Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

ИЗ ЗАПИСОК ВИРУСА-КВАРТИРУСА: ЛЮДИ КАК ВИРУСЫ





Я уже выкладывал вот эту небольшую публикацию в одном из своих комментах к своим же недавним размышлениям о странностях текущей «борьбы с коронавирусом».

https://reminder.media/post/virusnoe-soznanie?fbclid=IwAR39AcWZ9uYkYZxocsOASpKy5NnDxFauCUkoYIDu63aCCq_cRMSwf59Y4XQ

Но особо ее не комментировал, поскольку просто не поверил в прочитанное до конца. Но потом, почитав первоисточники – ряд переводных статей и недавно вышедшую в свет на русском языке книгу Ф.Райана «Таинственный геном человека» – убедился, что это не фейк типа «британские ученые обнаружили».
Все так оно и есть – многопоколенное симбиотическое сосуществование человека с вирусами как безоболочными РНК-программами, не только запускает в нас новые ресурсы эволюционного развития (плацентарную защиту, к примеру, или способность помнить и мыслить), но и необратимо изменяет наш генетический код. Который на сегодняшний день уже на 8 процентов состоит из вирусных фрагментов. И эта тенденция в последнее время ускоряется. Т.е. мы стремительно превращаемся в одушевленные и мыслящие оболочки, реализующие волю вирусных сообществ. Которые, как оказалось, обладают некоей прото-психикой и прото-социальностью. И своей волей, реализуемой ими в совместном и организованном поведении.
И не об их ли совокупном на нас воздействии мы говорим в психоанализе, когда трактуем Бессознательное по Ференци, т.е. как глобальный био-эволюционный регулятор?

Не верите – а давайте присмотримся к сегодняшней ситуации. По воле очередного вируса, который нам предстоит принять в свое тело, научиться с ним сосуществовать и в итоге – ввести в свой геном, мы приостановили производственную, экономическую и социальную активность, замкнувшись в клетках своих жилищ.
Это, как видим, явно уже не человеческое, а уже сугубо вирусное поведение.
Читаем в статье: «Оказалось, что после проникновения в бактерии вирусы заставляли их синтезировать и рассылать по соседним клеткам специальные пептиды. Эти короткие белковые молекулы сигнализировали остальным вирусам об очередном удачном захвате. Когда число сигнальных пептидов (а значит, и захваченных клеток) достигло критического уровня, все вирусы, как по команде, прекратили активное деление и притаились. Если бы не этот обманный маневр, бактерии могли бы организовать коллективный отпор или полностью погибнуть, лишив вирусы возможности паразитировать на них дальше. Вирусы явно решили усыпить бдительность своих жертв и дать им время для восстановления. Пептид, который помог им это сделать, назвали – «арбитриум» («решение»). Дальнейшие исследования показали, что вирусы способны принимать и более сложные решения…».

Нам и ранее подавали такие сигналы о достижении нами "критического уровня заражения планеты" (одна Грета чего стоит, или доклады Римского клуба, или тот же миф о глобальном потеплении): мол все, пора притормозить, наша вирусная экспансия на теле этой планеты уже опасна и для нас самих. Но мы только смеялись, ведь наш ум изощрен и изворотлив; на каждый довод мы найдем кучу контрдоводов, если нам этого захочется. А нам хотелось продолжать эту экспансию, жить в иллюзиях принципа удовольствия, руша на пути своих желаний все преграды и запреты. Не беда, сказало нам Бессознательное, я объясню вам свой приказ не словами, и даже не образами, а напрямую – через тело. И объяснило, тем более что у Него в резерве, в темных пещерах, уже давно ждали своего часа живые контейнеры с такими вот убийственными по уровню убедительности доводами. С третьего раза (SARS, MERS, а сейчас – SARS-2) мы поняли и послушались. И все одномоментно прекратили вирусную экспансию, замкнувшись в квартирах-клетках и затаившись по поры. Дав организму, на котором мы паразитируем, время отдохнуть от нас и восстановиться.

Затаились и превратились в ВИРУСОВ-КВАРТИРУСОВ.

Такое понимание и себя, и происходящего с нами и вокруг нас, позволяет многое понять.
В том числе и загадку динамики смертности от принятия в себя этого вируса, желающего ведь нам не то чтобы добра (в нашем понимании последнего), но явно позитивного эволюционного изменения.
И абсолютно не желающего нас убивать.
Это мы сами себя убиваем…
Почему и за что – в следующем материале.

О «НЕМАТЕРИАЛЬНОЙ КОНЦЕПЦИИ ПСИХИКИ»




Всю последнюю неделю ко мне в «личку» обращаются коллеги с вопросами – какова моя позиция по отношению к новости, недавно озвученной Дмитрием Ковпаком, новости о номинировании на Нобелевскую премию по физиологии и медицине М.М.Решетникова за его концепцию «нематериальной природы психики».
Я отвечал по-разному: и с юмором, что вот мол – Павлов и Мечников нашли третьего, и серьезно пытаясь реконструировать причины подобного рода недоразумения. Тем более, что автор этой концепции еще пару лет тому назад ознакомил меня с ее содержанием, прислав мне тексты соответствующих российских и англоязычных публикаций, а также – прокомментировал их в разрезе их нобелевского потенциала.

Меня она, эта концепция, зацепила изначально, и потому я напишу здесь именно о ней, а не о том скандальном антураже, который ныне сопутствует ее очередному появлению на поле публичных дискуссий.
«Теория о нематериальной природы психики» (обоснование представлений о мозге как биологическом интерфейсе) была в последние годы изложена М.М.Решетниковым в ряде докладов и статей, была даже номинирована на «Золотую психею» как «Проект года в психологической науке» по итогам 2017 года.
Признания коллег тогда этот его проект тогда не получил, но зато с его изложением (письменным и устным) можно ознакомиться на соответствующей странице «Психологической газеты» - https://psy.su/psyche/projects/2120/ .
А вот здесь - https://psy.su/feed/6912/ - изложение автором этого своего открытия сопровождается комментариями человека с принципиально противоположной позицией – публичного лица современной «нейронауки» Т.В.Черниговской.

Недавно, буквально на днях, комментируя информацию о нобелевском статусе этого проекта, «Психологическая газета» пообещала вновь предоставить Михаилу Михайловичу свою площадку для напоминания коллегам о «нематериальной теории психики», что несомненно вызовет наконец, ее широкое обсуждение. Чего на самом деле и добивался ее автор все эти годы.
И именно на это я и хочу обратить внимание, призвав всех, кто читает мой текст, к активному участию в данной дискуссии.
Все коллеги, без исключения, ознакомившись с этой теорией (порою – по моей просьбе), в один голос отвечали на мой призыв ее обсудить: не интересно, тут не о чем разговаривать, все очевидно и тривиально, полагать психику чем-то материальным могли только «вульгарные материалисты», типа Фохта или Бюхнера, у которых мозг вырабатывал психику подобно тому, как печень вырабатывает желчь. А уж после Фрейда говорить об этом как о проблеме просто смешно и даже неприлично…
И коллеги это были не правы – нужно об этом говорить!
Более того: либо мы будем об этом говорить, расширяя пространство понимания психики как чего-то совершенно иного, принадлежащего к особой реальности, требующего совершенно специфических описаний и методов исследования, либо нас с нашим знанием о «подлинно реальном психическом», живущем в мире сновидений и реактивных сингулярностей, просто выдавят из научной сферы. Или – заставят мимикрировать, притвориться наукой и забыть о том, что мы знаем и умеем.
А мы – наука, но иная наука и наука об ином. Только, замечу, не наука об «эпифеноменах», статусом которых психику заклеймили как раз вульгарные материалисты и их потомки типа бихевиористов. Этот термин автор, по-видимому, применяет к психике ради красного словца, не вдаваясь в традицию его научного употребления. Но это неважно, шелуха отпадет, а главное – останется.

Главное же тут – позиция открытого и непримиримого анти-медикоцентризма (отсюда весь юмор разговоров о номинации этой идее на нобелевскую премию по медицине). Позиция, отрицающая подход Гиппократа к природе психического, позиция, отрицающая любой классический редукционизм – от Аристотеля до Декарта; позиция, отрицающая ту «научность» психологии, которая производна от В.Вундта и его школы; позиция, отрицающая само основание российской «научной психологии», идущее от опытов Сеченова с лягушками и опытов Павлова с собаками. Позиция, отрицающая не только значимость, но и смысл «психофармакологической революции». Позиция, которая презрительно и изначально отбрасывает в сторону любые попытки вернуть Фрейда в лоно «нормальной науки» - типа «нейропсихоанализа» и подобных ему новомодных измышлений.
На место Аристотеля автор ставит Платона, на место Декарта – Лейбница, на место Вундта – Гегеля и производную от него традицию (включая Лакана). И это – настоящая революция в психологии! Для тех, кто понимает – о чем идет речь…

Решетников говорит о вещах, самоочевидных для каждого психоаналитика, да – так оно и есть. Но говорит он эти вещи не нам, а тем людям, для которых они парадигмально неприемлемы, по большей части - враждебны. Для которых психология – это естественная наука, базирующаяся на исчисляемых закономерностях и методах их математического анализа. Для которых основой подхода к пониманию психики являются анатомия и физиология ЦНС и ВНД, психофизиология и нейропсихология. Для которых лоботомия и электрошок – это оправленные наукой формы терапии психических расстройств (кстати – отмеченные Нобелевской премией), а психофармакология – ее, этой терапии, светлое будущее.

Вот об этом нам и стоит поговорить. А уж не, конечно же, об аналогии мозга с компьютерным интерфейсом.
И это будет славная битва, великая дискуссия, в которой отечественный психоанализ ставит на кон весь свой за четверть века накопленный авторитет. Тут или пан, или пропал.
И дело тут не в премиях… Как можно ждать «Золотой психеи» за открытие того, что вся современная психология – фикция, эпифеномен (вот тут уж – точно!), производный от бессмысленной мимикрии под «точную науку». И как можно ждать Нобелевки по физиологии и медицины за идею о том, что ни та, ни другая к психике прямого отношения не имеют и должны оставить в покое людей, ее изучающих и с нею работающих.

P.S. Те, кто следит за моими полемическими заметками, может заметить – как же так? Вы, Владимир, так яростно не согласны с «новой парадигмой современного психоанализа», с изложением которой в последнее время часто выступает все тот же М.М.Решетников. Как же Вы можете поддерживать его «нематериальную концепцию психики? Да еще в свете Вашей критики его методов борьбы с коллегами, и вправду порою выходящих за рамки не только корпоративной этики, но и обычных приличий…

Как? А вот так – могу. Я ведь тут отстаиваю не человека, а идею. Идею, которую мы все знаем, но которую только он решился вынести, как знамя, на поле боя перед армией наших непримиримых противников.
И в этой битве я буду на его стороне. Ну а после нее, когда считать мы станем раны и товарищей считать, разберемся – кто из нас кому товарищ… После, но не теперь.


Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ТРЕТИЙ: А МОЖЕТ ВСЁ-ТАКИ НАУКА?



Любого рода метафоры, которые уподобляют психоанализ религиозной конфессии, выстраивающей вероучение и культ вокруг невидимого и запредельного нашему опыту БСЗ-го – нашего Творца и Господина, вне воли которого мы даже двузначного числа придумать не в состоянии, сразу же наталкиваются на «сциентизм» как типическое сопротивление по отношению к подобного рода его, психоанализа, описанию и пониманию.
Какая еще религия, удивляются оппоненты, что за абсурд? Ведь психоанализ – это подлинно научная концепция психики, основанная на столетнем опыте практической работы и совокупно представляющая собой одно из направлений современной психологической науки. Да, объект психоаналитических исследований и интервенций внеопытен (трансцендентен), но он ведь проявляется в нашем опыте. А психоанализ как раз и есть наука об этих проявлениях. Наука среди других наук... Иногда, правда, нашу научность «присовокупляют» к научности психологии или психотерапии, не считая психоанализ отдельной научной дисциплиной; но это уже детали...

Что тут можно ответить? Начну с абсурда и спрошу – а есть ли что-то, звучащее более абсурдно, чем «научный психоанализ»? Разве только - "научный коммунизм"....
Что я тут имею в виду? А вот что: как только психоаналитик начинает подходить к проявлениям БСЗ с позиций научного метода, следовать методологии формализации и классификации, добросовестно применять матметоды и выводить статистические закономерности, как только он хотя бы попытается опираться в переживании контакта с БСЗ, всегда случающегося в режиме «здесь и сейчас» и всегда уникального, на обобщенный опыт предшествующих переживаний подобного рода (в самоанализе, в общении с данным клиентом или другими клиентами), он сразу же выбрасывается за пределы «психоаналитичности». Выбрасывается в психологию, в философию, в психотерапию, в психолингвистику, в прочие славные места, интересные сами по себе, но психоанализу глубоко и принципиально чуждые. О чем Фрейд предельно жестко и постоянно нас предупреждал во всех своих работах, начиная с «Толкования сновидений».
«Научный психоанализ» — вот это и есть абсурд, хотя бы в силу реактивной текучести тех «слоев» организации психического, контакты с которыми мы пытаемся наладить (как образно сказал наш античный коллега, в эти потоки нельзя войти дважды, поскольку на тебя текут все новые и новые содержания).
Научная, т.е. отстранённая, позиция тут невозможна еще и по причине ложности, а точнее - фиктивности, объекта исследования и экспериментального воздействия. На самом деле БСЗ — это не объект, а субъект, активно формирующий, определяющий собою все наши о нем мысли, представления и даже переживаемые нами в контексте «общения» с ним эмоции. Образно говоря, человек, пытающийся «научно» заниматься психоанализом, не имеет для этого точки опоры. И потому вынужден отрекаться от психоанализа, обретая искомую опору в внешних по отношению к БСЗ и вторичных образованиях: психопатологических процессах, языке, нейросистемах, и пр.
В пределах же психоаналитического пространства, т.е. в ситуации, где объект тождественен субъекту, любое исследование возможно лишь в форме интроспекции (не могу не напомнить, что Фрейд начинал свои «Лекции» пояснением, что психоанализ есть особый вид самопознания). А результатом подобного рода исследовательского самоотношения может быть только одно: прояснение «воли БСЗ» в ситуации «здесь и сейчас» и принятие этой воли с отыгрыванием/проработкой соответствующих сопротивлений. И ничего иного. И куда здесь можно пристроить «научность»?
Немаловажно учесть и тот факт, что научному исследованию подлежит лишь изменчивая часть нашего опыта, противостоящая чему-то уже установленному и фундаментальному. Именно благодаря наличию этого фундамента научное знание может существовать и развиваться, то застывая в форме определённой «парадигмы», то переходя в режим «научной революции». В изменчивой части нашего опыта наука вычленяет некие тенденции, на основании которых выстраиваются те или иные прогнозы.
И потому наука — это всегда о будущем. А вот религия — это всегда о прошлом; религия есть обожествленное прошлое, не более, но и не менее того. И потому психоанализ, который умудряется всерьёз заигрывать с наукой, подпадает под власть фантома будущего и выставляет совершенно противные своей природе цели: адаптацию, повышение качества жизни и эффективности профессиональной деятельности. А оставаясь на своей позиции, свойственной любой религии, психоанализ имеет только одну цель - воссоединение с прошлым, примирение с ним, подключение ресурсов прошлого (индивидуального и коллективного) к ситуации «здесь и сейчас».
В психоаналитической ситуации, где все изменчиво и текуче, тенденции не фиксируются, а прогнозы теряют смысл. В этой ситуации исчезает не только будущее, но и само время, не являющееся атрибутом БСЗ. Одновременно с этим девальвируется само восприятие и понимание реальности, предстающей в статусе сложно организованной интерсубъективной иллюзии. И конечно же любого рода требование «научности» при этом выглядит чем-то предельно абсурдным.

И все же, размышляя о природе психоанализа, осуществляя трансформацию «психоаналитичности» в профессию и выбирая маски для выхода в социум из своих кабинетов, психоаналитики выбирают научность как основу для своей корпоративной идентичности. Решительно отгораживаясь при этом не только от «серой зоны» как бы коллег из числа знахарей, колдунов и экстрасенсов, но и от вроде бы абсолютно конгениальной психоанализу сферы религиозного опыта.
Почему мы это делаем, несмотря на явную абсурдность такого рода идентичности? Почему мы порою так верим в этот абсурд, что переходим грань притворства и социальной мимикрии, превращая его, буквально по Тертуллиану, в объект верования. Верую – ибо абсурдно!.. А что, спрошу я вслед за Фрейдом – во все абсурдное следует верить, или только в это? Что лежит за странным отречением от собственной религиозной природы и принятием иллюзорной идентичности, покоящейся на фундаменте абсурда, принимаемого на веру? Давайте попробуем разобраться…


Зачем уверения в научной природе психоанализа, возведенные в ранг ритуальных заклинаний, были нужны самому Фрейду — это как раз понятно. Все мы помним тот шрам, который на всю жизнь оставила в его душе язвительная реплика кого-то из великих венских врачей, его кумиров – по-моему самого Германа Нотнагеля, последовавшая за достопамятным фрейдовским докладом на собрании Венского общества врачей о разработанном им новом методе лечения истерии: «Это какие-то ненаучные сказки!». Отсюда и растут все фрейдовские проекты «научной психологии и психофизиологии», отсюда - столь обильно представленные в его публикациях заверения в научности его концепции и его метода, отсюда - столь сильно удивляющее нас ныне построение его книги о толковании сновидений в форме научного диссертационного исследования (!).
Тут все ясно -  для прояснения этой «тайны» достаточно проанализировать знаменитое сновидение о «монографии по ботанике». Кстати говоря, подобного рода мотивация защитного «онаучивания» свойственна тем нашим коллегам, которые трансформируют свою «психоаналитичность» в терапевтическую практику, переходя в смежную с психоанализом область «психоаналитической психотерапии».

Так что не надо даже пытаться опровергать понимание психоанализа как религиозного учения и культа цитатами из фрейдовских работ, где массово представлены разнообразные реверансы в сторону науки. Их и вправду много, но это и вправду «реверансы в сторону».
В контексте же нынешних своих рассуждений я предлагаю вам в качестве информации к размышлению обдумать вот этот кусочек из «Будущего одной иллюзии»: «Научная работа остаётся для нас единственным путём, способным вести к познанию реальности вне нас. Будет той же иллюзией, если мы станем ожидать чего-то подобного от интуиции и погружения в себя; таким путём мы не получим ничего, кроме с трудом поддающихся интерпретации откровений; они никогда не дадут сведения о вопросах, ответ на которые так легко даётся религиозному учению».

В принципе размышлений над этой фрейдовской цитатой и контекстом ее появления на свет вполне достаточно, чтобы понять природу дихотомии «научности» и «конфессинальности» по отношению к психоанализу.
Но традиция вхождения в мир психоанализа и в состояние «психоаналитичности» через практику персональных или же групповых медитационных погружений в «священные тексты» в современном психоанализе если не умерла окончательно, то съёжилась до редких и маргинальных по отношению к «психотерапевтическому мейнстриму» авторских семинаров.
И потому я продолжу свои рассуждения, выйдя из-под защиты фрейдовского авторитета и опираясь исключительно на убедительность … Чуть не написал – рациональных аргументов и неоспоримых фактов. Причем тут аргументы и факты? Да и рациональность как таковая в психоанализе особого авторитета не снискала. Скажу лучше так: продолжу свои рассуждения, опираясь на те очевидности, которые для психоаналитиков, моих единоверцев, не требуют доказательств. Им, в смысле – нам, следует просто напомнить о тех базовых переживаниях, которыми формируется и поддерживается наша «психоаналитичность». И они, эти переживания, сами по себе, естественным образом, порождают религиозный тип своего принятия и отреагирования. С фоновым рефреном: ну да, а как же иначе…
Но это психоаналитики, их реакция на мои очерки по природе психоанализа как религиозной конфессии предсказуемо позитивна. Что же касается всех тех, кто психоанализом доброжелательно интересуется, заглядывая в его пространство «из-за забора», не решаясь войти, или же – выстраивая по поводу его природы некие домыслы и предположения, то здесь я готов к обсуждению и разъяснению. Тем более, что доброжелательное отношение к психоанализу дорогого стоит – чаще мы встречаемся с сопротивлениями.

Поэтому, прежде чем признаться – почему и зачем мы, психоаналитики, формируем вокруг своей конфессии защитную иллюзию научности, мне стоит пояснить этим доброжелательным посторонним – почему с их стороны на «психоаналитическом заборе» написаны разного рода квазинаучные (т.е. «как бы научные») формулы, определения, принципы, законы и разного рода «топики» и «динамики». Как это соотнести с моими уверениями по поводу абсурдности «научного психоанализа»? И может ли за таким забором прятаться Храм спасительной веры?
Здесь мне придется расстаться с еще одной защитой и прекратить апеллировать к другим психоаналитикам как невидимой и изначально доброжелательной аудитории. В ответах на такие вот «главные вопросы» каждый – сам за себя. Да и вообще в пространстве психоанализа каждый сам за себя. Тут (чуть не написал – у нас; все же трудно совсем без защитной оболочки) нет места для «мы»; каждый обретает свою «психоаналитичность» по-своему, уникально переживая нуминозный опыт «непосредственного общения с Божеством», соприкасаясь с БСЗ и закрепляя результаты этого травматического соприкосновения (одновременно и разрушительного и созидательного) в структуре своей личной и профессиональной идентичности.
Поэтому отвечу за себя, ожидая от желающих со мною поспорить или же согласиться такой же откровенности. Отвечу – почему и зачем сам я явно и неявно воспроизвожу это абсурдное «онаучивание» психоанализа. Можно даже сказать – покаюсь, облегчу Душу…
Почему (и зачем!) сам я пишу статьи и книги по психоанализу, насыщая их при публикации в «научных изданиях» специальным «научным аппаратом» цитат и ссылок. Зачем программно выстраиваю и реализую фундаментальные и прикладные учебные курсы и тренинги? Зачем я защитил диссертацию «кандидата в доктора» по философии, написав по всем правилам научной казуистики исследование, посвященное проблемам «психоаналитической герменевтики»? Зачем периодически появляюсь на психоаналитических научных и научно-практических конференциях, семинарах и школах, делаю там «научные сообщения»?
Зачем, говоря языком любимой сказки Зигмунда Фрейда, я одеваю на себя иллюзорную научную мантию, притворяясь ученым, если сам по себе я, как и любой психоаналитик, отнюдь не гол, в отличие от сказочного короля?

Для меня по мере продвижения по линии подобных рассуждений прояснились три резона подобного рода «впадения в абсурд». Если у вас, мои читатели, есть что к ним добавить – напишите, это и вправду важная и нужная для всех нас тема.
Во-первых, как и в случае с самим Фрейдом, тут проявляется своего рода комплекс неполноценности. Научная мантия выводит психоаналитика из зоны маргинальности в пространство социального «мейнстрима», позволяет на равных общаться с «авторитетными учеными». Тут срабатывает своеобразный стереотип: в сфере «научности» обитают «ученые», ну а вне этой сферы – только «неучи», носители неких «ненаучных» измышлений. Так было в конце 19-го века, так продолжалось и на протяжении века 20-го. А так ли это сегодня? Не скатываемся ли мы, примкнувшие к науке и притворяющиеся учеными, на социокультурную обочину? И не более сегодня востребованы именно те возможности, которые мы можем открыто предъявить, сбросив научную мантию? Я имею в виду возможности новой религии для нового человека – человека 21 века, деятельного нарцисса, испытывающего дефицит не знания, а коммуникативного сопереживания…
Во-вторых,  иллюзия научности позволяет, и я это на себе ощущаю в полной мере, выстраивать защитное отстранение от перманентного травматизма психоаналитической позиции (в самоотношении и в коммуникации), от ее открытости в «трансцензус», в зону внеопытного НЕЧТО, длящийся контакт с которым делает каждую ситуацию «здесь и сейчас» непредсказуемой. Научность позволяет как бы «зафиксироваться», спрятаться в словах и понятиях, создать в могучем потоке, в который мы попадаем, выпав из Матрицы, некий островок безопасности, превратить реактивные защитные рационализации в подобие фундаментальной опоры для своего «Я» и всего, что от него производно. Позволяет, кто б спорил. Но позволяет коряво и разрушительно для специфики самой «психоаналитичности». Хочешь спрятаться на птичьем дворе – становись уткой; но как быть, если ты – лебедь и статус «гадкого утенка», уже прочно прилипший к психоанализу в научном мире, тебя не уже не удовлетворяет? А ведь под научной мантией любой психоаналитик прячет одеяние, как называл его Фрейд, «светского священника». Одеяние, условно говоря являющееся пропуском в мир религиозного опыта, в мир гораздо более эффективных защит. Только убедившись в этом и прочувствовав это, я встал в описанную Фрейдом в начале «Тотема и табу» позицию ребенка, нашедшего в лесу поляну, полную грибов и ягод, и призывающего всех друзей приобщиться к этой находке. Тем более, что это не просто поляна, это и есть то самое пространство психоанализа, о котором мы так много говорим, но принять которое в полной мере не решаемся, каждый раз выходя за его пределы, когда хотим предъявить себя социуму в качестве профессионалов (т.е. когда хотим получать деньги за свою «психоаналитичность»). Религия специально создана для защиты людей верующих, т.е. устойчиво находящихся в состоянии «нуминозности». И стоит ли нам пренебрегать этой, как будто специально для нас созданной защитой, во имя защиты чужеродной и ломающей нас под свои стереотипы, требующей за вход чрезмерную плату – отречение от «психоаналитичности»?
И третье, пожалуй самое для меня серьезное обстоятельство. Психоаналитическая позиция в силу описанных выше ее особенностей, приводит ее носителя в нарциссическому самозамыканию, превращает его в своего рода «монаду, не имеющую окон вовне» (этот образ, кстати, нам подарил Лейбниц, автор термина «бессознательное). Войдя в психоанализ как особого рода посттравматическое состояние, попадаешь в своего рода зеркальную ловушку, поскольку БСЗ не отпускает тебя, требует перманентного контакта, выворачивает тебя наизнанку, заставляя сменить критерии реальности. В качестве последней, «истинной», по выражению Фрейда, реальности теперь выступает мир сновидений и фантазий, производных от результатов активного самоотношения. Все же прочее уходит в тень и марево иллюзий. В этой ситуации научность (причем как нечто деятельное, а не просто позиционное) позволяет этой ловушки избежать, выйти из тупика солипсизма посредством своего рода вербальной игры, основанной на групповых конвенциях (это и есть наука в ее чистом виде). Позволяет вырваться из плена тотального самоотношения к интерсубъективности, к социальности, к возможности профессиональной деятельности. Но почему именно она, научность, призвана решать эту проблему? Скорее всего потому, что альтернатив ей в эпоху моей юности, когда мне понадобилась поддержка подобного рода, просто не было. Даже психоанализ в то время был «репрессированной наукой», а не запрещенной религиозной конфессией.
Предлагаемое же мною возвращение к исходному для психоанализа и органичному его природе статусу религиозной конфессии и церковной организации (хотя бы внутри психоаналитического пространства) не просто решает проблему «зеркальной ловушки», но снимает все основания для ее возникновения. Религиозность спонтанно порождает интерсубъективность, не требуя для этого сложных обоснований и размышлений, просто на основе веры как базового регрессивного состояния. Перенесенная в область профессиональной деятельности эта вера трансформируется в суггестию и квази-любовь, как пространство для суггестивного воздействия, для подлинной, т.е. опосредованной БСЗ-ым, коммуникации. Ну а возникающее в этом переживании откровение на тему «Бог есть любовь» создает основание для соответствующих ему обрядных ритуалов, обозначаемых «в миру» как «прикладной психоанализ» (включая сюда разнообразные психотерапевтические практики).
Последний блок рассуждений описывает, пожалуй, только мои личные резоны впадания в «гностическую ересь» и выхода из нее. Но что поделаешь – не просто же так я с малолетства увлекался философствованием и в итоге отдал этой странной и тоже, кстати, абсурдной «как бы науке» пятнадцать лет своей жизни. И до сих пор по капле выдавливаю из себя «философа», деятельное хозяйничанье которого в в Душе психоаналитика сравнимо с тяжелым заболеванием, ставящим под угрозу его профпригодность. Можете считать, коллеги и друзья, что написанное выше и есть одна из таких вот «капель». А чего иного можно ожидать от психоаналитика? Только абсолютной прозрачностью (или, как модно ныне выражаться – транспарентностью) своей психики, только превращением ее в своего рода «стеклянный дом», можем мы заслужить право быть облечены доверием в качестве посредников в общении с БСЗ. Т.е. в качестве священнослужителей его культа…