Category: общество

В ПАМЯТЬ О НЕВИЛЛЕ СИМИНГТОНЕ (1937-2019)



Неоднократные напоминания коллег о печальном событии – кончине Невилла Симингтона – навели меня на важные, как полагаю, размышления об особенности его пути в психоанализ. Пути через семейную религиозную традицию, через теологическое образование, через опыт священничества, через выход из религии в психоанализ в режиме внутреннего конфликта. Пути, который мне представляется идеальным (в особенности по сравнению с медицинским или же психологическим «бэкграундом»). Пути, который обосновал в своих работах и в переписке с Фрейдом первый психоаналитик, имевший опыт священничества – Оскар Пфистер. Пути, по которому прошло немало известных деятелей европейского психоанализа и аналитической психологии (включая нынешнего президента ECPP Эдриана Роудса). Пути, который настолько чужд нашему постсоветскому менталитету, что некоторые российские психоаналитические психотерапевты позволяют себе крайне уничижительные комментарии по поводу прошлого или настоящего церковного опыта своих зарубежных коллег.

А ведь анализ такого опыта, не нагруженный предубеждениями и предрассудками, показывает, что таким вот «теологическим путем» можно выйти на понимание Бессознательного (БСЗ) гораздо легче, минуя все те сопротивления и компромиссы, которые явно или неявно порождают врачебная, психологическая или даже философская «дорога в психоанализ».

Ведь БСЗ – это не вытесненное… Помните – какое жалкое место занимает пунктирчик этого вытесненного на изображении, которым Фрейд рискнул проиллюстрировать свое понимание глубинной психодинамики. Чуть не написал «нашей глубинной...» и был бы не прав: нет и быть не может никакого «нашего БСЗ-го»; это мы у НЕГО есть, а не ОНО у нас. Священнику – как прошлому, так и действующему – такая ошибка и в голову бы не пришла…

Главное же на упомянутой фрейдовской картинке – огромная дыра, расположенная «внизу» изображенного на ней «мешка» БСЗ-го. Дыра, где мы открыты позывам и влечениям НЕЧТО (или ОНО), изобразить которое невозможно в силу ЕГО внечеловечности.
Это и есть реальный БОГ, воплощение реальности как таковой, творящий нас и тотально нас контролирующий, порождающий нас телесно и социально, мучающий нас, когда мы, одержимые грехом Я-центрированной гордыни, уклоняемся от исполнения его воли, и в итоге убивающий нас, когда мы ему больше не нужны (или когда мы чрезмерно, по его неизвестным нам меркам, плодимся и размножаемся).

Научный подход к ЕГО природе более или менее вписывается в концепт глобального биоэволюционного регулятора, описание которого из классиков психоанализа наиболее точно сформулировал Шандор Ференци в «Талассе». Природу воздействия (как правило – деструктивного) этого регулятора на системное единство человеческой психики и человеческой телесности научно пытаются сегодня описать множество исследователей – от эволюционных биологов и нейроученых до антропологов и культурологов. Пока что – без достоверных результатов. Да и могут ли быть тут какие-то результаты? – можем мы спросить, памятуя о обесценивающей парадоксальности словосочетания «знание о БСЗ-ом».

А вот для священнослужителей (бывших или действующих), имеющих за плечами теологическое образование и опыт организации культовых таинств «непосредственного общения с Божеством» тут нет никакой проблемы. Кроме одной – самой главной. А именно – догадки о том, что тот Бог, ритуалы служения которому они организуют, есть лишь суррогатная замена трансцендентного (не данного нам в непосредственном опыте, но незримо в нем присутствующего) глобального биорегулятора. Это лишь проективная обманка, на которой мы как на замещающем объекте отыгрываем свои «тварные» аффекты и желания, т.е. свою слабость и зависимость от воли БСЗ-го. Поняв, что религиозный опыт имеет дело со вторичными феноменами (хотя и наиважнейшими, архетипическими из них), такие священнослужители легко и непринужденно трансформируются в психоаналитиков, причем психоаналитиков во фрейдовском понимании – «светских священников», призванных помогать тем, кто также вышел из психологически комфортной зоны религиозного опыта, организованного в режиме инфантильной регрессии, и соприкоснулся с БСЗ «по взрослому», т.е. в режиме богоборческого индивидуального конфликта.

Великие люди велики и в смерти. И потому, вспоминая в эти дни о Невилле Симингтоне – в прямом смысле великом психоаналитике, мы и горюем и радуемся от того, что имеем его жизнь как образец завершенного и идеального становления психоаналитичности.
И с благодарностью будем помнить о ней всегда, когда станем размышлять и о природе БСЗ-го, и о том, как готовить кандидатов для этой «невозможной профессии» - быть посредниками между людьми и их реальным БОГОМ.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

УЛЫБКА ФРЕЙДА… ПОЗДРАВЛЕНИЕ И ПОЖЕЛАНИЕ




Сегодня день рождения Сигизмунда Шломо Фройда…

Именно так – ведь Зигмундом он позднее сделал себя сам, а уже в Фрейда его превратили мы, его русскоязычные читатели.

Здравница в честь этого события неизбежно будет несколько амбивалентна.

С одной стороны он и не скрывал, что запустил в наши души некую заразу, сравниваемую им с чумой. Заразу, которая приводила к психоаналитичности как болезни, как одержимости немыслимым ранее опытом восприятия и понимания себя и мира вне навязываемых иллюзий и масок. Заразу, которая буквально заставила нас соприкоснуться с подлинной реальностью и симптоматически измениться.

С другой, тот кризис, в который эта зараза непременно вводит любого, с нею соприкоснувшегося, стал для нас ресурсом для самосохранения. Зараженность этим «вирусом» помогла иудео-христианской цивилизации перевести катастрофу своей гибели в режим длительной и относительно терпимой агонии. Психоаналитическая «зараза» помогла нам купировать «иммунодефицит», поразивший эту цивилизацию, дала опору для выживания в условиях тотального травматизма межцивилизационного перехода
Вот с этим давайте себя и поздравим.

И вот я подумал – а что бы я пожелал нам всем в связи с этой праздничной датой? Ведь праздник по определению есть пространство желаний, запретных или недоступных в мире будничной обыденности.
Итак – какое свое желание я выпускаю в мир в день памяти об отце-основателе психоанализа?
Пожалуй, вот какое: а давайте попробуем, коллеги, сегодня расслабленно улыбнуться.

Посмотрите на фотографию – это единственная фрейдовская улыбка, запечатленная вне ситуации общения с родными (там он улыбается часто, практически – всегда).
А эта его улыбка, улыбка 1909 года, по времени совпадает с фразой о принесенной им в мир чуме. Это Америка, это его состояние после первого в истории университетского лекционного цикла по психоанализу, когда, по его словам, психоанализ из сферы его личных болезненных фантазмом шагнул в мир и стал реальностью.
Стальной взгляд этого улыбающегося человека говорит о многом…

Но сегодня я пожелаю нам просто улыбнуться, вспомним о нем в день его рождения.
Улыбнуться радостно от того, что он был.
Улыбнуться благодарно от того, что он сделал (в том числе и для нас, его последователей).
И немного виновато – ведь сегодня мы в основном промышляем составлением и продажей антивирусов к запущенной им заразе.

О «НЕМАТЕРИАЛЬНОЙ КОНЦЕПЦИИ ПСИХИКИ»




Всю последнюю неделю ко мне в «личку» обращаются коллеги с вопросами – какова моя позиция по отношению к новости, недавно озвученной Дмитрием Ковпаком, новости о номинировании на Нобелевскую премию по физиологии и медицине М.М.Решетникова за его концепцию «нематериальной природы психики».
Я отвечал по-разному: и с юмором, что вот мол – Павлов и Мечников нашли третьего, и серьезно пытаясь реконструировать причины подобного рода недоразумения. Тем более, что автор этой концепции еще пару лет тому назад ознакомил меня с ее содержанием, прислав мне тексты соответствующих российских и англоязычных публикаций, а также – прокомментировал их в разрезе их нобелевского потенциала.

Меня она, эта концепция, зацепила изначально, и потому я напишу здесь именно о ней, а не о том скандальном антураже, который ныне сопутствует ее очередному появлению на поле публичных дискуссий.
«Теория о нематериальной природы психики» (обоснование представлений о мозге как биологическом интерфейсе) была в последние годы изложена М.М.Решетниковым в ряде докладов и статей, была даже номинирована на «Золотую психею» как «Проект года в психологической науке» по итогам 2017 года.
Признания коллег тогда этот его проект тогда не получил, но зато с его изложением (письменным и устным) можно ознакомиться на соответствующей странице «Психологической газеты» - https://psy.su/psyche/projects/2120/ .
А вот здесь - https://psy.su/feed/6912/ - изложение автором этого своего открытия сопровождается комментариями человека с принципиально противоположной позицией – публичного лица современной «нейронауки» Т.В.Черниговской.

Недавно, буквально на днях, комментируя информацию о нобелевском статусе этого проекта, «Психологическая газета» пообещала вновь предоставить Михаилу Михайловичу свою площадку для напоминания коллегам о «нематериальной теории психики», что несомненно вызовет наконец, ее широкое обсуждение. Чего на самом деле и добивался ее автор все эти годы.
И именно на это я и хочу обратить внимание, призвав всех, кто читает мой текст, к активному участию в данной дискуссии.
Все коллеги, без исключения, ознакомившись с этой теорией (порою – по моей просьбе), в один голос отвечали на мой призыв ее обсудить: не интересно, тут не о чем разговаривать, все очевидно и тривиально, полагать психику чем-то материальным могли только «вульгарные материалисты», типа Фохта или Бюхнера, у которых мозг вырабатывал психику подобно тому, как печень вырабатывает желчь. А уж после Фрейда говорить об этом как о проблеме просто смешно и даже неприлично…
И коллеги это были не правы – нужно об этом говорить!
Более того: либо мы будем об этом говорить, расширяя пространство понимания психики как чего-то совершенно иного, принадлежащего к особой реальности, требующего совершенно специфических описаний и методов исследования, либо нас с нашим знанием о «подлинно реальном психическом», живущем в мире сновидений и реактивных сингулярностей, просто выдавят из научной сферы. Или – заставят мимикрировать, притвориться наукой и забыть о том, что мы знаем и умеем.
А мы – наука, но иная наука и наука об ином. Только, замечу, не наука об «эпифеноменах», статусом которых психику заклеймили как раз вульгарные материалисты и их потомки типа бихевиористов. Этот термин автор, по-видимому, применяет к психике ради красного словца, не вдаваясь в традицию его научного употребления. Но это неважно, шелуха отпадет, а главное – останется.

Главное же тут – позиция открытого и непримиримого анти-медикоцентризма (отсюда весь юмор разговоров о номинации этой идее на нобелевскую премию по медицине). Позиция, отрицающая подход Гиппократа к природе психического, позиция, отрицающая любой классический редукционизм – от Аристотеля до Декарта; позиция, отрицающая ту «научность» психологии, которая производна от В.Вундта и его школы; позиция, отрицающая само основание российской «научной психологии», идущее от опытов Сеченова с лягушками и опытов Павлова с собаками. Позиция, отрицающая не только значимость, но и смысл «психофармакологической революции». Позиция, которая презрительно и изначально отбрасывает в сторону любые попытки вернуть Фрейда в лоно «нормальной науки» - типа «нейропсихоанализа» и подобных ему новомодных измышлений.
На место Аристотеля автор ставит Платона, на место Декарта – Лейбница, на место Вундта – Гегеля и производную от него традицию (включая Лакана). И это – настоящая революция в психологии! Для тех, кто понимает – о чем идет речь…

Решетников говорит о вещах, самоочевидных для каждого психоаналитика, да – так оно и есть. Но говорит он эти вещи не нам, а тем людям, для которых они парадигмально неприемлемы, по большей части - враждебны. Для которых психология – это естественная наука, базирующаяся на исчисляемых закономерностях и методах их математического анализа. Для которых основой подхода к пониманию психики являются анатомия и физиология ЦНС и ВНД, психофизиология и нейропсихология. Для которых лоботомия и электрошок – это оправленные наукой формы терапии психических расстройств (кстати – отмеченные Нобелевской премией), а психофармакология – ее, этой терапии, светлое будущее.

Вот об этом нам и стоит поговорить. А уж не, конечно же, об аналогии мозга с компьютерным интерфейсом.
И это будет славная битва, великая дискуссия, в которой отечественный психоанализ ставит на кон весь свой за четверть века накопленный авторитет. Тут или пан, или пропал.
И дело тут не в премиях… Как можно ждать «Золотой психеи» за открытие того, что вся современная психология – фикция, эпифеномен (вот тут уж – точно!), производный от бессмысленной мимикрии под «точную науку». И как можно ждать Нобелевки по физиологии и медицины за идею о том, что ни та, ни другая к психике прямого отношения не имеют и должны оставить в покое людей, ее изучающих и с нею работающих.

P.S. Те, кто следит за моими полемическими заметками, может заметить – как же так? Вы, Владимир, так яростно не согласны с «новой парадигмой современного психоанализа», с изложением которой в последнее время часто выступает все тот же М.М.Решетников. Как же Вы можете поддерживать его «нематериальную концепцию психики? Да еще в свете Вашей критики его методов борьбы с коллегами, и вправду порою выходящих за рамки не только корпоративной этики, но и обычных приличий…

Как? А вот так – могу. Я ведь тут отстаиваю не человека, а идею. Идею, которую мы все знаем, но которую только он решился вынести, как знамя, на поле боя перед армией наших непримиримых противников.
И в этой битве я буду на его стороне. Ну а после нее, когда считать мы станем раны и товарищей считать, разберемся – кто из нас кому товарищ… После, но не теперь.


Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ




Не так давно, хотя уже целый месяц тому назад (время нынче бежит как-то уж очень стремительно, ой не к добру это!..), благодаря публикации Виктора Мазина в 28-й «Лаканалии» – «Дело “Бессознательное в советском Тбилиси”» – вспомнили мы о приближающемся юбилее тбилисского Конгресса 1979-го года. Конгресса, который продемонстрировал исследовательский и концептуальный потенциал того, что мы ныне со смесью жалости и пренебрежения называем «латентным периодом» развития отечественного психоанализа. В октябре 1979-го вдруг оказалось, что в СССР сотни психофизиологов изучают и описывают динамику «бессознательного психического», сотни психологов (особенно – из тбилисской «школы установки» Узнадзе) обобщают и систематизируют эти исследования, а сотни философов, психолигнвистов, семиологов и культурологов эти обобщения осмысляют и вводят в контекст мировой психоаналитической мысли. Оказалось, что в СССР тысячи людей в десятках академических и прикладных институтах занимались изучением природы и динамики «бессознательного психического» (а это и есть психоанализ в его фрейдовском понимании). Но занимались в «тишине и тайне», даже не мечтая о практическом приложении (социокультурном или же терапевтическом) нарабатываемого ими массива «знания о Бессознательном».
В октябре этого года мы будем праздновать 40-летний юбилей этого смотра сил советских достижений в области изучения и понимания неосознаваемых психических процессов, текстуально запечатленного в знаменитом четырехтомнике «Бессознательное»). И будем иметь повод вспомнить о том наследии, к освоению которого мы так до сих пор толком и не приступили. Выскажется осенью по этому поводу и «Психоаналитический Летописец».

А сегодня я хочу напомнить вам о том, что в нынешнем году нас ожидает еще один – гораздо более близкий по времени – психоаналитический юбилей. Я обнаружил его практически случайно, разыскав на полках своей библиотеки советскую еще книгу, сборник статей под названием «Власть. Очерки современной политической философии Запада». Я планировал немного рассказать об этой книге участникам своего вебинара по психоанализу власти и управления, который начинается через неделю, но, взяв ее в руки, многое вспомнил и о многом задумался.
И сегодня решил поделиться с вами некоторыми их этих мыслей и этих воспоминаний.

Эта странная по советским временам (подробнее об этой странности – чуть позже) книга вышла в свет в издательстве «Наука» в мае 1989 года. И стала, как я полагаю, первой в СССР книгой, посвященной современным концепциям и технологиям прикладного психоанализа в его классическом понимании, психоанализа как теории и практики социокультурной трансформации общества, как набора методик эффективной управленческой коммуникации (с собой, с другим, с группами и массами людей).
И вот я подумал удивленно – а что это было? Как такое вообще в СССР стало возможным?
Ведь редактором, автором предисловия и раздела под названием «Усмирение власти» (!) в этом академическом сборнике был Владимир Власович Мшвениерадзе – профессор, член-корреспондент Академии Наук СССР, руководитель Лаборатории философских проблем политики Института философии АН СССР, председатель Научного совета АН СССР по проблемам философии, культуры и современных идеологических течений.  На такие командные должности в условиях идеологической войны случайных людей не ставят. Одни названия его монографий говорят сами за себя: «Антикоммунизм – оружие обреченных», «Антикоммунизм – идеология и политика империализма», «Актуальные проблемы борьбы с антикоммунизмом», и т.п.). И вдруг…
В своем тексте «Размышления о власти», обозначенном в книге ремаркой – «вместо введения»), Мшвениерадзе, что даже не сразу бросается в глаза, в контексте привычных цитат из Энгельса и Ленина, ссылок на материалы Апрельского пленума ЦК КПСС, и решения XIX всесоюзной партийной конференции предлагает особую интерпретацию популярной в годы перестройки идеи об идеологической конвергенции под эгидой «общечеловеческих ценностей».
Вот отрывок из этого введения: «Если определять сущность человека лишь как сово­купность общественных отношений, то весьма трудно по­нять, почему бывают так схожи люди, живущие в разных, подчас противоположных социальных системах, и почему существуют общечеловеческие идеалы и ценности, разделяемые всеми людьми на планете, и как может сущест­вовать единая наука психология, изучающая ощущения, восприятия, представления, образы и установки, чувства и эмоции человека независимо от того, совокупность каких общественных отношений его сущность выражает. Именно человек, т. е. каждый отдельный индивидуум, предоставляемые ему условия для всестороннего самораз­вития, совершенствования, свободы и счастья, является высшим критерием демократичности общественного строя, рациональности и справедливости существующих в нем властных отношений…».
В этом отрывке стоит особо отметить это «лишь», выделенное курсивом и представляющее собой некий привычный реверанс в сторону марксизма, а также – весьма смелое даже по тем временам утверждение о примате критериев саморазвития, свободы и счастья отдельного человека при оценке системы властных отношений. Запомним это – мы к этой теме еще вернемся.
А для разработки и внедрения нового типа властных отношений, мотивационно смещаемых на уровень социального чувства индивида и его удовлетворенности социумом, авторами сборника (сегодня их имена известны всем -  Н.Автономова, В.Подорога, М.Рыклин, Л.Ионин и др.) были предложены самые актуальные на тот период психоаналитические концепции.
Стержневая для книги статья Наталии Сергеевны Автономовой «Власть в психоанализе и психоанализ власти» содержала не только концептуальный разбор концепции власти и подвластности у Фрейда и Лакана, но и анализ динамики социальных практик, организуемых под эгидой психоаналитических концепций контркультуры (в основном – во Франции).
Валерий Подорога в тексте «Власть и познание (археологический поиск М.Фуко)» сделал почти невозможное – представил полный аналитический обзор всех основных работ Мишеля Фуко, посвященных «археологии власти» и теории «дисциплинарный пространств».
Леонид Ионин (ныне – декан факультета прикладной политологии «Вышки») в написанном им разделе «Масса и власть» рассматривает не только ныне классическую, а СССР тогда еще малоизвестную, политическую антропологию Элиаса Канетти, но и в сжатом виде излагает всю концепцию массообразования – от Лебона, Тарда, Ницше, через Фрейда и Ортегу-и-Гассета, до Канетти и его последователей.
Михаил Рыклин, известный ныне культуролог, переводчик Леви-Стросса, Делеза и Гваттари,  текстом «Власть и политика литературы (политическая семиология Р.Барта)» внес в сборник достижения постструктуралистских и семиотических моделей власти.
И это – только часть второго раздела… А в первом были объединены тексты, раскрывающие особенности англо-американских моделей политического управления. Начинался же этот первый раздел статьей Игоря Кравченко «Власть и общество», где на простых примерах пояснялась природа политического как договорного отношения власти и общества, как формы его, этого общества, самоорганизации. Для советского дискурса все это было не просто необычно – а совершенно немыслимо…
И это немыслимое издавалось не для спецхранов и не для служебного пользования. Отнюдь – обычная книга, предназначенная для обществоведов и изданная обычным для подобного рода научной литературы тиражом – около 7000 экземпляров.

Что же это и вправду было? Случайная промашка цензуры? Смелая акция диссидентствующих интеллектуалов?
Отнюдь… Ведь в этом же мае 1989 года в свет были выпушены еще две книги – еще более сенсационные по своему содержанию. И выпушены не для узкого круга философов и обществоведов, а массовыми тиражами.
Это книги Зигмунда Фрейда – «Психология бессознательного» (М.: Просвещение, 1989) и «Введение в психоанализ: Лекции» (М.: Наука, 1989).
Сборник работ Фрейда «Психология бессознательного» (М., Просвещение, 1989) вышел под научной редакцией Михаила Григорьевича Ярошевского (1915-2001), известного историка психологии. Его эволюция удивительна, но скорее всего типична для советских «обществоведов»: от статьи «Кибернетика – «наука» мракобесов» (1952) до редактирования в начале 90-х сборников «Репрессированная наука», от яростной борьбы на идеологическом фронте с врагами марксизма-ленинизма (в число которые неизменно входил «фрейдизм») до предсмертной эмиграции в Соединенные Штаты. И от резкого осуждения «фрейдизма» как «одной из наиболее враждебных форм буржуазной идеологии» в начале 60-х, через компромиссную формулировку в книга «Психология XX века» (1974), которой начиналась глава «Фрейдизм и категория мотивации» («Ни одно психологическое учение не вызывало столь резких расхождений в оценках, столь ожесточенных споров, как учение Зигмунда Фрейда…»), до предисловия к упомянутому сборнику 1989 года, которое было озаглавлено весьма пафосно – «Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека». А в тексте этого предисловия, к которому с сводилась вся «научная редакция» данного сборника, составленного из текстов Фрейда из «Библиотеки И.Ермакова», есть и такой вот полуизвинительный пассаж: «… с середины 20-х годов, труды Фрейда больше не издавались. В существо его теории и методов перестали вникать…   Сам Фрейд признавал, что есть проблемы, до которых «нельзя долететь, но надо дойти хромая, и в этих случаях не грех хромать». Немало таких проблем он впервые увидел, вызвав к ним обостренный интерес ученого мира…».
Что ж – будем считать, что к 1989 году мы «дохромали» до того, чтобы в издательстве «Просвещение» тиражом почти треть миллиона (ныне это – фантастика!) вышла книга, начинающаяся текстами «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и «Три очерка по теории сексуальности». Это как бы по профилю издательства – для родителей и педагогов. Ну а дальше – для всех интересующихся: «Психопатология обыденной жизни», «О сновидении», «По ту сторону…», «Я и Оно»… А к предисловию «научного редактора» было незаметно прибавлено еще и предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия», написанное Львом Выготским и Александром Лурией, содержание которого показывало читателю, что «хромаем» мы явно по кругу, что на самом деле мы снова вернулись к очередной попытке интегрировать фрейдовское учение и основанные на нем психотехнологии в контекст отечественной науки и психо-социальной практики: «Шум, поднятый вокруг нового учения, постепенно улегся. Ныне всякая новая работа по психоанализу не встречает такого враждеб­ного приема. Мировое признание если не вполне, то отчасти сме­нило прежнюю травлю, и вокруг нового учения создалась атмосфера напряженного интереса, глубокого внимания и пристального любо­пытства, в котором не могут отказать ему даже его принципиальные враги. Психоанализ давно перестал быть только одним из методов психотерапии, но разросся в ряд первостепенных проблем общей пси­хологии и биологии, истории культуры и всех так называемых «наук о духе». В частности, у нас в России фрейдизм пользуется исключитель­ным вниманием не только в научных кругах, но и у широкого чи­тателя…».

Фрейдовские же «Лекции по введению в психоанализ, изданные в серии «Памятники истории науки» и предназначенные советским психологам, философам, социологам и медикам, были вообще избавлены от редакторского предисловия. В качестве такового был приведены краткие авторские предуведомления самого Зигмунда Фрейда 1917-го и 1932-го годов по поводу стилистических особенностей данной публикации.
Гораздо важнее было другое – наряду со все тем же М.Г.Ярошевским ответственным редактором данной книги был обозначен академик И.Т.Фролов, на 1989 год – главный редактор газеты «Правда», член Политбюро ЦК КПСС и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам идеологии.
В обязательное же на тот период «критическое» послесловие к «Лекциям…» – «Фрейд и проблемы психической регуляции поведения человека» – его авторы, Ф.Б.Бассин и М.Г.Ярошевский включили в буквальном смысле забавный раздел «О причинах парадоксальной «жизнеспособности» психоанализа», в котором с нескрываемой симпатией попытались объяснить небывалую «сопротивляемость» психоанализа «такой резкой и никогда не прекращающейся критике, как со стороны тех, кто идеи этого направления в той или иной степени признавал, так и тем более со стороны тех, кто эти идеи отвергал». Если интересно как они объясняли «парадоксальную жизнеспособность системы, которая сама по себе… обрисовывается как крайне неустойчивая», то почитайте это послесловие. Оно интересно как памятник времени, как своего рода «гамлетовское удивление» тому, что мертв в итоге ты, а не неоднократно захороненный тобою Йорик… Который, как раз, снова живее всех живых.

При чем же тут юбилей и 30-летие чего же мы собираемся праздновать в мае нынешнего года?
Ведь все, написанное выше, может быть воспринято как простое библиографическое описание, не требующее особого осмысления. Ну вышли в 1989 году в свет несколько книг… В 1990 к ним прибавился «тбилисский сине-зеленый двухтомник» - «Я и Оно», растиражировавший в количестве 140 000 экземпляров уже весь базовый набор фрейдовской классики, включая в дополнение к уже переизданному годом ранее «Остроумие…», «Очерк истории психоаналитического движения», «Тотем и табу» и «Массовую психологию…». А в 1991-м одновременно в Киеве и в Ереване был опубликован репринт когановского перевода «Толкования сновидений». Ну вышли и вышли…
Эти книги легко заметить на книжной полке любого психоаналитика. Они распухли от закладок, их страница испещрены подчеркиваниями и заметками (у меня чаще всего – вопросами и NB-шками). Все мы, вошедшие в психоанализ под шелест страниц этих книг, этими же книгами пичкали и своих питомцев (несколько десятков экземпляров тбилисского двухтомника составили тогда весь фонд библиотеки Института медико-психологических проблем – будущего ВЕИПа). Еще даже Гринсон не был издан, хотя был уже переведен и первые доморощенные «клиницисты» пересказывали на семинарах «Практику и технику психоанализа» по бледным ксерокопиям машинописного текста и даже пытались практиковать на его основе. У нас даже не было еще своей печатной истории и Александр Эткинд нудно и без выражения зачитывал слушателям поглавно то, что скоро стане его блестящим «Эросом невозможного».

Но это все будет позже. А в мае 1989 года всем нам – и «обществоведам», и профессионалам-управленцам, и «широкой читательской публике», и отсутствующим пока, но уже вибрирующим на низком старте будущим психоаналитикам – был дан четкий и внятный сигнал: психоанализ должен быть выпущен из спецхранов, ему следует выйти из своего латентного прозябания, напитаться энергией желания и стать снова, как в уже далеких 20-х годах, основой для осмысления происходящего в людях и в обществе. А возможно, что и для преобразования жизни людей и общества.
Май 1989 года – это дата рождения того этапа имплантации психоанализа в интеллектуальный дискурс, в социокультурную и клиническую практику (в России – уже третьего по счету), на протяжении которого мы с вами его в себя вобрали, преобразовали себя под его влиянием и стали его деятельными носителями. Причем рождения не естественного, а искусственно простимулированного.
Это мы и будем праздновать в скором времени. Праздновать и подводить итоги сделанному и не сделанному. Ведь 30 лет – срок немалый, за эти годы выросло уже целое поколение «третьеэтапников», сформировавших свое понимание психоанализа в себе и себя в психоанализе, обозначившее для психоанализа определенную социальную нишу, обустроившее ее и наполнившее ее своей профессиональной активностью.

Осталось только понять – а насколько происходящее в отечественном психоанализе соответствует изначальному импульсу, пробудившему его снова к активной жизни.
О каком и чьем желании я тут писал, когда говорил о выходе психоанализа из «латентного прозябания»? Каков был запрос на его реанимацию и от кого он поступил? Как мы с вами отреагировали на этот запрос и правильно ли его поняли?
Все все эти книги, о внезапном выходе в свет который я тут написал, готовились загодя, в режиме мечты и без реальных перспектив на опубликование. Сборник «Власть» формировался с начала 80-х, сборник «Психология бессознательного» - с 1986 года, фрейдовские «Лекции…» переводились и редактировались много лет практически тайком по инициативе академиков П.Л.Капицы и Б.М.Кедрова, к моменту опубликования книги уже пять лет как ушедших из жизни.
И появились они на свет одновременно и далеко не случайно, появились по воле конкретных людей и в определенном контексте.
Появились по воле ведущих партийных идеологов. И появились в контексте повторения ситуации «выбора веры» 1924 года. Победившая тогда всех своих конкурентов, включая весьма авторитетный «фрейдизм», за которым стоял властный ресурс Троцкого и интеллектуальный потенциал целой когорты выдающихся интеллектуалов (среди которых особо выделялись М.Бахтин, Л.Выготский, И.Ермаков, А.Лурия), сталинская идеология «ленинизма», позднее трансформированная в «марксизм-ленинизм», в конце 80-х хирела и умирала. Власть утекала из рук тогдашнего «перестроечного» руководства страны. И дело было не в ценах на нефть, не в товарном дефиците и даже не в конфликтах правящих элит. Проблема была в смерти идеологии, т.е. в потере веры, вне поддержки которой все теряло свою ценность и не заслуживало более жертвенной защиты. Как в сказке о «волшебнике» Гудвине, который поголовным ношением очков с зелеными стеклами превращал стекло в изумруды. Но если очки ломаются и спадают, то все – иллюзия рушится, все ценное обесценивается, все вечное становится хрупким и тленным. И на место веры встают презрение и равнодушие. Крах веры в примат социального над индивидуальным, в перспективу коммунистического идеала смещал локализацию Я в сферу персонального жизненного круга, формируя новую реальность и новую мотивацию.
В сборнике «Власть» наиболее информированные советские интеллектуалы как раз и рассказали правящей элите о том, где искать новые идеи для управления массами, показали направление для формирования новой идеологии. Влиятельнейший Иван Фролов, напоминаю – помощник Горбачева по идеологии, полагал, что синтез гуманистической романтики раннего Маркса (его «теории отчуждения») с левым французским гуманизмом на платформе обновленного и осовремененного «фрейдизма» способен породить новую идеологию, своего рода адаптированный к советским реалиям «фрейдо-марксизм».
Именно для этой задачи психоанализ, как своего рода Змей-искуситель, надежно закованный в цепи и запертый в подземелье, был снова выпущен на свободу. И ему снова было разрешено проникать в души людей и в целевом порядке их переформатировать.
Почему – теперь понятно. А вот – зачем? Какова была цель этого переформатирования.
Это тоже не бином Ньютона. Целью было создание на платформе «фрейдо-марксизма» (наиболее четко выражаемой в книгах столь популярного в эпоху «перестройки» Эриха Фромма) нового типа идеологии, центр персонального подключения к которой смещался бы с социального уровня на индивидуальный. Альтернативой подобного рода смешения идеологического фокуса были бы (да и стали в реальности) выход на поверхность демонов конфронтационной групповой идентичности (прежде всего – националистических) и начало всеобщей «войны всех против всех».

Запрос был ясен, поступивший от властей сигнал был однозначно понят всеми нами, кто вошел в «психоаналитический проект» именно тогда – в конце 80-х.
Ну а как все это выглядело в реальности и почему реализовалось в совершенно ином, даже не предполагавшемся перестроечными инициаторами «возрождения» психоанализа виде, об этом я расскажу завтра, во второй части этого материала.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

И СНОВА ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ (2019) или ЕСТЬ ВРЕМЯ ВЗГЛЯНУТЬ СУДЬБЕ В ГЛАЗА…

             

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Есть время взглянуть судьбе в глаза…

Интересную статистику в последние три года выдает мой ЖЖ по поводу количества январских посещений: по вполне объяснимым причинам я в первые числа января ничего не писал ни в 2017, ни в 2018 годах, но количество посетителей моей страницы в начале каждого нового года непременно росло, превысив в первые числа прошлого января рекордный для меня уровень 7 000 человек.
Эти наплывы посетителей случались в те дни, когда я в «титульный день» снова и снова выкладывал в Сеть ссылку на свой текст 2016 года «И снова третье января… Мысли на злобу дня», где были рассекречены цели и технологии того таинства телевизионного психопрограммирования, которое традиционно осуществляется уже над четвертым поколением наших соотечественников в начале каждого календарного года.
Этим текстом (а вот и традиционная ссылка на него - https://arisot.livejournal.com/21086.html) я тогда, в начале 2016 года, обозначил старт своего нового проекта «Психоанализ телевидений», который уже продвинулся так далеко, что в нынешнем марте я передам слушателям своей авторской психоаналитической школы (АПШ) первый пакет наработанных в рамках реализации этого проекта прикладных ресурсов работы с «социальным Бессознательным» в специально этой теме посвященном тематическом вебинаре.

А сегодня, по традиции – третьего января, я не просто ссылаюсь на этот текст и не просто предоставляю его вниманию новых тысяч людей, желающих выйти из эфирного морока наведенного целевого транса и обновляемых в его среде программных массовых иллюзий.
Я хочу поговорить о более серьезных вещах, поговорить о самом главном: о жизни и смерти, о судьбе и свободе. Поговорить с позиции того знания, которое накопил по этому поводу психоанализ. И принятие которого как раз и открывает путь к обретению персональной психоаналитичности.
Ведь любая попытка побега из плена типических иллюзий всегда чревата ситуацией травмы и рождением тревожности как первичной защитной реакции в подобного рода травматической ситуации. Мы отказались расслабиться, пройти через таинство смерти-рождения и обновить все те установки на социальное поведение, которыми в период новогодней мистерии нас загружают масс-медиа. Мы встали в активную позицию исследователей, захотели не плакать, не смеяться, а понимать.
Но теперь, лишившись веры в привычные иллюзии, выйдя из зоны действия массовой психодинамики, мы с вами, мои читатели, вынуждены понять логику того мира, который увидели во всей его ужасной бесчеловечности по ту сторону наводимого культурой морока. Понять эту логику, принять ее и строить свою жизнь таким образом, чтобы не пострадать, вырвавшись на волю из загона для опекаемой паствы. Такое понимание подобно убежищу и оно необходимо каждому, кто решил отключиться от системы добровольно-принудительного психопрограммирования (в любом ее варианте – от вовлечения в реальную массу до подключения к специализированным техническим устройствам) и жить вне Матрицы.

О чем же конкретно я хочу рассказать вам сегодня? Я хочу рассказать о природе того самого Бессознательного (БСЗ), о котором так много говорят психоаналитики, но с реальной динамикой которого мы все сталкиваемся только тогда, когда, как мы с вами сегодня, выходим за пределы обыденного опыта, соприкасаясь с реальными детерминантами психической активности. Это как в платоновском мифе о Пещере, где обитают люди, принимающие за реальность тени на ее стене, и о тех героях, которые выходят из Пещеры в зону реальности, освященной Солнцем смерти, а потом возвращаются, чтобы рассказать людям о том, как их мир устроен на самом деле. Большинство пещерных жителей и слушать не хочет о какой-то «подлинной реальности психического опыта», но некоторые из них, случайно попавшие в зону соприкосновения с «реальным» и не понимающие – что с ними происходит и как теперь жить с этим опытом, принимают это знание с готовностью и благодарностью. Вот для этих «некоторых» я и пишу эти строки.
Что бы не говорилось о БСЗ в защитных, дидактических, рекламных и прочих целях, в той реальности, в которой нас учит жить и работать психоанализ, оно является результатом переживания психической трансформации в измененном состоянии психики (а точнее – в тех состояниях, где сознательный контроль ослаблен или же устранен и не препятствует работе контроля неосознаваемого). Таких состояний много – от сна или медитативного транса до алкогольного опьянения или же массового подключения к эфирной трансляции. Именно в этих состояниях возможен перевод энергии части нашего опыта (прежде всего – энергии желаний) в режим пускового и поддерживающего компонента неосознаваемого управления и контроля. Таким образом и рождается то, что мы привыкли называть БСЗ.
Происходящее при этом производство и/или обновление неосознаваемых механизмов контроля, совокупная власть которых над нашей психикой не имеет пробелов, как учил нас Фрейд, может быть терминологически обозначено как «машина производства БСЗ-го». Взаимосогласованная (в идеале) работа системной и многоуровневой совокупности таких «машин», работающих непрерывно, обеспечивает реактивный характер функционирования нашей психики, его предсказуемость и интерсубъективность.
На персональном уровне это – «машина снов’идения», которая непрерывно (она работает и в состоянии бодрствования) обновляет наше т.н. «личное БСЗ». Исследование этой «машины» и истолкование ее продукции (как «королевский путь к пониманию природы БСЗ»), как раз и породили психоанализ как концепцию БСЗ-го и как методику коррекционной работы с его динамикой (в том числе – и посредством создания «аналитической процедуры» как своего рода зоны техобслуживания «машин по производству БСЗ», их диагностики, ремонта и наладки).
На глобальном же, т.е. трансперсональном, уровне это – «машина жизни и смерти», своего рода планетарный организм, клеточками которого все мы являемся. Организм, живущий нами и через нас реализующий свои первичные позывы. Организм, энергию воли которого мы трансформируем в БСЗ в тех измененных состояниях психики, которые связаны с воспроизводством личностных иллюзий: иллюзии свободы воли, иллюзии бессмертия, иллюзии здоровья, любви, счастья, и пр.
Таким образом БСЗ – это не «архаический монстр» и не «совокупный инфантильный опыт», не самостоятельный субъект воли, противостоящий нам и управляющий нами. БСЗ – это сложный механизм интрапсихического контроля, являющийся частью психики (чуть не написал – нашей собственной психики, но был бы не прав: это мы у психики, а не психика у нас). БСЗ, как описывал его Фрейд, есть некая встречная сила, препятствующая нашим сознательным намерениям. Не более, но и не менее того.
Точно также и Бог – это не старик, сидящий на облаке, а совокупность факторов интрапсихического контроля, структурированных неосознаваемым чувством вины, производных от инфантильного опыта и воспроизводимых в измененных состояниях психики регрессивного типа. А храмовое пространство вкупе с ритуалами культа, воспроизводимыми религиозной общиной, было до последнего времени наиболее эффективной «машиной по производству БСЗ-го».

Я был вынужден потратить на эти объяснения столько слов вынужденно, по причине того, что это – не афишируемое в психоанализе знание. В книгах по психоанализу мы об этом открыто не пишем, да и на публичных лекциях редко рассказываем. Это – так сказать – «очухан для служебного пользования». Это все «написано» на внутренней стороне той стены, которая отделяет пространство психоанализа от мира обыденного опыта. А на внешней стороне этой стены мы предпочитаем писать о психоаналитическом мифе, где БСЗ зачастую демонизируется и защитно выводится за экраны/границы, в сферу недоступного человеческому опыту трансцензуса.
Но мы в моей АПШ ныне копаем так глубоко, что сказанное мною здесь уже перестало быть тайной, а стало условием схода в мир «живого психоанализа», в мир психоаналитичности как не только как особого рода переживания, но и как когнитивной установки. В том числе – и входа в мир новогодних установочных мистерий, к рассмотрению еще одного аспекта смысла которых мы теперь и переходим.

Выход за пределы контурно описанного мною выше многоуровневого «иллюзиона», где машины желаний порождают БСЗ, расположен на границах перехода из мира обыденного опыта, где мы функционируем, повторяю, в реактивном режиме, в мир измененного состояния психики, где мы, соприкасаясь с «подлинной реальностью», формируем ресурс БСЗ-го для целей оперативного и фундаментального интрапсихического управления и контроля (говоря современными метафорами – где мы обновляем драйвера программного обеспечения и устанавливаем обновления оперативной системы). Выход этот возможен как в режиме «невезучего чайника», т.е. расстройства психики (и тогда мы наблюдаем сбои в работе программ, а то и психотическое зависание всей «оперативки»), так и в режиме «продвинутого пользователя», который имеет опыт самопрограммирования и способен уклоняться от установки обновлений, кажущихся ему излишними. Вот для таких героев я и пишу свои «третьеянварские» посты. Для героев, которые, по мере накопления подобного рода опыта и после соответствующего тренинга, могут претендовать на роль «программистов БСЗ-го», т.е. глубинных психологов.
Подобного рода приграничный «портал» для перехода от «автоматического обновления» сферы БСЗ-го к «ручному режиму» его наполнения был открыт некогда Фрейдом при анализе природы снов’идения и использован как для психокоррекции (эффект засыпания как измененного состояния психики, воспроизводимого на кушетке), так и для интерпретации (эффект пробуждения) неосознаваемой психодинамики. Здесь главное – улавливать особенности состояний символического «умирания» и символического «возрождения», использовать их возможности и закреплять это использование в форме знания и прикладных практик.
Такой же портал открывается перед нами и сегодня – в разгар новогодних мистерий, поставляющих энергию для «машины» по производству и обновлению т.н. «социального БСЗ-го», т.е. того самого «социального чувства», о котором в свое время так много писал Альфред Адлер (одним из первых примкнувший к Фрейду и первым его покинувший, выбрав иной путь «работы с БСЗ» и иной тип БСЗ-го для работы). Социальное БСЗ обеспечивает примат общественных интересов над личными, является обеспечением действенности любой идеологии (живого коллективного мифа), наполняет психику неосознаваемым чувством вины и реактивной жертвенностью. Ну а далее все как в песне: «Забота у нас простая, забота наша такая – жила бы страна родная и нету других забот…».
Постоянно работающими (сегодня – в кризисном режиме, но все же работающими) механизмами этой «машины» являются все т.н. «дисциплинарные пространства»: Семья, Школа, Церковь, Фабрика, Армия, Тюрьма, Клиника… Плюс – объединяющая их воедино система государственной власти, которая в норме также является компонентом «машины по производству социального БСЗ-го» и только в ситуации глобального кризиса, когда эта машина испытывает перегрузки или же глохнет вообще, государство генерирует «социальное БСЗ» в ручном режиме, посредством применения легального насилия (для чего, впрочем, оно и было придумано).

Энергия же для приведения в действие механизмов социальной дисциплинаризации (т.е. то самое «социальное БСЗ», о котором мы тут и толкуем) традиционно производилось в ходе специальных таинств, где приводимые в измененное состояние психики «мисты» вводились в регрессию – «говорили с богами» – и получали установки на социальный тип реагирования, а также – в ходе массовых зрелищ, где эти установки отыгрывались и переводились с статус нормативных запретов и предписаний.
Так работали наши коллеги – иерофанты мистерий, с гражданами античных городов-государств, поголовно проводя их через установочное таинство, а потом – через актуализирующие эти установки ежегодные театральные фестивали («дионисии»).
Так работали (а местами еще и работают) наши коллеги – священнослужители, поголовно проводя верующих через установочные таинства и ритуалы, закрепляемые ежегодными праздниками рождения/смерти (Рождества) и смерти/рождения (Пасхи).
Так работает и нынешняя система «эфирного программирования», подкрепляя свои перманентные усилия ежегодным ударным воздействием, обозначенным мною как «новогодние мистерии».

В канун Нового года к обычным возможностям «телевизионной транс-ляции» добавляются следующие факторы:
- Символика «смерти-рождения» - конца времени и нового начала;
- Травматизм новизны и неопределенности (иллюзорных, но все же ощущаемых), порождающий потребность в ритуальных психзащитах, готовность принять их на веру и к исполнению;
- Ситуация ритуализированной «праздности»; любой «праздник» на время выводит людей из обыденной реальности в псевдореальность «карнавала», что растворяет их в массе и делает открытими для суггестивного воздействия;
- Традиционное и порою неумеренное потребление спиртных напитков (использовавшихся для наведения транса и иерофантами мистерий, и священнослужителями, но в годаздо меньших дозах), добавляющее к трансовому воздействию телеэфира и к виртуальному (карнавальному) массообразованию еще и состояние опьянения;
- Особым образом отобранный набор кинофильмов (искусственных сновидений), которые в последнем своем понимании являются типическими, программируют нашу индивидуальную психику с самого детства, но требуют ежегодного повторения с целью актуализации их неосознаваемого программного воздействия. Содержание этого воздействия я уже подробно проанализировал в «третьеянварском» материале 2016 года, ссылка на который у вас уже имеется. В том числе проанализировал и природу тех желаний, которые, провоцируемые этими типическими искусственными сновидениями и не удовлетворяемые ими, своей энергетикой формируют то самое «социальное БСЗ», о котором я тут уже неоднократно говорил.

Можно сказать, что новогодние мистерии, лишенные своей религиозной подосновы (сместившиеся с Сочельника на календарное начало года, привязанное к языческому солнечному циклу) сегодня более всего напоминают именно ежегодные античные Дионисии (как «большие» - городские и окультуренные, так и «малые» - сельские и оргастические).
И главное здесь слово – ежегодные; я его выше уже использовал неоднократно и далеко не случайно. Опыт наших коллег последних тысячелетий европейской истории показывает, что для людей нашей культуры именно годовой период является критическим для жизнеспособности той порции «социального БСЗ-го», которую мы усваиваем в измененном состоянии психики в ритуалах праздничных мистерий. И с прошествием этого периода данный опыт необходимо повторять.
Сначала это делалось с привязкой к годичному циклу смерти и возрождения природы, потом – к таинству смерти и возрождения божества, а ныне – к ежегодному рубежу «смерти» (завершенности) одного календарного периода нашей судьбы и «рождению» (началу) другого.
Даже язык напоминает нам в своем «коренном» использовании слова «год» об этой древней мудрости, которую можно свести к «правилу трех Г»:

  1. Ежегодно нам следует «поГодить», т.е. остановиться, упереться в прошлый опыт, обозначить грань нового и шагнуть за эту грань не случайным образом, а в рамках коллективного ритуала;

  2. Ежегодно нам нужно «уГодить» (причем – и чем, и кому, и куда), т.е. вписаться в логику властвующих над нами сил и процессов, природа которых в норме неосознаваема;

  3. Ежегодно нам необходимо «сГодиться», стать «годными», т.е. созревшими для нового посева, нового вхождения в материнское лоно массы в качестве носителей «социального БСЗ-го».

И пока эта «годовщина» продолжается, наша социальность устойчива и непоколебима.

Ну вот, пожалуй, и все, что можно добавить к информации о глубинном основании новогодней мистерии в публичном пространстве. Фрейд учил нас знать меру в подрывании фундамента здания, в котором еще живут люди. Даже если мы сами оттуда съехали и построили себе иное убежище. Даже если мы полагаем, что старое здание находится в аварийном состоянии…
Хотите копнуть глубже – приходите в мою АПШ и записывайтесь на тематические вебинары и тренинги персональной психоаналитичности. Вот по этому адресу - https://spbanalytic.ru/vebinary/

Гораздо больше вам скажет, пожалуй, вот эта песня. Песня из кинофильма (искусственного типического сновидения), входящего в арсенал традиционных средств новогоднего психопрограммирования. Песня, наиболее точно выражающая суть происходящего на этих таинствах.
Кстати говоря, песня (как, впрочем, и музыка со стихами по отдельности) есть форма опыта, как пассивного, так и активного, наиболее плотно соприкасающего нас с неосознаваемыми компонентами психики.

Итак, слушайте и пойте о главном для нас с вами на сегодняшний день. Причем именно – для нас с вами, ведь это песня Преступника, человека, выпавшего из мира дисциплинарных пространств, не имеющего дома и телевизора, а потому – самостоятельно решающего задачу «трех Г»: поГодить, уГодить и сГодиться…

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к маменьке родной с последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына.
Твой сын не такой, как был вчера.
Меня засосала опасная трясина,
И жизнь моя — вечная игра.
Постой, паровоз, не стучите, колеса.
Есть время взглянуть судьбе в глаза…
Пока еще не поздно
Нам сделать... Остановку, а?
Кондуктор, нажми на тормоза!!!

Владимир Медведев
03 января 2019 г.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

АНАЛИЗИРУЙ ЭТО: СЦИЛЛА И ХАРИБДА



Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию небольшую «психоаналитическую виньетку», которой, при желании, вы могли бы украсить свое общение с людьми, любящими употреблять «для красного словца» классические идиомы, не всегда задумываясь о том, что они имеют несколько уровней скрытых смыслов.

Темой разговора станет выражение «между Сциллой и Харибдой», которое мне что-то часто стало в последнее время попадаться на глаза. Недавно перечитывал материал Вадима Барсукова «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма» (https://vadimbarsukov.ru/psihoanaliz-mezhdu-stsilloj-amoral-no/). На московской конференции, посвященной психоаналитическому пониманию границ, с которой я только что вернулся, моему докладу предшествовало выступление Наталии Нефедьевой «К вопросу о психоаналитических границах: между Сциллой и Харибдой внутреннего и внешнего». А уже в самолете, подлетая к Питеру, я прочел в «Ведомостях» статью своего давнего знакомого Дмитрия Травина «Что мешает реформам», статью чрезвычайно глубокую и интересную, в которой он охарактеризовал идеологию горбачевских реформ как желание «проскочить между Сциллой сталинского административного социализма и Харибдой капитализма». Назвал, явно или неявно намекая на двойственность природы и нынешней российской коллективной идентичности, разрываемой глубинным противостоянием иллюзий модернизации и реалий «ползучей реставрации».

 Использование древней мифологемы и по отношению к истории России, и (что еще интереснее, по крайней мере – для меня) по отношению к нюансам болезненного становления и роста отечественного психоанализа открывает ряд интерпретационных возможностей, позволяющих внести в контекст рассуждений те неявные содержания, которые, будучи изначально заложены в самой употребленной идиоме, позволяют судить о скрытых, порою даже от самого автора, смыслах и посланиях анализируемых текстов.

Итак – анализируем Сциллу и Харибду.

Древние мифы учат нас, что жизнь любого Героя, т.е. Я-центрированной личности, наделенной персональной волей и индивидуальным сознанием, всегда подобна путешествию.
Мы скользим по поверхности экрана реальности, подчинив воле течений и ветров (т.е. глубинных влечений и телесных желаний) утлый челн своей идентичности, нагруженный нашими воспоминаниями, мечтами и иллюзиями.

В открытом море (т.е. наедине лишь со своими сновидениями) нам одиноко и страшно. И потому наш челн периодически прибивается к берегу, под которым подразумевается встречная воля других людей, которая связывает нас, затягивает в сети чужих и чуждых целей и ценностей, а в итоге – личностно убивает, лишает динамики «Пути». Только истинные Герои умудряются мучительно рвать эти сети и продолжать свой Путь к избранной цели.

Но и вдали от опасных берегов и от их обитателей путешественников («идущих по Пути») ожидают смертельные опасности и угрозы. Порою они производны от воли «богов», контролирующих подводный,  подземный и небесный миры, т.е. области «первичных реальностей», чья власть над нами ничем не ограничена и чьи волевые импульсы («первичные позывы») мы либо исполняем, либо гибнем духовно, а порою и телесно.

Это очень интересная тема для анализа, частично затронутая Фрейдом в его работе «По ту сторону принципа удовольствия», где он, опираясь на античные метафоры и прикрываясь ими от злобной воли древних хтонических богов, попытался заглянуть на пределы той сферы иллюзий, которую мы называем «человеческой ситуацией». Но вернемся к ней как-нибудь в другой раз…


А сегодня стоит вспомнить и о том, что смертельные опасности подстерегают нас и внутри этой сферы, будучи порожденными яростным дуализмом, амбивалентностью, самой природы индивидуальной человеческой психики. Психики Героя, сына богов, который одновременно и горд своим правом быть личностью, противостоять материнской массе, и подавлен этой ношей.  Одновременно и агрессивен в отстаивании своего права на выбор Пути, и одержим виной за этот выбор.

Мифология дает нам множество образов и сюжетов для представления и отыгрывания этой амбивалентности личностного героизма. Ежегодные театральные мистерии, на которые собиралось все население античных полисов, были посвящены как раз этой трагической психодинамике.

Но наиболее ярко эта динамика представлена в мифологеме о Сцилле и Харибде.

Сцилла – это живой Утес, внезапно вырастающий из-под водной поверхности нашего мира. Он имеет форму женского тела, из которого, подобно гигантским щупальцам, растут шеи шести огромных и вечно голодных собак.
Проплыть мимо Сциллы нельзя без жертвоприношения: собаки-людоеды требуют жертвы и  непременно ее получают. Не спрашивая разрешения и не заботясь о состоянии этой жертвы; они просто откусывают отмеренную им часть ее жизни, отнимают энергию ее желаний, принося страдания и нанося ощутимый, но не смертельный ущерб. Одиссей, проплывший мимо Сциллы, «просто» потерял шесть своих товарищей, т.е. стал слабее и беззащитнее. Но не погиб и продолжил свое путешествие.  

Альтернативой этому значимому, но не смертельному, ущербу является поворот жизненного корабля в сторону от Сциллы (ее собачьи шеи не так уж и длинны). Но тогда ты попадаешь в зону действия Харибды. Последняя представляет собой огромный водоворот, засасывающий корабль нашей идентичности на дно, возвращающий нас в первичный мир праматеринской симбиотической обезличенности, в мир личностной смерти.

Не затрагивая напрашивающиеся телесные привязки Сциллы с «зубасной вагиной», а Харибды – с анальным проходом, стоит обратить внимание на символику двух первичных влечений (позывов) – Эроса и Танатоса. В равно губительном по отношению к индивидуальной «человеческой ситуации» притяжении мы явным образом предпочитаем укусы Сциллы тотальной убийственности Харибды. Предпочитаем, подобно товарищу Сухову из культового кинофильма, не сразу умереть, а все же пожить и помучиться.

Такова наша жизнь, отраженная в зеркале мифа…

А теперь давайте подумаем: что происходит в душе человека, который пытается выразить некие смыслы, чувства и неосознаваемые желания путем обращения именно к этой мифологеме, к образу опасной щели между Сциллой и Харибдой, в которую загоняет нас вновь и вновь безжалостная судьба.

Сразу можно сказать (это в мифе предполагается априрно), что обращающийся к данному мифу человек не ищет в нем опоры для выбора; выбор предопределен заранее. Лучше мучиться, но жить, лучше понести ущерб, но не разрушиться, не исчезнуть, не обезличиться, не провалиться в мир безумия или же массового обезличивания.

Повторяю – тут нет выбора «меньшего из двух зол». Зло Харибды абсолютно и потому «примат Сциллы» самоочевиден. И мы можем по этому поводу уже на этой стадии нашего анализа высказать универсальную мудрость:
Человек, употребляющий в ситуации оценочного выбора выражение «между Сциллой и Харибдой» (например – «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма»), явным образом уже сделал выбор в пользу того полюса, который привязал к Сцилле. Даже если он сам этого своего выбора и не осознает…

Но интересен в этой ситуации даже не выбор как таковой (выбор тут, повторяю, самоочевиден), а поиск объекта для этого выбора. Недостатка в Харибдах мы не испытываем; можно даже сказать, что весь наш мир – это и есть огромная Харибда, воронка, затягивающая нас в смерть…
И цепляться в этом водовороте мы можем только за собачьи головы Сциллы, чьи укусы поддерживают в нас энергию «бегства от смерти», а страшные зубы дают для этого бегства стимульную опору.
Парадокс? Нет, просто таково она – наша «человеческая ситуация», если на нее посмотреть, немного ослабив концентрацию морока защитных иллюзий.

Отсюда – вывод номер два:
«Человеческая ситуация» по своей сути носит жертвенный, искупительный характер, позволяющий удерживаться от «соскальзывания в смерть» путем организации системных жертвоприношений, вынужденных отказов и фрустраций, называемых в психоанализе «принципом реальности», а в мифологии представленных образом Сциллы.

В нашем мире Сцилла – это культура, основанная на запретах и предписаниях. Неудовлетворенность мучениями, которые она нам доставляет, стала предметом рассуждений Зигмунда Фрейда в конце 20-х годов прошлого века. Но альтернативой этим мучениям является смерть…

Почему Сцилла, эта скала, спасительно торчащая над поверхностью губительной водной стихии, выглядит как каменная женщина?
Это как раз понятно: ее собачьи головы питаются именно сексуальными влечениями, подчас, по мнению Фрейда, выгрызая их полностью.

Почему именно собаки занимаются этим жутким делом? Эти собаки, как было уже неоднократно отмечено культурологами, роднят Сциллу с Артемидой-охотницей, собачья свора которой тоже загрызла немало Героев. За что? За сексуальные домогательства и приставания к богине-девственнице. Собака – это символ приграничного стража (вспомним многоголового Цербера). В данном случае речь идет все о той же границе жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Только собачьи зубы не устрашают, а мучительно удерживают нас радом со спасительным, как его называл Фрейд, Эросом.

Но что такое – «неудовлетвренность культурой»? Это ситуация, когда Сцилла начинает питаться нашими желаниями, высасывать наши жизненные силы «всуе», т.е. вдали от Харибды, вне ситуации смертельной угрозы.
И тогда, считал Фрейд, мы сами, мы – психоаналитики, должны встать рядом с водоворотом Харибды и принять на себя роль безжалостной Сциллы, требующей значимых жертв, но при этом гарантированно спасающей от «скольжения в смерть». Практически по принципу – кошелек или жизнь…

Фрейд, кстати, в период этих размышлений начал проводить анализ в присутствии своих собак. Но это уже совсем иная и долгая история…


А здесь, в завершении этой «виньетки», стоит вернуться к текстовому употреблению анализируемого нами словосочетания «между Сциллой и Харибдой».

Вернуться и констатировать третью максиму:
Людой автор, использующий эту мифологему решает две задачи. Прежде всего он обозначает зону смерти, т.е. Харибду, в той области, о которой рассуждает. Для коллеги Барсукова смерть психоанализа – в непрофессионализме, для коллеги Нефедьевой – в привязках к внешней реальности, и т.д. Вторая задача – это поиск и фиксация искупительной жертвенности, т.е. Сциллы, привязка к которой вызовет ряд мучений, нанесет ущерб, сформирует вину, и т.д. Но убережен от потери  себя, своей идентичности и своей героической роли.

Вот и все на сегодня. Осталось только применять эти рассуждения и выявлять скрытые смыслы текстов и речей.
Как это можно сделать, я проиллюстрирую на примере фрейдовского текста (бывает, что и великие отцы-основатели подставляются и грех этим не воспользоваться). Правда, полагаю, что подставляются они именно для этих, дидактических целей, обучая нас искусству целительных собачьих укусов.

Позволительно было бы спросить: а как сам Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, проводил свой корабль («который качает, но он не тонет») мимо Сциллы и Харибды?

Вот соответствующий отрывок из его 34-ой лекции по введению в психоанализ:
«Ребенок должен овладеть влечениями. Дать ему свободу с тем, чтобы он неограниченно следовал всем своим импульсам, невозможно. Это был бы очень поучительный эксперимент для детских психологов, но при этом не должно было бы быть в живых родителей, а самим детям нанесен был бы большой вред, который сказался бы отчасти сразу, отчасти в последующие годы. Итак, воспитание должно тормозить, запрещать, подавлять, что оно во все времена успешно и делало. Но из анализа мы узнаем, что как раз это подавление влечений несет в себе опасность невротического заболевания. Помните, мы тщательно исследовали, какими путями это происходит. Таким образом, воспитание должно искать свой путь между Сциллой предоставления полной свободы действий и Харибдой запрета».

Теперь давайте порассуждаем, вооруженные нашим анализом Сциллы и Харибды.
Использованная мифологема полностью девальвирует все предшествовавшие ей рассуждения и явным образом говорит нам о том, что на самом деле, по мнению Фрейда, смерть личности («Харибда») таится именно в запретах, в границах и предписаниях. А вот полная свобода действий приводит к мучительным жертвам, к возможному неврозу, но сохраняет ресурс личностности и деятельного «героизма».

Кстати, самого Фрейда воспитывали именно так – вне запретов и догматов.

Другое дело, что путь Героя осыпан не лепестками роз, а лишь их шипами…

И СНОВА ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ… МЫСЛИ НА ЗЛОБУ ДНЯ



Ну вот оно и наступило – 3 января. Закуски и остатки горячего практически доедены, пик алкогольного угара пройден, можно приступать к уборке и мытью посуды… И пора спросить себя – а что это было?

Почему со светящегося пространства телеэкрана, откуда подавляющее большинство «россиян» привыкло черпать смыслы своего существования, на нас в течение всех трех последних дней опять транслировался некий раз и навсегда установленный набор кинофильмов, созданных в советское время (а точнее – в интервале конца 60-х – начала 80-х годов, в период т.н. «блаженного застоя»).

Причем тот фон «развлекательных программ», в который эти фильмы были вкраплены в сетке телепередач, был настолько отвратителен (а в этом году особенно), что рука сама тянулась к пульту в поисках избавления от этой дряни и замирала, наткнувшись на искомой и привычное зрелище.
Перечислять тут смысла нет, но я все же напомню – о чем идет речь. Это фильмы Гайдая до «Ивана Васильевича» включительно, сдобренные «Иронией судьбы», «Чародеями», «Джентльменами удачи» и пр. отдельными шедеврами советского кинематографа.

А напомнив, попробую ответить на невольно возникающих вопроса:

1. Почему (а точнее – зачем) нам показывают все это каждый год? И будут показывать ежегодно в обозримой временной перспективе… А если, не дай Бог, не будут показывать, то все – приехали, нашему социуму и вправду конец.

Давайте присмотримся к данному набору кинофильмов (искусственных массовых сновидений, в данном случае – явно типических) повнимательнее.
Всех их объединяет одно сюжетное обстоятельство, благодаря которому они и попали в эту обойму. Главный их герой, объект идентификации, маргинален. Он выпал из своей обыденной жизни, из своей социальной роли, попал в мир «инаковости», своего рода – сна наяву, где исполнимы его тайные желания и где он может отыграть все свои фантазии.

Хирург из районной поликлиники, не блещущий талантами студент-зубрилка, обычный музыкант из оркестра, управдом, директор детского садика и пр. – все они по «иронии судьбы» на краткое время (каникул, командировки или просто, без затей, - новогодних выходных) выламываются из стереотипов привычной для них реальности, мира «надо», и переходят в мир «хочу», сопряженный с иллюзией чудесного всемогущества.
Жизнь маленького человека превращается в героическую сагу: любовь к Прекрасной Даме, борьба с Врагом, преодоление трудностей и итоговое обретение …
А вот тут начинается самое интересное – что именно в итоге обретает этот Герой-на-час? Вспомните все эти фильмы и подивитесь банальности ответа на этот вопрос: в итоге Герой, пройдя все испытания, обретает право «вернуться», т.е. снова стать обычным «маленьким человеком», занять свое место в социуме. Вернуться с облегчением и радостью, хотя по возвращению его ждет привычный набор «дисциплинарных ритуалов», ждет зона «долженствования» – обыденная работа, учеба, семья (а порою даже тюрьма и клиника как у ряда персонажей того же «Ивана Васильевича»).
Своими подвигами, а порою даже и жертвами герой обретает право «вернуться», право снова стать носителем своей изначальной социальной роли. И радоваться тому, что сохранил ее, хотя легко мог потерять безвозвратно. Сепарационный страх довлеет, манок «любви» девальвируется перед лицом угрозы потери «счастья». Провоцируемая индивидуация капитулирует перед лицом угрозы утери привычного симбиотизма.

Попробуем теперь подытожить сказанное и ответить на наш первый вопрос.
Итак, зачем все это было? А затем, что любой социальный муравейник нуждается в некоей силе, скрепляющей воедино миллионы людей, заставляющей их подчиняться «принципу реальности», подавлять (смещать по цели, оборачивать, сублимировать, и пр.) свои индивидуальные желания и воспроизводить (персонально и системно) надличностные ритуалы. Ну и, к тому же, делать все это практически вне внешнего контроля и принуждения, добровольно и радостно.
В условиях ослабления религии, как традиционно взращивающего и поддерживающего это «социальное чувство» института, функцию этой «мягкой силы» (в этой сфере есть и более жесткие агенты, но не о них нынче речь) как раз и исполняют кино и телевидение, совместно отвечающие за комплексное, не фиксируемое сознанием социализирующее воздействие.
В данном случае речь идет о неких регулярных таинствах перезагрузки нашей социальности, которые проводятся по схеме знаменитых античных мистерий. За одним лишь исключением – всех свободных граждан в античных полисах обрабатывали по достижению 16 лет и этой обработки им хватало на всю жизнь. Сегодняшняя жизнь индивида гораздо богаче искушениями и голос Дьявола-искусителя, вопрошающего: «Ну и зачем тебе нужны все эти мучения? А не лучше ли…», звучит гораздо убедительнее и чаще.
Поэтому перезагрузка «социального чувства» нынче проводится гораздо чаще, а именно в канун наступления каждого нового календарного года. Почему именно в это время? Тут совпало множество факторов, поддерживающих данный массовый тренинг и в своей совокупности гарантирующих его эффективность. Коллеги-психоаналитики (а прочим этот материал не очень-то и интересен и вряд ли кто-то иной дочитал его до данного предложения) легко назовут эти факторы. А я упомяну лишь о главном. Исследователи античных мистерий долго ломали голову над составом таинственного «кикейона», т.е. напитка, которым непрерывно поили «мистов» на протяжении всей недели их психологической обработки. И лишь недавно по остаткам на стенках священных сосудов, найденных на развалинах элевсинского святилища было обнаружено, что речь шла просто о ячменном хмельном напитке, типа крепкого пива. Короче, вы поняли мою мысль…

2. Второй вопрос еще более интересен: а почему мы все это регулярно пересматриваем? Причем, опять же, сугубо добровольно и с нескрываемой радостью. Мы ведь знаем сюжеты этих фильмов наизусть (они, кстати говоря, являются одним из краеугольных корней нашей групповой идентичности, кода «свой-чужой») и тянемся к ним явно не с желанием узнать что-то для себя новое и интересное…
Все так. И потому нас влечет не новизна зрелища, а некое переживание, навязчивое повторение которого нам (не только социуму, но и лично каждому из нас) насущно необходимо.

Но и с новизной все не так уж и просто. В своих деталях и подробностях виртуальные компоненты ежегодной «мистерии социализации» постоянно ускользают из памяти, ежегодно являя нам новые и парадоксально неожиданные грани своих сюжетов и образов. Это похоже на чтение фрейдовских текстов: общий сюжет известен, но читается каждый раз как заново. Почему? А потому, что речь идет о травматическом, фоново вытесняемом опыте. К тому же, как известно, защитной амнезией покрывается все, пережитое в измененном состоянии сознания (к примеру – во сне). А наложение эффекта виртуальной реальности, создаваемого телевидением, на эффект многодневного принятия «кинейона» дает такое качественное ИСС, которое можно сравнить, пожалуй, только с гипнотическим трансом.
Но и помимо устойчивой пост-амнезии у новогодних фильмов есть немало признаков, позволяющих однозначно квалифицировать их как травматический опыт (повторяю – однотипный по генезису и функциональности с травматическими типическими сновидениями, типа снов о публичном обнажении, смерти близких, полетах или же потере зубов).
Герои этих фильмов совершают нечто желанное для нас, неодолимо привлекательное, но подавляемое. Именно поэтому речь идет именно о комедиях, поскольку, как мы знаем, при совершении кем-то иным запретного для нас желания энергетика его, этого желания, подавления высвобождается, оборачивается в агрессию и трансформируется в смех.
Согласитесь, что смех в данном случае сугубо симптоматичен; если вспомнить сюжеты всех этих фильмов – там нет ничего комичного: пара милицейских спецопераций внедрения («Бриллиантовая рука» и «Джентльмены удачи»), а остальное – в основном мучительные страдания героев, сопрягаемые с впаданием с состояние глубокого алкогольного опьянения. Страдания, периодически сопровождаемые возгласами «Мама!!!». Что уж тут комичного…

Резюмирую ответ на второй вопрос.
Подобно, повторяю, травматическим сновидениям, типические новогодние кинофильмы играют защитную роль, демонстрируя в пространстве виртуальной реальности ужасы «бунта индивидуации» и оберегая нас от антисоциальных желаний картинами мучительных страданий и «вечного возвращения» бунтарей в материнское лоно социума. Заряжая нас негодованием ко всем тем, кто этим возвращением пренебрег (и понес заслуженное наказание в виде принудительного «лишения свободы»), и симпатией к тем, кто так же как и мы все тайно помышляет о бегстве, выпив «кикейона» (помните: «в следующем году я обязательно пойду в баню…»; вариант – «Песня про зайцев»).
Тайно помышляет, но явным образом готов к несению новой годичной вахты. И грезит о бане, поливая себя тепленькой водой из-под душа, только потому, что по «иронии судьбы» не смог в этот раз посмотреть телевизор за новогодним столом…

P.S.
Постскриптум для тех, кто посчитал эту публикацию надуманным фантазмом, порожденным побочными эффектами психоаналитической мифологии о наличии «темной таинственной силы, недоступной нашему сознанию и полностью детерминирующей все наши желания, эмоции и действия»…
Наступило 3 января и что дальше? А дальше следует неделя, наполненная иными, самыми свежими и специально для этой недели созданными зрелищами, использующими неодолимую тягу современного человека к компенсаторному виртуальному опыту.
И что вы думаете – эти новогодние «новоделы» будут построены на иных сюжетах и будут преследовать иные цели?
Отнюдь. Посмотрите сами и убедитесь в моей правоте.
Они будут этот эффект усиливать и углублять. Тем более, что в сферу описанного мною виртуального опыта сегодня вовлечена еще и та значительная группа «россиян», которая в последние годы привыкла получать заряд социальности путем реального перемещения в мир «иного» существования, покидая Родину на период новогодних и рождественских вакаций.
Они в последние годы несколько утеряли ориентиры и начали подозревать, что та теплая сказка, в которой они проводили новогодние вакации в отрыве от отечественного телевидения, и есть реальность, а мир, в который они возвращались, напротив, есть некое травматическое массовое сновидение.
Что ж, теперь и они в значительной своей части стали паствой виртуального телеманипулирования.
И потому 2016 год будет еще «страньше» и еще интереснее для анализа.

С Новым годом, коллеги! С новым счастьем

ЕВРОПАТОЛОГИЯ – ПРИРОДА БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО ЗАПРОСА

2015.19.01 - Закат Европы
Прошлый мой текст вызвал сдержанно-настороженную реакцию среди коллег-психоаналитиков, но зато бурно был принял сообществом дилетантов (более 100 развернутых комментов за сутки). Я вынужден был им ответить данной публикацией. Размещаю ее и здесь - не пропадать же добру. Итак:

Ну что, любовь живет три года в дискуссия в ФБ – не более суток. Мы славно порезвились, выпустили пар и явно освободились от того неявного беспокойства, которое при любой позиции вызывает у мыслящих людей ситуация, где никто не прав до конца, но частично правы все.
К тому же нам, вопреки наименованию группы, так и не удалось встать на психоаналитическую точку зрения, дающую возможность пренебрегать обыденностью и спорить лишь о способах и моделях реконструирования ее глубинных оснований. Не плакать, не смеяться, а понимать, как говаривал незабвенный Спиноза.
Кстати, внутри психоаналитического дискурса осень комфортно и вам всем понравится, только начните. По крайней мере, там нет привычных уже троллей, поскольку при одном их появлении на них нут же радостно все кидаются с расспросами – а какие травматические фиксации вызывают у них именно данную форму сопротивления психоанализу…
А по предложенной теме в данном формате мы как-то особенно и не дискутировали. И это понятно. Сам виноват – не нужно растекаться по древу. Понятная мысль должна быть коротка как тост и емка как ругательство.
Поэтому давайте уберем все лишнее. Прежде всего – тему терроризма и саму историю о жертвенных провокаторах из «Charlie Hebdo». Это уже прошлое, проехали. Люди, по внешней симптоматике обозначенные мною как «европаты», на короткое время массово консолидировались под лозунгом «Je suis Charlie», скупили для закрепления семь миллионов экземпляров похабного журнала и разошлись по домам. И это нормально. Было бы смешно предполагать, что всю оставшуюся жизнь эти миллионы людей проведут в состоянии деятельной идентификации с мертвецами, размахивая окровавленными карандашами.
А вот само событие первой настолько массовой консолидации «европатов» потрясает и настоятельно требует аналитического разбора. Люди, по неизвестной нас пока причине отрекающиеся (и ментально, и поведенчески) от традиционный ценностей и ритуалов, неизбежно страдают и формируют защиты по нарциссическому типу. А вот в состоянии массообразования они раскрылись на время. И что это нам дает? И в чем именно заключается массовый запрос этой группы, показавшей на миг его наличие и вновь растворившейся в сумме индивидов?
Недельная идентификация с Шарли дала массе «европатов» возможность манифестации своих симптомов. Причем именно массообразование как измененное состояние психики позволило им проявиться вне рационального контекста, т.е. в виде подлежащий аналитической интерпретации
Давайте пройдемся по классической схеме массанализа и выявим базовые параметры интересующего нас проявления динамики массообразования:
1) Рационализация страха, объединяющего эту массу – страх смерти «за творческое самовыражение»; это тело массы – «мы вместе и нам не страшно»;
2) Эмоциональное переживание страха – отвращение к варварству и насилию;
3) Проекция массовой агрессии – исламизм;
4) Проекция массовой любви – отсутствует;
5) Идентификационная горизонталь массы – «Я – Шарли», т.е. идентификация с левацкими богохульниками и провокаторами; готовность встать на место погибших и продолжить их дело;
6) Идентификационная вертикаль, т.е. проективный вождь – отсутствует;
7) Базовая негативная эмоция – удивленное возмущение;
8) Базовая позитивная эмоция – отсутствует;
9) Базовая рационализация – свобода самовыражения как высшая ценность;
10) Демонстративные проявления неосознаваемого запроса (их данная масса узнала именно в рисунках погибших, именно отсюда – такая реакция на покушение на эти ценности):
- открытое и тотальное пренебрежение базовыми стандартами этики;
- богохульство;
- левацкий экстремизм;
- смещение половых ролей и анальная фиксация.
И вот, наконец, главное, т.е. неосознаваемое аффективное переживание, мелькнувшее на краткий миг массообразования и вновь скрывшееся в системе нарциссических защит «европатов»:
11) «Все мы потенциальные жертвы. И мы заслужили наказание. Наша вина неоспорима (о природе этого БЧВ не сейчас, это мне пока кратко не выразить), мы можем слегка помучиться, но мы не готовы умирать. Нам срочно нужен Вождь, который заберет у нас эту опасную свободу и объяснит нам, как выжить и где тот Враг, жертвами которого мы все потенциально являемся».
А напоследок, итоговая интерпретация:
12) Я бы назвал все это «комплексом трех поросят». Причем их количество явно превосходит сказочный аналог в миллионы раз. Перемещаясь под влиянием своих фантомных страхов из одного типа нарциссических защит в другой, еще более прочно отделяющий от реальности, эти люди в конце концов обезумеют от тотального ужаса и трансформируют его в агрессию. Об этом явным образом свидетельствует дефицит позитивной эмоциональной идентификации (т.е. любви) в динамике их массообразования. Единственный способ предотвратить массовую бытовую конфронтацию (от антисемитизма до агрессивной ксенофобии) в Европе, это выстроить отсутствующую проективную вертикаль. Это сейчас пытаются сделать находящиеся у власти христианско-демократические и социалистические правящие партии, но тщетно – постановочными трюками с «многомиллионной массой, возглавляемой лидерами Европы» этого не достичь. «Европаты» - это не их контингент. Перспектива за правыми – французским Народным фронтом, БНП, германскими национал-демократами, партией «Правые за свободу!» в Италии, и пр.
Звучит невесело, ведь лозунг культурных подранков «Мы вместе и нам не страшно» - это и есть выражение базовой эмоциональной основы фашизма. Но не все так страшно. «Европаты» не доминируют в составе электората. Им нужны пока что лишь успокоительные шоу, которые и обеспечат им профильные партийные лидеры. Как тот же Жириновский некогда связал, замкнув на динамике своих паранойяльных приступов, энергетику миллионов российских люмпенов и маргиналов.
Что же касается неевропейских «европатов», то их излечит либо суровая действительность, легко взламывающая любые нарциссические защиты реальными витальными угрозами (как, например, на Украине), либо – родной нам классический психоанализ, специально созданный Фрейдом для работы именно с нарциссическими пациентами, с которыми не эффективны прямые формы суггестии.
Но об этом я уже говорил в прошлом материале.