока вообще ничего. Нет даже понимания причин динамики заболевания…
https://sovenok101.livejournal.com/256851.html
https://www.fontanka.ru/2020/05/15/69260455/

Вот такая сегодня преамбула, которую я, если честно, написал для себя, для своей мотивации для работы над этим текстом в состоянии, когда хочется лечь на живот (эта привычка быстро вырабатывается, тем более, что дышать так и вправду легче), расслабиться и в полудреме разрешить телесным и психическим агентам Бессознательного делать свое дело: на этом этапе – восстанавливать явным образом деформированную вирусом «оперативную систему» психики и тестировать телесное «железо», выдавая через измеряемые мною параметры запросы на его поддержку.

В основном же содержании данной части моих Записок я отвечу на самую важную, полагаю, из полученных мною просьб: опишите подробнее природу второго («острого») периода «ковида», полный набор признаков его начала и окончания, его длительность, динамику его протекания, и т.д. Тем более, что все опасности и угрозы, как уже стало ясно, подстерегают нас именно в границах этого периода, а также (я лично в этом убедился и уже писал тут об этом) – на выходе из него.

Спрашивали – отвечаю.
Для начала давайте окончательно разберемся с этими периодами.
Сначала вы заражаетесь и входите в период латентного протекания заболевания: симптомов еще нет, но вирус уже в вас вовсю обустраивается. Мы с супругой уже уверены в том, что получили этот вирус дома в лифте, в который попадали, вклиниваясь между группами рабочих-гастарбайтеров, делающих ремонт в верхнем пентхаузе (а точнее – делающих пентхауз из нескольких квартир). Они в тот период постоянно что-то активно возили вверх и вниз. Этот источник наиболее вероятен, поскольку именно в нашем подъезде появились еще инфицированные в этот же период. К тому же вчера прошла в новостях характерная новость: на недалекую от нас огромную стройку – на территории бывшего мясокомбината «Самсон» на нашем Московском шоссе строят огромный жилой комплекс – вызвали скорую для рабочего-узбека, упавшего с третьего этажа. По симптомам ему в больнице сделали КТ и выявили двустороннюю ковид-пневмонию (от слабости он, очевидно, с рабочего места и упал). Продолжения этой истории пока нет, но я не удивлюсь, если они все на этих стройках болеют или уже переболели. Но работа есть работа; по крайней мере в приемном покое инфекционной больницы я видел более десятка женщин из Средней Азии, но ни одного комплектного им мужика.

Симптомы же как таковые проявляются на 4 или 5 день: заложенный нос, кашель, небольшие затруднения с дыханием, небольшая («гриппозная») температура (37.0 – 37.2), иногда, чаще с утра, головная боль. Короче – типичная картина «просто ОРВИ». Наш небольшой опыт, подкрепленный несколькими письмами от читателей этих Записок, также переболевших «ковидом-19», показывает, что исчезновение обоняния на этой стадии, во-первых, четко указывает на присутствие в вашем теле именно данного коронавируса, а во-вторых, маркирует пик заболевания (так это было у моей супруги, у которой «ковид» развился именно по простудной схеме и результировался в форме затяжного бронхита; у многих людей, их не менее 80 процентов от общего числа зараженных, в том числе у детей, эта стадия проходит еще легче – почихал, немного покашлял и все на этом закончилось).
Т.е. если у вас пропало обоняние на стадии «как бы простой ОРВИ», если вы при этом не растерялись и тут же начали аналоговую антивирусную терапию (на самом деле только на этой стадии «ковида» она в какой-то мере и вправду эффективна) и если вы сумели воздержаться от приема антибиотиков (это очень важно!!!!!!!), то шансы на то, что на этой стадии все и закончится чрезвычайно велики.

Что же обозначает вероятность второй («острой») стадии и по каким признакам можно судить о ее начале?
Вы скорее всего приближаетесь к «острой» фазе «ковида» если:
- у вас запаздывает, по сравнению с близкими, болеющими вместе с вами, потеря обоняние; но вдруг, в моем случае – через неделю после появления симптомов ОРВИ, оно вдруг пропадает вместе, кстати, с большей частью вкусовых ощущений. Вся пища (повторяю, это в моем случае) начинает восприниматься как гольная соль, кусок булки во рту кажется бумажным тампоном, и т.д.
- аппетит при этом пропадает напрочь, как и сон (но о сне расскажу отдельно и подробно).
- по ночам вы начинаете потеть, появляется слабость.
- накануне начала «острой» фазы ночью (у меня это была ночь с 27 на 28 апреля) появляется «первый звоночек»: скачек температуры с лихорадкой (до 37.7), который вроде бы легко сбивается Фервексом или любым препаратом с парацетамолом.

Сразу скажу – в это время в ваших легких уже поселился коронавирус, он уже захватил свои плацдармы, т.е. те самые «зоны инфильтрации типа матового стекла», так хорошо видимые на КТ. Больше ему от нас ничего не надо; острота «острой фазы» на самом деле определяется уже не активностью вирусного вторжения (оно уже произошло и достигло своего максимума), а природой иммунного ответа на него.
Но пока ваша иммунная система его терпит, выдавая лишь отдельные недоуменные реакции и решая: что происходит и что делать. Вирус этот абсолютно нов не только для медицины, но и для нашего тела. Для запуска первичного иммунного ответа требуется определенный период; именно поэтому SASRS-CoV-2 так триумфально поначалу наступает, захватывая плацдарм за плацдармом, продвигаясь от слизистой носоглотки в столь любимые им легкие (по своей природе любой SARS есть респираторная инфекция, все же остальные болезненные последствия его вторжения производны не от его природы, а от специфичности реакции на его вторжения нашей иммунной системы, реакции, порою приобретающей характер комплексного и порою смертельного аутоиммунного заболевания).
Дальше будет легче, переболев и обретя специфические по отношению к данному коронавирусу антитела, мы будем «давить» его сразу, на стадии его появления на слизистой носоглотки. Но пока наша иммунная система в некотором замешательстве.

Как только это замешательство заканчивается, как раз и начинается «острая фаза». Признаки ее начала очень просты, их ни с чем не спутаешь: высокая температура (у меня – 38.6, но по рассказам своих корреспондентов знаю, что бывает и 39, и даже выше), которая не сразу сбивается парацетомолом; озноб и лихорадочное состояние, ощущение холода в руках и ногах, в ночное время (а периодами и в дневное) – бредовые состояния; давящая тяжесть в груди и даже боль при дыхании.
Все, процесс пошел; это и есть тот самый иммунный ответ, который в подавляющем большинстве случаев вас и спасет (ведь при отсутствии лекарства, эффективно подавляющего «белки-предатели», допускающие вирус в клетки нашего тела, выздоровление от «ковида» означает только одно – иммунная система справилась и выработала защитившие нам антитела-иммугоглобулины (и «короткие», типа М, которые нас и вылечили, и «длинные», типа G, которые будут нас в дальнейшем от этого вируса защищать). В небольшом и процентно пока не до конца определенном количестве случаев (есть лишь предварительная китайская цифра, основанная на относительно достоверной выборке – 0,67%) иммунный ответ становится неадекватным и больной убивается собственным иммунитетом. Чаще всего в форме ОРДС, т.е. острого респираторного дистресс-синдрома. Иногда иммунная система ударяет по системе кровотворения (для защиты от этой ее «подлянки» мы и принимаем антитромбозные средства), реже – по другим органам и системам организма. Но у меня этого, тьфу-тьфу, не было и потому я сюда углубляться не стану. Скажу только, что все эти ужасы уже к вирусу как таковому имеют только косвенное отношение, а запущены они, эти формы иммунного самоубийства, исключительно психогенными факторами, в психоанализе называемыми бессознательным влечением к смерти. И, в принципе, могут быть превентивно проработаны в ходе психоаналитической психотерапии. А точнее – могли бы быть проработаны при условии, что соответствующие методики, разработанные Фрейдом в 20-е годы и не принятые на вооружение международной психоаналитической ассоциацией, будут в срочном порядке восстановлены в методических правах и актуализированы.

Какие практические советы я могу вас дать по поводу вхождения в «острую фазу»? О многом я уже писал, но вот что хочу обязательно добавить:
1. Вы уже знаете признаки неизбежности «острой фазы» и приближения ее начала; к этому моменту, как говорится «кровь из носа», у вас должен быть анализ крови (общий и биохимический, из последнего прежде всего на С-реактивный белок), а также – результаты КТ грудной полости. Базовой ошибкой (которую и я, как вы знаете, тоже совершил) при этом является попытка получить эти данные уже на самой «острой фазе»; такая попытка, скорее всего, заставит вас искать какие-то ночные варианты (а вам это надо - бродить по ночам на такой и без того сложной стадии заболевания?), либо приведет, как меня, в приемный покой инфекционной клиники (где вы еще «хлебнете» немалую дозу вируса, что вам также, уж поверьте, совершенно ни к чему).
По этим данным вы (консультируясь с реальными специалистами) принимаете окончательное решение о типе лечения – домашнем или госпитальном.
По крови сразу сморим на уровень С-реактивного белка, который показывает уровень остроты идущего в организме воспалительного процесса, и на скорость оседания эритроцитов (СОЭ), уровень которой говорит о том же – об интенсивности воспалительного процесса. На 01 мая у меня СРБ был 51.45 мг/л (при норме макс. 5.0, сейчас – 1.33), а СОЭ – 74 мм/ч (при норме макс. 10, сейчас 50). Вроде бы ничего хорошего, но на самом деле это всего лишь было подтверждение наличия инфекции и начала работы защищающего от нее воспаления. Гораздо важнее тут был общий анализ крови, а именно количество лейкоцитов (8,27 при макс.норме 10.00) и уровня лимфоцитов (24.3% при норме 19.00-37.00). Эти параметры показывали, что иммунная система наготове, что она начала активизироваться, но без перегрева, в штатном режиме.
Результаты КТ грудной полости, сделанной на пороге «острой фазы ковида», имеют решающий характер. Вирус уже поселился в ваших легких и по-любому на снимках будет картина двусторонней пневмонии. Другой картины эта стадия «ковида» и не предполагает.
Но, как я уже писал, тут есть варианты. Есть степень тяжести КТ-1 (легкая) и КТ-2 (умеренная, как у меня было; надеюсь, что уже было, завтра с утра иду на очередную томографию). При КТ-1 в наличии не более 3-х очагов уплотнения по типу «матового стекла» и они мнее 3 см по макс. Диаметру; при КТ-2 – этих очагов и участков более 3-х и их размер менее 5 мм. Но есть еще и стадии КТ-3 (средняя) и КТ-4 (тяжелая), когда услотнения по типу «матового стекла» формируют обширные очаги консолидации и/или сочетаются с ретикулятными изменениями (т.е. отягощаюся отеком легких и/или фиброзом).
При двух последних вариантах и думать ни о чем не надо – ноги в руки и в больницу по скорой.
Легкая же и умеренная форма, при нормальной крови, могут быть излечены и дома. Но при постоянном отслеживании температуры, частоты дыхания и сатурации крови. Но об этом я уже писал.

2. Длится эта «острая фаза» также относительно недолго; в моем случае – 5 дней. Состояние при этом – стабильное: температура в интервале 36.8 – 37.5 (пару раз зашкаливала до 38.2, но легко снималась Фервексом; он самый эффективный из препаратов на основе парацетамола, а малиновый вариант – еще и реально вкусный). Давление крови – слегка повышенное (для меня) – где-то 138-146 на 90. Сатурация – 95-96 (несколько раз падала до 92, но ненадолго, возможно просто нужно было проветрить комнату; однажны пульсоксиметр выдал 82, я чуть не поседел со страху, но оказалось, что дужно просто сменить батарейки); пульс – стабильно выше 100, иногда до 120 ударов в минуту (и это в покое!!).
Повторяю – это идеальные на данной стадии параметры. Вы пари этом спокойно лежите, желательно на животе, много пьете и много потеете. И ничего не едите, просто кусок в горло не лезет. Я даже похудел, но немного, всего на 4 кг.

3. Первый признак выхода их «острой фазы» - пробуждение аппетита. Я впервые поел каши и с удовольствием утром 1 мая; а второго числа уже ел сало с хлебом, уж очень захотелось. И в ночь на третье мая как раз и случился уже описанный мною перелом, переход на третью стадию заболевания, усугубленный мною приемом противовоспалительного препарата. Перелом, который я пережил с трудом, но частично – по своей вине. Но эту историю вы уже знаете и моей ошибки, надеюсь, не повторите.

О третьей стадии, на которой я благополучно пребываю и доныне, я расскажу в другой раз. Она тоже очень специфична и, честно сказать, тоже нелегка.
А на сегодня все.


Copyright © Медведев В.А. 2020 Все права защищены