Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

AD MARGINEM: ПАРАДОКСЫ ПРИЕМА ПСИХО-АНАЛИЗОВ



Начало года, как и положено, я «знаменую» запуском нового проекта – «AD MARGINEM», т.е. «записок на книжных полях». Сюда я буду помещать мысли, реактивно возникающие в контексте подготавливаемых мною сейчас к изданию книг, но не включаемые в содержание этих книг в силу их, этих мыслей, явной маргинальности, далекости от мейнстрима, что не допускает их публичного распространения. Но маргинальность имеет и позитивную сторону, ведь только то, что обнаруживается нами на обочинах проторенной колеи (даже если это «личная колея», создаваемая по бездорожью), дарует нам ресурс интеллектуальной свободы, позволяет хотя бы на время сбросить шоры, вырастающие от сосредоточенности на цели, и с любопытством посмотреть по сторонам. Осмотреться и увидеть, возможно, что-то настолько интересно-неожиданное, что возникает искушение все бросить и свернуть в его сторону, превратив обочину в дорожку, а в перспективе и в новую дорогу. Чаще всего такое искушение приходится преодолевать, вновь надевая шоры «работы над…»; но и в таком случае остается зарубка в памяти, из которой впоследствии возможно что-то и вырастает.
Не надеясь уже на перспективы своей собственной плодотворности, все чаще ощущаемой как нечто, имеющее временной предел (а новогодние таинства культа времени как меры рождения/смерти дополнительно усиливают такие настроения), я такие «зарубки» решил превращать в небольшие тексты и выкладывать из здесь на всеобщее рассмотрение.
Авось кому-то они и приглянутся; хотя бы для того, чтобы остановиться, почитать, вдохновиться на со-гласие или на со-противление… А может и для чего-нибудь большего, ведь нам и вправду не дано предугадать, как отзовется слово, брошенное в темноту Зазеркалья, лежащего по ту сторону нашего Я…

Начать хочу с недавнего впечатления, поразившего меня своим образным и вербальным символизмом. В последний день прошедшего года многие коллеги, скидывая трудовое ярмо и облегченно выдыхая, выкладывали в Сети свои «селфи» в рабочих кабинетах с подписью: «Все, последний предновогодний прием окончен…».
Профессия психоаналитика, неуловимая в сути происходящего в ней таинства, изначально ее изобретателем объявленная невозможной, все же возможна в меру того, как мы о ней говорим.
И потому устойчивое профессиональное словоупотребление не просто описывает происходящее в кабинетах психоаналитиков (и психоаналитических психотерапевтов), но и определяет собой происходящее. И потому зацепившее мое внимание выражение «вести аналитический прием» требует серьезного вслушивание и истолкования.

Аналитик в соответствии с этим профессиональным словоупотреблением «принимает нечто для анализа». Устойчивое понимание этого факта, закрепленное в терминологии, не может не радовать. Аналитик не делится своей мудростью и жизненным опытом, не дарует исцеление, не организует таинство трансформации инструментарием чуда, тайны и авторитета… А принимает за деньги (т.е. профессионально, без удовольствия, а то и с отвращением) «нечто» для анализа. Буквально как в клинических лабораториях.
Это «нечто» весьма специфично; его природу лучше всего описывает любимая фрейдовская сказка о «новом наряде короля»… Само его существование соткано из парадоксов.
На прием нам его не приносят, бережно спрятав в баночке или коробочке; оно возникает прямо «здесь и сейчас», как бы из ничего, и помещается нами в невидимые контейнеры, само существование которых обусловлено только идеей о «контейнировании» следов соприкосновения с БСЗ-ым, ее проговариванием (концептуализацией) и верой в наличие смысла у всех этих слов.
Слова в психоанализе вообще играют очень важную роль. В начале было дело, как учил нас Пророк воли БСЗ-го в своей второй Великой Книге – «Тотеме и табу», описывая картину той особой реальности, где мы переживаем воздействие этой воли и проективно фиксируем в культуре результаты этого переживания. Это реальность мифа, т.е. коллективной фантазии, управляющей нами посредством символических щупальцев, которыми она тотально, без пробелов, привязала к себе весь мир нашего опыта и весь мир наших оперативных Я-иллюзий (обычно называемых сознанием).
Итак, вначале было дело… Но потом это дело, обрастая фантазмами, как жемчужина из песчинки, трансформируется в остаточное переживание (глубинный аффект), в итоге фиксируемое Словом. И вот дальше это Слово начинает править в нашем обыденном мире, являясь если не равнозначным БСЗ-му Богом, то уж точно – его прямым порождением и полномочным представителем.
В аналитической же ситуации слова раскалываются как орехи и выпускают из себя спрятанный в них проективно-фантазийный и аффективный потенциал. Т.е. на анализ нам сдают именно слова, которым мы возвращаем их изначальное значение (но не смысл, нам он не интересен как нечто сугубо вторичное). Сперва мы превращаем слово в первичное, этим словом убитое и засушенное, переживание, а потом помещаем это переживание в уникальную «первичную сцену» его зарождения, где некое «дело» начало трансформироваться в фантазм. Это и есть суть психо-анализа, его смысл как «лабораторного исследования».
Аналитическое экранирование (трансфер) позволяет нам стать иллюзионистами и не просто вытаскивать «нечто», принесенное нам на анализы, из «ничего» (как кролика из пустой до того шляпы), но и формировать по ходу «фокуса» и само это «ничего», т.е. ту самую шляпу, которой реально нет и не было до того, как мы начинаем вербально формировать наведенную иллюзию.

Говорить об этом можно много и увлекательно, только вот пока что не с кем. Главным парадоксом современного психоанализа является поголовное желание аналитиков «лечить людей», а не анализировать «нечто», получаемое ими во время «приемов».
Фрейд всегда – последовательно и жестко – разделял «цели анализа» «цели терапии», настаивал на абсолютном приоритете первых, а потому – на особой ценности для анализа именно терапевтически неудачных «клинических случаев», самые вопиюще неудачные из которых он описывал и публиковал как «классические образчики» психо-анализа. И сам он занимался исключительно такими анализами, собирая и кропотливо разлагая на составляющие оральные, анальные, уретральные и прочие «выделения» своих пациентов (символически выворачивать внутренности и сдирать кожу, как ныне принято, ему и в голову не приходило).
Возьмите один из самых терапевтически неудачных (к тому же еще и прерванный по инициативе пациентки), а потому – классический, клинический случай «Доры» (Иды Бауэр). «Дом охвачен огнем, отец будит меня…» – рассказывает свой сон пациентка. И все – выделение получено и зафиксировано в соответствующем контейнере, а далее пошел анализ: огонь превращаем в воду, воду – в детский энурез, на базе последнего экстрагируем неосознаваемое чувство вины, оборачиваем его в агрессию, и т.д.
О счастливая пора простых анализов крови, кала и мочи, символическим запахом которых была пропитана атмосфера классического психоанализа!.. Сколько интересных интерпретаций и фантастических «первичных сцен» было выстроено, к примеру, вокруг кровотечений у Эммы Экштейн, или манипуляций с экскрементами у Сабины Шпильрейн или Сергея Панкеева… Все это были «классические пациенты», не лечимые, а именно анализируемые.

Славные были времена! Славные и продуктивные: ведь результаты проведенных анализов сдавались в единый архив, обрабатывались, обобщались, превращались в прикладные методики и публиковались в двух профильных методических изданиях, обязательных для чтения каждым психоаналитиком: для аналитиков-врачей – в журнале «Internationale Zeitschrift fur ärztiche Psychoanalyse», а для аналитиков-гуманитариев – в «Imago. Zeitschrift für Anwendung der Psychoanalyse auf die Geisteswissenschaften».
А вот ныне мимикрия под психотерапию все поставила с ног на голову, неизбежно принудив психоаналитиков изменить приоритеты и поставить «цели терапии» выше «целей анализа». А в этой позиции «цели психоанализа» очень быстро обесцениваются и исчезают. За ненадобностью…

Как же это возможно, спросите вы, вести прием анализов, но ничего при этом не анализировать? Концентрируясь при этом не на спрятанном в Слове фантазме, а на симптоме (т.е. принуждая БСЗ-ое прервать еще не начавшийся диалог и молча, без прояснения вины, добивать свою очередную жертву). И побочные эффекты от приема анализов (как некогда – от кровопускания) выдавая за цели процедуры.
Хороший вопрос, но не ко мне с ним следует обращаться. Может быть кто-нибудь из моих читателей – психоаналитических психотерапевтов – попробует на него ответить…
Я же хочу тут только отметить, что один из побочных эффектов приема на анализ «символических концентратов», несмотря на все новации и весь «модернизм», все же сохранен в современной психоаналитической психотерапии. Я имею в виду потаенную терапевтичность избавления пациентов от значимых для них денежных сумм. Но это – отдельная и не менее парадоксальная история, которая, возможно, когда-нибудь тоже будет обсуждена в этой «маргинальной серии».

На этом я, пожалуй, завершаю этот первый выпуск серии размышлений «AD MARGINEM». А напоследок поделюсь еще одной провокативной метафорой. Представьте себе, что сфера клинических лабораторных анализов вдруг отделилась от медицины и стала самостоятельной, не имеющей практических приложений, сферой исследовательской работы. И на основания анализа крови начали обосновываться фундаментальные гипотезы из области онто- и филогенеза, а исследование кала и мочи легли в основание концепции системного организменного гомеостазиса. А врачи, не имея более объективных лабораторных данных, лечат людей по умозрительным «методикам и техникам», основанным на субъективном опыте коллег, архаично передаваемом на супервизиях и интервизиях (и применяемом к пациентам посредством метода «проб и ошибок»).
Ничего не напоминает?

Copyright © Медведев В.А. 2020 Все права защищены

НЕЧТО, ОТДАЛЕННО НАПОМИНАЮЩЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ, или О ГРЯДУЩЕЙ ПЫТКЕ КРЫСАМИ



Увидев в Сети не раз в последние дни этот кусочек картины Босха, напоминающий о грядущем годе Крысы, я не мог не вспомнить о классическом случае «Человека с крысами», о его ужасе от мыслей о возможном «наказании крысами» и о его наслаждении от фантазий о том, что эта восточная пытка выпадет на долю другого человека.

Немного поцитирую тут Фрейда, все же есть повод:
«С представлением о крысе неразрывно связано то, что она грызет и кусает острыми зубами; но крысы не могут оставаться злыми, прожорливыми и грязными без наказания — их жестоко преследуют и безжалостно истребляют люди, как он сам не раз с ужасом наблюдал.
Ему часто становилось жалко этих несчастных крыс. Но он и сам был таким же мерзким, грязным маленьким негодником, который мог в ярости покусать и которого за это страшно наказывали. Он действительно мог найти свое «полное сходство» с крысой. Судьба, так сказать, предъявила ему в виде рассказа капитана стимульное слово для выявления комплекса, и он не упустил возможности отреагировать на это навязчивой идеей».


Славная и вдохновляющая J цитата, особенно для все тех, кто, как и я, был рожден в год Крысы.

Все это было бы страшно (или же по крайней мере неприятно), если бы культура не подарила нам качественного противоядия от такого вот «крысиного яда». И я говорю даже не о «Щелкунчике»…
Вспомните Злодея из культового фильма «Великолепный», пытающего героя Бельмондо именно «фрейдовской пыткой», т.е. сажая его на стул с крысой под дырявым сиденьем. «А зубы у крысы – кричит Злодей – отравлены цианистым калием!»… «Но ведь тогда крыса сама сдохнет!», усмехается герой и возвращается к реальности из мира компенсаторного боевого фэнтази.

Так что не бойтесь, друзья! В том числе – не бойтесь своей «крысиности» и позвольте себе порою побыть злыми, прожорливыми и грязными. Без малейшего наказания, ведь просто год такой…

С наступающим вас годом Крысы!

P.S. Что же касается тех турусов на колесах, которые по крысиному поводу наворотил Зигмунд Фрейд – смерти отца, карточного долга, опасения заражения сифилисом, и пр. – скажу так: это все были его собственные страхи, которыми он, как обычно, загружал своего пациента, нарушая все правила психоанализа и превращая тем самым данный случай в дидактический (по принципу – «Не делай как я!»). Так что и тут нет повода для боязни. Разве что – для боязни не понять его замысла и принять предостережение за назидание.

ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ - 2



Ну что ж, коллеги, все кто захотел и, как выяснилось, не побоялся запретов – прочитали мой прошлый материал, ставший первым в новом цикле «Психоаналитическое сектоведение».
Материал, содержащий размышления о причинах и последствиях появления «первичного психоаналитического сектантства», а также – вопрошания о том, что же нам теперь с этим сектантством делать…

Выбор тут для российского психоаналитического сообщества незавидный: куда ни кинь, всюду клин. Прямо как Витязь на распутье…
Сохранение психоаналитического сектантства в его нынешнем – уже бурно загнивающем – виде просто позорно, поскольку грозит крахом нашей и без того подмоченной в последние годы корпоративной репутации. Смена поколений (с абсолютно «дикого» на «полупрофессиональное»), активно идущее ныне в отечественном психоанализе, будучи проводимым в «сектантской оболочке», порождает все более и более кафкианские картины. Чего стоит только нарастающая пафосная борьба «поствеиповской» секты с влиянием «двуличного и загнивающего» Запада…
Ликвидация же первичного психоаналитического сектантства по той модели, которая была предложена в 1926 году и с тех пор в относительно неизменном виде воспроизводится IPA и клонирующими ее опыт организациями, выплескивает ребенка вместе с грязной (и реально грязной, даже без кавычек) водой. Я имею в виду трансформацию психоаналитических сект в «психоаналитически ориентированные» психотерапевтические корпорации.
Трансформацию, которой так активно сопротивлялся Фрейд, заявляя, что ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы психоанализ, им придуманный и созданный, был похоронен в учебниках по психиатрии. И потерпел в итоге поражение, допустил недопустимое… По крайней мере именно там он – созданный им «классический психоанализ» – сегодня официально и покоится. Причем надписи на этой книжной могиле нацарапаны весьма нелицеприятные – неэффективный, мол, иррациональный, слишком продолжительный, непредсказуемый, и пр. Правда речь при этом идет о психоанализе как методе лечения психических расстройств, каковым он вроде бы по фрейдовской задумке никогда и не являлся. Но теперь это никого особо и не интересует – закопали тебя в учебнике по психиатрии, так и лежи там как все, не выеживайся…
Но ведь и та альтернатива, которую Фрейд предложил психоанализу взамен «терапевтического погребения», нас тоже не слишком радует. Я имею в виду его мечту о слиянии первичных психоаналитических сект в единую светскую Церковь, об их растворении в миссии «терапии культурных сообществ», т.е. в программе массового «оздоровления» социумов в ходе активного разрушения патогенным мифов и замены их психоаналитическими мифологическими конструкциями. Не радует она именно нас с вами, коллеги, поскольку в конце 20-х годов весьма бурная в послереволюционные годы психоаналитическая активность в Москве и Ленинграде была прервана именно на стадии перехода пирамидальной психоаналитической секты, возглавляемой Иваном Ермаковым, к формированию массового «терапевтического мифа» (идеологии «фрейдизма») и экспериментам по выращиванию и воспитанию «нового человека». Проводились эти работы как раз в рамках практического воплощения фрейдовской программы «оцерковления» (идеологизации) психоанализа и лично Фрейдом курировались. Позднее, кстати говоря, в знаменитой 34 лекции, Фрейд и сам усомнился в правомерности тех экспериментов, которые  советские коллеги проводили в рамках реализации его программы «психоаналитической прививки». Что же касается психоанализа как идеологии и набора манипулятивных техник управления группами, организациями и массами, то – если честно – мало кому из коллег-психоаналитиков понравится сегодня идея о том, что все наши исследования (в том числе проводимые и на кушетках), все на них основанные метапсихологические модели и обобщения нужны были лишь для того, чтобы мы стали эффективными идеологами, заняли место советников вождей, помогая им править массами «органично», т.е. без излишнего насилия.

Итак, выбор у нашего психоаналитического Витязя незавидный.
Если стоять на месте – окончательно засосет сектантское болото, обитатели которого становятся на глазах все более тоталитарными и агрессивными (а еще недавно были лишь авторитарными и реактивно-конфронтационными).
Направо пойдешь – попадешь на зыбкую почву мифогенных идеологических спекуляций и манипулятивных стратегий управления массовыми аффектами и иллюзиями.
Пойдешь налево – зафиксируешься в жестких рамках «психоаналитически-ориентированной психотерапии»; рамках, где изначальные цели «практикования» психоанализа как «продуктивного самоотношения» смещены настолько радикально, что в своим фрейдовском виде он просто не востребован там «за ненадобностью»
Так куда же нам на этом перекрестке, к которому мы явным образом уже подошли, податься?

Как раз об этом выборе я и писал в прошлом материале на тему психоаналитического сектантства и вопросы эти уже задавал – и себе, и вам. Судя по полученным мною за эту неделю отзывам, некоторые коллеги тоже задают себе подобные вопросы и тоже формулируют свои ответы на них. Что, несомненно, радует. Хотя и беспокоит одновременно – а почему все это пребывает в тайне, почему нельзя открыто обсудить эти наши общие проблемы и задачи, подключив к их решению весь коллективный разум нашего психоаналитического сообщества?

Думаю, что мои усилия, предпринимаемые в области исследования истоков, состояния и перспектив развития российского психоаналитического сектантства, со временем поспособствуют организации соответствующей дискуссии в отечественном психоаналитическом сообществе.
Сегодня же, продолжая публикацию отрывков из сектологического исследования, проводимого мною в рамках проекта «Психоанализ психоанализа», я попробую с максимально возможным в публичном пространстве уровнем откровенности ответить на несколько вопросов, тайным образом заданных мне коллегами после публикации первого материала этой серии («Нож Лихтенберга»).

Вопросы эти, наиболее часто встречающиеся в моей личной переписке последних дней, можно обобщенно выразить следующими двумя «большими вопрошаниями», в той или иной формулировке мне многократно задаваемыми:
1. Насколько универсально феномен «психоаналитического сектантства» представлен в современных психоаналитических сообществах – как отечественных, так и зарубежных? И если «психоаналитическое сектантство» и вправду есть типическая и непременная форма изначальной самоорганизации сообщества людей, травмированных соприкосновением с психоанализом, то возможно ли вообще преодоление этой тенденции? Ведь новые адепты воспроизводят ее каждый раз заново и в режиме защитного неодолимого влечения…
2. И второе - почему в своих исследованиях в качестве объекта изучения и иллюстративного примера я чаще всего использую одну и ту же психоаналитическую секту, которую уже привычно называю «поствеиповской», т.е. ту группу коллег, которая уже много лет воспроизводит пирамидально структурированный тотемный культ по отношению к Михаилу Решетникову, многократно видоизменяясь и переименовываясь в соответствии с изменением аффективной и фантазийной составляющих его личной мифологии, а ныне существующую под именем Межрегиональной общественной организации «ЕКПП»? Что это я к ним так прицепился? Что, к примеру, вторая часть распавшейся ныне бывшей ЕКПП-Россия – МОО «РПиП ЕКПП», выйдя из-под контроля М.Решетникова сразу же потеряла смысл и признаки сектантской организации? Неужели тут дело только в конкретных людях, их желаниях и фантазиях? И как вообще можно выбраться из такой секты?

Ну что ж, как говорится: спрашивали – отвечаем…

Первая группа вопросов заставляет нас более внимательно посмотреть на те нормативы организации психоаналитической подготовки (тренинга) и психоаналитической практики (сеттинга), ради сохранения и воспроизводства которых и возникают профессиональные, т.е. постсектантские, психоаналитические корпорации.
Мы все прекрасно понимаем, что нормативы эти носят случайный характер (на чем категорически настаивал, к примеру, тот же Лакан с его «дидактическими пассами» и «короткими кадрами сеттинга»), возникая на первичной, еще чисто сектантской, стадии развития того или иного психоаналитического сообщества и будучи производными от желаний или нежеланий его тотемного лидера. Желаний и нежеланий, автоматически становящихся Законом. Например – персональное и, кстати, так до сих пор и не проанализированное нежелание Фрейда смотреть в глаза своим пациентам и быть ими наблюдаемым породило классическую психоаналитическую диспозицию, сразу же ставшую нормативной.
Так вот, жесткий контроль за точным и даже навязчивым исполнением всех этих нормативов, являющихся рудиментарными проявлениями культовых ритуалов былого сектантского тотемизма, как раз и является корпоративной защитой от возврата к нему, к этому тотемизму, как к желанной для новых адептов практике коллективного отыгрывания травматизма опыта первичного соприкосновения с неосознаваемыми компонентами психики. Эти жесткие нормативы тренинга и сеттинга, будучи производными от желаний и прихотей былых тотемных вождей, ставят преграду на пути желаний и прихотей вождей нынешних, в полупрофессиональных и профессиональных сообществах создают заслон от сползания в «психоаналитическое сектантство». Психоаналитики, избираемые в органы управления профессиональных корпоративных сообществ, а также «психоаналитические менеджеры», которые зачастую востребуются для управления сообществами полупрофессиональными, вынуждены при этом подавлять свои «хотелки» и тем самым – не провоцировать динамику отыгрывания персональных и групповых трансферов, неизбежно на них транслируемых. Экстатичность реакций адептов при этом трансформируется в навязчивость, любовная зависимость – в субординационную, а образно-эмоциональный (фантазийный) настрой – в настрой прагматический (в идеале – профессиональный).
Секта как бы засыпает, кристаллизируется внутри групповой психики идущего по пути профессионализации психоаналитического сообщества, уходит в его коллективное (групповое) Бессознательное, становится его неявным ядром, вытесняющим себя через свое отрицание. Тотемные табу превращаются при этом в табу без тотема; более того – они теперь табуируют прежде всего собственную тотемную природу.

Стоит также присмотреться и к этическим кодексам постсектантских психоаналитических сообществ, а также – к нормативам и запретам т.н. «некодифицированной этики», принимаемыми их членами неявно, в режиме «внутренней цензуры». Все эти нормативы и запреты, если их обобщить и очистить от маскирующих формулировок, нацелены на одно – не допустить возрождение тех проявлений психоаналитической коммуникации, которые практиковались в психоаналитических сектах и делали их привлекательными (и даже – желанными). Речь идет о проявлениях доминирования и манипуляции, ментального, социального и сексуального использования, и т.п. Вы возразите – но ведь в этих кодексах речь идет в основном об отношениях с пациентами/клиентами… Да, но не стоит забывать, что еще в 1914 году Фрейд сформулировал главный принцип организации и воспроизведения психодинамики «первичного психоаналитического сектантства»: психоаналитическая секта устойчива – и горизонтально, и вертикально, если к каждому коллеге относятся как к пациенту и у каждого изначально есть персональный аналитик/терапевт.
Это требование – вход через Кушетку – актуально и сегодня. Все ведь понимают нарочитую условность разграничения «тренингового анализа» и анализа «терапевтического». Но нормативы тренинга и сеттинга, вкупе с этическими нормами и запретами (кодифицированными и некодифицированными), делают этот традиционный вход «несектообразующим».

Так что на первую группу вопросов можно ответить следующим образом:
Рудиментарные остатки «первоначального сектантства» (к примеру – трехуровневая субординация) имеются во всех без исключения профессиональных психоаналитических сообществах. Даже в «самой IPA», которая изначально была самой первой и эталонной психоаналитической сектой во главе с тотемным Вождем и его апостолами – членами Тайного Комитета («Братства Кольца»). Сохраняются эти остатки (но не останки – они живы и активны) в форме вытесненного и неосознаваемого основания групповой динамики, подавляемого этическими запретами и предписаниями («табу») и навязчиво симптоматически отыгрывавемого ритуалами тренинга и сеттинга.
Соответственно, как только мы видим лидеров национальных или же региональных психоаналитических сообществ, которые восстают против «диктата этических комитетов» или же предлагают «парадигмальные революции» в области нормативов тренинга и сеттинга – мы сразу понимаем, что имеем дело с сектостроителями. Т.е. с теми, кто хочет формировать вокруг себя «облако группового трансфера», наслаждаться зависимостями, выстраивать пирамидальную субординацию, трансформировать аналитический опыт своей «паствы» в ресурс власти над нею.
Потенциально любая психоаналитическая организация, даже самая профессиональная, может регрессировать в секту. Для этого даже не нужен живой тотемный Вождь: вон что сотворил Миллер, манипулируя посмертной тенью Лакана…
Но это уже немного иная тема, на которую я, надеюсь, еще буду иметь возможность тут порассуждать.

Теперь по второй группе вопросов.
Тут я буду краток, пообещав предварительно, что в ближайшее время размещу в своем блоге и в ФБ-ленте небольшой мемуарный очерк о том, как сам я участвовал в формировании «поствеиповской секты», какую роль играл в ее изначальном становлении и росте, при каких обстоятельствах ее покинул и каким образом (хотя явно и не до конца) освободился от соответствующей зависимости.
Сразу скажу, что воспроизведение моего опыта как таковой мало кому поможет, поскольку я был не рядовым сектантом, а кем-то вроде «топ-менеджера» этого сообщества, изначально выстраиваемого под желания и фантазии конкретного тотемного Вождя – Михаила Решетникова. Но все же я был непосредственным участником этого «сектостроительства», изнутри видел все его методики и технологии, многие из которых реализовывал лично. И правдивый рассказ обо всем этом поможет многим сотням коллег, прошедшим через эту секту и сохранившим в той или иной степени зависимость от этого опыта, посмотреть на него со стороны, профессионально его проанализировать и ослабить эту зависимость хотя бы до уровня его рациональной интерпретации.

Сегодня же, здесь и сейчас, я отвечу на главный вопрос из второго блока адресованных мне «тайных вопрошаний»: да, я изучаю феномен «первичного психоаналитического сектантства», исследуя историческую динамику и актуальное состояние именно «посвеиповской секты» и ее лидера.
И вот почему:
(А) это классическая секта, обладающая полным комплектом признаков «первичного психоаналитического сектантства», описанных мною в первом очерке данной серии;
(Б) она изначально развертывалась в российской культурной среде, минимизируя тренинговые и сеттинговые заимствования иностранных образцов (как правило их просто имитируя в режиме «карго-культа», а сейчас, похоже, вообще отказавшись от подобного рода заимствований);
(В) у этой секты уникальный лидер (тотемный Вождь): авторитарный мифостроитель, генерирующий и постоянно обновляющий заразительные фантазийные проекции, переносящий в пространство квази-психоаналитической активности секты господствующие в обществе массовые иллюзии и страхи (ныне – перед двуличным и загнивающим Западом), готовый к перманентной войне со всеми, кто не верит в реальность его фантазмов;
(Г) эта секта постоянно «самоочищается»; она пульсирует, отторгая от себя коллег, которые ориентированы на профессиональную работу и ее корпоративную поддержку, а не на воспроизводство групповых мифов, производных от фантазий тотемного Вождя (из «поствеиповской секты» коллеги изгонялись и поодиночке, и группами, а недавно она отторгла от себя более 300 подобного рода «отщепенцев»); в итоге она сохраняет свою природу в неизменном виде, что делает ее уникальным объектом для «психоаналитического сектоведения»;
(Д) в отличие от прочих российских психоаналитических организаций, которые все без исключения (помимо уж совершенно фиктивных) несут в себе в той или иной мере признаки «первичного сектантства», «поствеиповская секта» не вытесняет соответствующую динамику регрессивных групповых защит, а открыто и навязчиво ее демонстрирует; не страдает от фиксации на первичной травме «столкновения с психоанализом», а буквально наслаждается ее симптоматикой.

Так что будем следить за динамикой развития данной секты, за отражением «духа времени» в постоянной изменчивости ее групповой симптоматики. Она живая, она (в отличие от окостеневающих в навязчивых ритуалах профессиональных корпораций) постоянно меняется, течет, огибая преграды и борясь с внутренними и внешними сопротивлениями. И она явно не собирается умирать – судя по усердному надуванию статусного пузыря вокруг фигуры своего тотемного Вождя (вплоть до групповой веры в его выдвижение на получение Нобелевской премии по физиологии и медицине, третьим после Павлова и Мечникова) руководство секты рассчитывает на использование его имени в неограниченной перспективе.
Целью же такого «лонгитюдного исследования» станет (или по крайней мере – может стать) ответ на главный вопрос, сформулированный мною в первой статье этой серии: как нам в России сохранить живую психоаналитичность при переходе от первичного сектантства, всегда живого и «почвенного», к вытесняющим его заимствованным формам ритуализированной корпоративности. Здесь нужно суметь создать некий синтез живого и механического, родного и чужеродного, «дикого» и «укрощенного». Нечто подобное удалось в конце прошлого века создать коллегам-латиноамериканцам. Может и мы сумеем…
Но для этого нам нужно иметь живой образчик животворной психоаналитической секты, производной от первичного, еще совершенно «дикого», опыта обретения «психоаналитичности», сохранившийся в неизменном виде в то время, когда практически все отечественные психоаналитические сообщества пошли по пути профессионализации и подавления проявления «первичного сектантства». Шла этим путем и «посвеиповская» секта – и при сотрудничестве с РПА, и в составе НФП, и под патронажем ЕКПП. Но каждый раз срывалась обратно – в изначальное состояние. Прямо как в мифе о Сизифе…
Может оно и к лучшему. Зато у нас есть и в перспективе всегда будет чистый, никакими внешними влияниями не замутненный образчик именно российского «дикого» психоанализа. Причем «дикого» не только в уничижительном смысле. Ведь «дикость» – это еще и сила, даруемая родной почвой, дающая возможность не тупо, а продуктивно сопротивляться инокультурному влиянию там, где это влияние насилует, а не помогает. Нечто подобное, повторяю, имели в виду и наши латиноамериканские коллеги, выбирая для выражения своей групповой идентичности образ Калибана – дикаря, успешно противостоящего козням приезжего мудреца Просперо.
Так что, если кто-то посчитал этот текст пасквилем, нацеленным на дискредитацию МОО «ЕКПП», и без того находящейся в затруднительном положении и порожденным (как часто меня упрекают) моим личным недоброжелательством по отношению к ее лидеру, то этот кто-то не прав.
Это, скорее, защитный панегирик, основанный на исследовательском интересе. Ну а о результатах этого исследования я буду вам здесь периодически рассказывать.

P.S. Спрашивали коллеги меня также и о том, почему я так заинтересованно сотрудничаю с МОО РПиП ЕКПП, т.е. с организацией, в которую объединились коллеги, вышедшие год назад из «посвеиповской» секты и ставшие объектом ожесточенной ненависти и борьбы на уничтожение со стороны последней. Отвечаю: в любом «лонгитюдном исследовании» кроме экспериментальной группы нужна и контрольная… Если не понятно – спрашивайте в комментариях, я поясню.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены