Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ЗИГМУНД ФРЕЙД И ЛЕВ ШЕСТОВ: ПСИХОАНАЛИЗ КАК ПРИКЛАДНОЕ ФИЛОСОФСТВОВАНИЕ…



Недавно, будучи в гостях на ФБ-странице у коллеги Ирины Золотаревой и обсуждая там идею о «научном статусе» психоанализа, я вспомнил и процитировал соответствующие мысли Сергея Аграчева, который в 1996 году описал психоанализ как утерянное в западной культурной традиции и сохраненное на Востоке практическое (прикладное) философствование. Утерянное, кстати, одновременно с установлением господства христианской культурной доминанты, в которой «прикладная философская мудрость», ранее лежащая в основании и западной цивилизации, сменилась «прикладной верой», т.е. церковностью. А до того, в дохристианскую эпоху, все было иначе: вспомним хотя бы Сократа с его беседами с клиентами, уложенными на кушетки и говорящими все, что им в голову приходит под лозунгом «Познай самого себя!», или – прихрамовые мистерии, где велась похожая, но уже групповая работа. Христианская Церковь, уничтожив конкурентов, вобрала в себя эти практики индивидуальной (исповедь) и групповой (храмовые службы и таинства) психорегуляции, но на пороге XX века явным образом исчерпала изначально разрабатываемый ею ресурс «первородной вины». А точнее, по Фрейду, перестала этот ресурс терапевтически купировать, начав его навязывать в качестве потенциально патогенного фактора, превратившись из целительницы людей (вспомним – сколько описаний великолепных по эффективности психотерапевтических кейсов содержится в Евангелиях) в их мучительницу, которая бередит их раны, но уже их не исцеляет.
Но свято место пусто если и бывает, то ненадолго, ведь его пустота пугающа и чревата тем, что цивилизационное здание, стоящее на пустоте и поддерживаемое лишь верой в традицию как иллюзорную опору, внезапно рухнет в пропасть архаики вместе с населяющими ее людьми. Опыт германского нацизма и итальянского фашизма показали, что такое более чем возможно. И потому Фрейд, призывавший в 1927 году коллег активно «рыть» под зданием европейской постхристианской цивилизации, вычищая труху оттуда, где некогда был фундамент, и не обращая внимание на то, что в этом здании живут люди (они, мол, еще спасибо скажут за такую «фундаментальную реновацию»), в том же году описал идеальную модель психоанализа как новой, но уже светской, Церкви с миссией наподобие «Армии спасения». А психоаналитика-практика описал как социального работника, по сути – как светского («мирского») религиозного активиста.
Напомню, кстати, что подобного рода метафоры он использовал в своей книге – «Die Frage der Laienanalyse» (по английски – «The question of lay analysis»); а «Laie» в немецком языке имеет три значения: неспециалист, профан и … мирянин. В английском же языке «Lay» - это только «мирской», без вариантов, так что супруги Стрейчи, фрейдовские переводчики и анализанды, дают нам тут понять, что о своих коллегах – не врачах Фрейд не мог писать как о непрофессиональных профанах, а там более – вынести такую их оценку в заголовок посвященной им книги… Т.е. в психоанализе как в войске, идущем в крестовый поход (а Фрейд очень любил это сравнение), должен быть как «авангард» в виде религиозно-монашеского ордена, по модели которого они с Ференци, как известно, создали IPA как организацию, ориентированную на подготовку аналитиков-клиницистов и контроль за их практикой, так и «основное войско» – масса «воцерковленных мирян», работающих везде, где вера в БСЗ рождает чудеса трансформации: в социальной работе, в воспитании и образовании, в художественном творчестве, ориентированном на катарсис, в управлении группами и организациями, в масс-медиа, в публичной политике, и пр. Причем, говоря о чудесах, я не преувеличиваю: Фрейд в той же работе о «мирском психоанализе» описал психоанализ как «колдовство», которое лишь в силу своей длительности теряет видимость чуда – т.е. не выглядит чудом, им тем не менее по сути являясь.

Все это нам знакомо и понятно, если мы по «фрейдовской тропе» входим в психоанализ как в особый тип творческого самопознания в измененных состояниях психики, получаем там ресурсы для эффективной работы с другими людьми (прежде всего – для антикризисного управления ими) и используем эти ресурсы в разнообразных социально-гуманитарных практиках (включая сюда, конечно же, и психоаналитическую психотерапию).

Непонятно тут другое. И именно для предъявления вам этой «непонятки» и обсуждения ее причин и ее смысла я и написал все, вами здесь и сейчас читаемое.
Непонятно – почему Фрейд, критикуя христианство и наглядно противопоставив христианскому церковному культу психоаналитические ритуалы служения БСЗ-му, не вернулся (и не вернул нас – своих последователей, прилежно шагающих по его следам) к дохристианским практикам практического (прикладного) философствования: к мудрости досократиков, к метапсихологии Гераклита, к кушетке Сократа, к платоновским трансформационным (и терапевтическим) диалогам, к неоплатоникам, рассуждающим о природе сверхдетерминирующего нас и принципиально непознаваемого нами Абсолюта (БСЗ), и пр. Ведь мы знаем – по его переписке с Вильгельмом Флиссом, что именно философствование было его юношеской страстью, к ресурсам которой он как раз и обратился в 1895 году, окончательно отбросив нейро-физиологические проекты и начав строить психоанализ как исследование, основанное на чисто философских спекуляциях об «истинно реальном психическом». Т.е. о БСЗ-ом, которое принципиально не представлено в нашем обыденном опыте, которое не может стать предметом естественнонаучных исследований, но природу которого можно спекулятивно умопостигать и моделировать.
Не удержусь тут от цитаты из знаменитого фрейдовского письма Флиссу от 01.01.1896 года: «Я вижу, как ты окольным путем медицины стремишься достичь своего идеала, а именно физиологического понимания человеческого существа; тогда как я тайно лелею надежду достичь теми же самыми путями моей первоначальной цели — философии. Ибо это была моя самая ранняя цель, проявившаяся еще тогда, когда я не знал, зачем живу в этом мире…».
В Венском университете Фрейд, до того просто увлекавшийся философией и зачитывавшийся трудами Гете и Фейербаха, участвовавший в кружке гимназистов, которые изучали книги Шопенгауэра и переписывались с Ницше, прошел многолетний и очень качественный философский тренинг у профессоров Гомперца и Брентано, несколько лет посещая не только все их лекции и семинары, но и бывая у них дома на вечерних занятиях с наиболее продвинутыми учениками. Поэтому он так долго колебался: какую степень получать – философскую или медицинскую, что, вкупе с полугодичной военной службой, на протяжении которой он переводил философские труды Милля, продлило его университетское обучение на два дополнительных года. В итоге он все же выбрал стезю естественнонаучных исследований психики, доступных только обладателю диплома врача, но запомнил лекции Теодора Гомперца о том, как античные философы занимались психотерапией как прикладной формой философствования. И позднее перейдя из естествознания в сферу психотерапевтической практики, начал эти методики понемногу реконструировать.
После же 1923 года, как он пишет в Послесловии (1935) с своему «Автопортрету», осмыслив опыт мировой войны и глобальной пандемии, чудом пережив первую онкологическую операцию, лично соприкоснувшись со Смертью и умиранием, Фрейд окончательно вернулся к модели такого прикладного философствования, ориентированного на трансформационные социокультурные практики, отбросив уже ставшие излишними клинические эксперименты и сделав эту модель фундаментальной основой, своего рода – «красной нитью» психоанализа: «Линии развития, ранее сплетавшиеся, начали расходиться, интересы, возникшие в более поздний период, отступили на второй план, а первоначальные увлечения стали снова преобладать… Пройдя долгий окольный путь через естествознание, медицину и психотерапию, я вернулся к тем проблемам культуры, которыми был увлечен в юности, когда мое мышление только еще пробуждалось».

И вот теперь – ВОПРОСЫ В СТУДИЮ…
Почему, став подобно другому «особо приближенному» ученику Брентано – Францу Брентано, автором оригинальной и глубокой модели философствования, Зигмунд Фрейд так стыдился этого и с такой тщательностью это скрывал? Почему даже в процитированном выше тексте 1935 года, явным образом говоря о возвращении к своим юношеским философским увлечениям, он так и произносит публично слова «философия»?
Почему он сделал все возможное и невозможное для того, чтобы убедить принцессу Мари Бонапарт, купившую по случаю за 100 британских фунтов оригиналы фрейдовских писем Флиссу, где он многократно признавался в своей страсти к философии и последовательно описывал усилия по построению собственной модели философствования, немедленно эти письма уничтожить (чего она к счастью не сделала)?
Фрейд часто высказывался по поводу своей философии в письмах и беседах с особо доверенными учениками и анализандами. Вот как звучит, например, его соответствующее признание в мемуарах Хильды Дуллитл («H.D.»): «Психоанализ – это не медицинская панацея. Мои открытия стали основой для весьма серьезной философии. Очень немногие заметили это, и мало кто из них оказался способен ее понять». Так почему же он так и не опубликовал ни одного философского произведения? Хотя, по своему собственному признанию (опять же – в письмах и только в письмах), часто включал в свои работы «философские главы», типа 7-го раздела «Толкования сновидений» и ему подобных «темных» текстов. А семь метапсихологических статей, написанных в 1915-19 годах и посвященных именно философским основаниям психоанализа (включая работу о сознании) он просто уничтожил, так и не решившись их опубликовать…
Почему он, явно будучи философом и по стилю и по содержанию мышления, неоднократно (по моим прикидкам – более двух десятков раз) уничижительно высказывался в своих печатных работах о философии как психотическом симптомокомплексе, а о философах как страдающих им нездоровых людях, регрессивно воспроизводящих культуру архаических магических практик, основанных на фантазме «всемогущества мысли»?
Ну и так далее…

Я часто размышлял над этими вопросами и наедине с собой, и публично, много лет читая лекционный курс по «Философскому психоанализу». На этот раз эти мои размышления и вопрошания по поводу парадоксов фрейдовского философствования были спровоцированы очередным столкновением с подобного рода фрейдовскими «антифилософскими заклинаниями» (типа – «Чур меня, обожаемая мною философия!».
Дело в том, что сейчас я работаю с материалами о Максе Эйтингоне (1881-1943), готовясь к его грядущему юбилею и готовя вам всем подарок на этот юбилей.
Эйтингон был не просто главным спонсором психоанализа (после смерти Антона фон Фройнда), содержавшим за свой счет психоаналитические институты, поликлиники с бесплатным приемом и психоаналитическое издательство, но и близким другом Фрейда, фактически – членом Семьи, конфидентом и единомышленником, единственным членом Тайного Комитета, который был туда принят в 1918 году по личной просьбе Фрейда (передавшим при этом Эйтингону свое личное Кольцо с головой Юпитера и тем самым выделившим его в этом психоаналитическом Политбюро как первого среди равных). Они часто встречались, когда Эйтингон бывал в Вене, прогуливались по Рингу (эти прогулки были «засчитаны» Эйтингону как первый в истории «учебный анализ»), беседовали о тех фрейдовских идеях, которые тот не решался сделать публичными. В берлинском доме Эйтингонов для Фрейда и членов его семьи были выстроены специальные апартаменты (чаще ими, правда, пользовался не сам Фрейд, а его дочь Анна).
Эйтингон был для Фрейда идеальным собеседником; в отличие от Ранка и Ференци, двух других фрейдовских конфидентов и компаньонов по прогулкам, он абсолютно боготворил своего Учителя и принимал, не споря, любые его идеи. А с другой стороны Макс Эйтингон, как и Фрейд, в медицину пришел из философии, проучившись несколько лет на философских факультетах Гейдельберга и Марбурга (в последнем он целый год слушал лекции и проходил семинары у самого Германа Когена, основателя марбургской школы неокантианства), и потому без труда понимал природу и смысл фрейдовского философствования как попытки описания БСЗ-го как внеопытного Абсолюта на пересечении линий неокантианства, прагматизма, постницшеанских концепций «философии жизни» и постбрентановских концепций интенциальности. Больше, пожалуй, во фрейдовском окружении не было никого столь подходящего для обсуждения подобного рода мыслей и гипотез.
В окружении же самого Макса Эйтингона было много философски одаренных людей, чаще всего – как и он сам – выходцев из России, среди которых особо выделялся Лев Шестов (1866-1938), с которым Эйтингон часто встречался: как у себя в Берлине, так и в Париже, где Шестов проживал в эмиграции.
В одном из своих писем начала 20-х годов Шестов пишет: «Часто вижусь с Эйтингоном. Познакомился с его женой, очень милые люди. Дал мне читать статью Фрейда – много интересного и значительного. Я сказал Эйт<ингону>, что жаль, что Фрейд стал врачом – не философом, ибо, если бы у него не было специальных задач, связанных с медициной, его смелость и наблюдательность могли бы привести к очень интересным открытиям. А он мне сказал, что если бы Фрейд знал меня, он пожалел бы, что я – не врач. Но, я думаю, что я ближе к истине. Правда, я читал только те статьи Фрейда, которые к медицине не относятся, ибо в медицине мало мог бы разобраться. И с Эйтинг<оном> мы больше беседуем об самых общих вопросах психоанализа – и Oedipus-Komplexus в наших разговорах уходит на последний план…».

В 1929 году Шестов публикует книгу «На весах Иова. Странствия по душам» и по просьбе Эйтингона посылает экземпляр Фрейду. Эта книга как нельзя лучше подходила для подобного подарка, ведь в ней поднимались самые главные вопросы философствования об Абсолюте (Боге, БСЗ-ом, и пр.): как может человека «препираться» с Богом и стоит ли ему делать это вообще? каковы границы человеческой свободы, если она вообще существует? как освободиться от власти «общеобязательных (априорных) суждений», которые заслоняют от нас Истину? возможно ли вообще получить ответы на такие вопросы?
К тому же в этой книге впервые, насколько я могу судить, подвергнута разбору феноменология Гуссерля, бывшего, как и Фрейд, учеником и последователем Франца Брентано. Т.е. показано направление тех исследований, которые и Фрейда могли бы привести к «очень интересным открытиям», если бы он не погряз в решении «специальных задач, связанных с медициной».

В июне того же 1929 года Шестов пишет Эйтингону с определенным недоумением о фрейдовской реакции на получение книги: «На днях получил два письма: от Гуссерля и от Фрейда. От Гуссерля обстоятельное и очень любопытное: я Вам покажу, когда будете в Париже. А от Фрейда только официальная (не его рукой написанная) открытка, подтверждающая получение книги и выражающая благодарность. Любопытно, станет ли он читать эту книгу…».
Книгу Фрейд прочитал, но вот что он написал Эйтингону о своей реакции на прочитанное: «Я прочитал эту книгу не отрываясь, но так и не смог понять позицию автора… Скорее всего Вы не можете себе даже вообразить, насколько чуждыми кажутся мне все эти философские повороты мысли. Единственное чувство удовлетворения, которое они мне дают, заключается в понимании того, что я не принимаю участия в столь жалкой потере интеллектуальных сил. Философы, без сомнения, считают, что такими исследованиями они способствуют развитию человеческой мысли, но каждый раз за ними скрывается какая-либо психологическая или даже психопатологическая проблема».
Отмечу тут, что подобного рода полемический прием (вообще-то запретный в психоанализе), когда оппонента отбрасывают в сферу психопатологии клеймят диагнозом, Фрейд применял только по отношению к самым опасным своим врагам, которые до того были близкими друзьями (так было с Юнгом, Адлером, Ранком и прочими «падшими ангелами» психоанализа. Как в этот ряд попали философы, причем не персонально, а всем скопом?

У меня есть две взаимосвязанных версии этой фрейдовской странности, этой его постоянной борьбы между тайной философофилией и манифестируемой философофобией.
Прежде всего напомню, что, как мы знаем из переписки Фрейда с его гимназическим приятелем Зильберштейном, изначально в философию будущий основоположник психоанализа входил под влиянием идей Гете и Фейербаха (последнее влияние он пронес через всю жизнь, чуть ли не ежедневно открывая потертый томик «Фауста», чтобы посмотреть – а что Старина думал и писал по тому или иному поводу). Любимая же фрейдовская цитата из «Фауста», которую он сделал своим девизом и которой он завершает свой трактат «Тотем и табу», звучит так: «В начале было Дело». Именно к этой универсальной мудрости приходит доктор Фауст, размышляя о том, как можно понять начальную фразу Евангелия от Иоанна – «В начале было Слово». В этом же направлении мыслил и Фейербах, особенно – в серии трактатов о критике спекулятивной метафизики и задачах «реформе философии» (1939-1842). В работе «Основные положения философии будущего» Фейербах даже сформулировал свой «категорический императив», ставший для Фрейда руководством к действию: «Отсюда вытекает следующий категорический императив: не стремись быть философом вразрез с человеком, будь только мыслящим человеком; рассуждай не как мыслитель, то есть опираясь на вырванную из полноты реального человеческого существа способность, по существу изолированную; рассуждай, как живое, реальное существо, … мысли в бытии, в мире, как его член, а не в пустоте абстракции…; тогда ты можешь рассчитывать на то, что твои мысли составят единство бытия и мышления».
В своих «Тезисах о Фейербахе» Карл Маркс, так же как и Фрейд интеллектуально сформировавшийся на фейербаховской критике спекулятивной метафизики (поэтому так естественны и так продуктивны любые формы фрейдомарксистского синтеза), следующим образом сформулировал главный завет Фейербах: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».
Фрейд всецело разделял этот критический пафос Фейербаха и его ориентацию на «практическое философствование» как основу социокультурных преобразований (в психоанализе – «терапии культурных сообществ»). Правда, в отличие от марксизма, «фрейдизм» как идеология социокультурного реформаторства (активно развиваемая и реализуемая, кстати, в 20-е годы в Советской России) опирается не на политэкономию и идеологию революционной борьбы, а на глубинную психологию (за это особое спасибо Францу Брентано, обосновавшему статус психологии как сферы практического развертывания «практического философствования») и идеологию реформаторского сотрудничества с власть имущими. Но это уже детали, а в целом для Фрейда, как и для Маркса, действие и порожденное именно действием изменение были важнее любых словесных игр, к разряду которых они как раз и причисляли всю тогдашнюю (и классическую, и постметафизическую) философию, а также – всю тогдашнюю спекулятивно-абстрактную, основанную не на практике, а на иллюзиях и фантазиях, идеологию. С рецидивами последней, принимающей все более и более радикальные и деструктивные формы, мы и сегодня сталкиваемся чаще, чем хотелось бы, так что ее традиционная психоаналитическая критика более, чем актуальна.
Отсюда проистекают все фрейдовские критические нападки на институциализированных (профессиональных) философов, которые, по его убеждению, не имея прикладных форм апробации своих гипотез, занимаются лишь «играми разума». Придавая же этим играм научную значимость такие философы как раз и демонстрируют ту самую архаическую веру в магию слов и всемогущество мысли, которую Фрейд классифицировал как психотический симптомокомплекс. Бывало, правда, что он находил философов, абсолютно конгениальных себе по идеям и методологии; таковыми, в частности, для него были Теодор Липпс и Ипполит Тэн (с первым он настолько духовно сроднился, что в письмах часто употреблял формулу «мы с Липпсом», а по модели, предложенной вторым в качестве алгоритма «практического философствования», выстроил свою метапсихологию). В таком случае Фрейд активно заимствовал чужие идеи (особенно это заметно в случае работы Липпса 1896 года «Понятие бессознательного в психологии»), трансформируя их при этом в отсутствующие в оригинале исследовательские программы и реформаторские социокультурные проекты (типа антисионистского проекта «Моисей-египтянин»). Делая это, он много писал о таких заимствованиях в письмах (особенно – Флиссу, Юнгу, Ференци и Эйтингону), но никогда не признавался в этом публично, чтобы не быть заподозренным в том, что он «тоже из этих – из философов».
Открыв присланную ему книгу Льва Шестова, Фрейд несомненно согласился с обоими ее эпиграфами: и из Книги Иова – «Если бы взвешена была горесть моя, и вместе страдание мое на весы положили: то ныне было бы оно песка морей тяжелее», и из сочинения неоплатоника Плотина – «Великая и последняя борьба ждет человеческие души». В этот период – между «Будущим одной иллюзии» и «Неудовлетворенностью культурой» – его терзали такие же апокалиптические предчувствия. Но перейдя от эпиграфов к тексту и прочитав первый абзац, Фрейд обнаружил, что имеет дело с произведением традиционного философа, оторванного от реальности и увлеченно играющего словами и цитатами. В этом абзаце Шестов приводит известную притчу о мудром Фалесе, отце античной философии: «Вспоминается старое, всем известное, но всеми забытое предание. Умная фракиянка, которая видела, как искавший небесных тайн Фалес провалился в колодезь, искренне хохотала над старым чудаком: не может разглядеть, что у него под ногами, и воображает, что разглядит, что на небе…» (в российской литературной традиции эта притча более известна по басне Крылова «Огородник и философ», заканчивавшейся чеканной фразой «А филосо́ф – без огурцов!»).
Шестов естественным для себя образом встает на защиту Фалеса; ну а Фрейд изначально стоит на позиции «умной Фракеянки» и «трудяги Огородника». Он полагает, что тот, кто не смотрит под ноги, кто не умеет ориентироваться в нашем мире, тот ничего не найдет и в иных мирах…  Отсюда его резкость в оценке книги, которую он, тем не менее, прочел не отрываясь, за один присест. Фрейд обожал философствование, даже в таком его – традиционно метафизическом – виде. Но при этом активно отгораживался от него как от опасной болезни, полагая, что творцы философских систем, легко объясняющие все в этом мире, суть лишь хорошо социализированные психотики, выдающие свой более или менее систематизированный бред за истину. Даже там, писал он неоднократно (в частности – в «Очерке истории психоаналитического движения»), где эти странные люди открывали то, что он нашел в результате практической работы (чаще всего «психоаналитические идеи» находили в произведениях Шопенгауэра), это были всего лишь их интуитивные озарения, требующие тщательной проверки и обоснования.
И потому свою последнюю большую книгу, своего рода – завещание, опубликованное уже посмертно и названное им «Абрис психоанализа» («абрис» - это контурная схема, основанная на достоверных координатах нескольких точек, по которой можно прокладывать маршрут в неизведанное при отсутствии карты), он начинает с такой вот четкой и продуманной фразы, обозначающей отношения психоанализа и философии: «То, что стало основной предпосылкой психоанализа [речь тут идет о гипотезе существования «бессознательного психического»], является предметом обсуждения в сфере философского мышления, но правомерность ее подтверждается исключительно его собственными практическими результатами».


Это – первая версия. Вторая, пожалуй, не может быть так полно развернута в публичном пространстве, где не все читатели доброжелательны и снисходительны к первоистокам психоаналитичности. А мне не хочется затевать тут дискуссию, невольно обнажая наготу нашего психоаналитического Праотца.
Но я все же обозначу ее контуры (все тот же «абрис»). Феномен юношеской страсти к философствованию (хорошо знакомый и мне самому, уже в старших классах школы не расстававшемуся с синим томом асмусовской «Античной философии»; увы – соответствующий том Гомперца в советское время нам был недоступен) тоже ведь не случаен и весьма симптоматичен. И те диагнозы, которыми Фрейд так щедро осыпал философов, явным образом производны от его собственного самоанализа. Особенно в той его части, где он вскрывает причины и последствия своего разрыва с Флиссом.
Пожалуй, достаточно для пояснительного «абриса». Все, кто «в курсе», поняли, о чем я тут намекаю, а кто «не в курсе», но интересуется первоистоками психоанализа и психоаналитичности, меняйте курс и догоняйте… Такой знание нужно получать самостоятельно на входе в психоанализ черед идентификацию с Фрейдом. Другого входя сюда просто не существует…

P.S. Не могу не отметить в дополнение к сказанному, что и сама формулировка приведенных выше критических замечаний, родившихся у Фрейда по прочтению книги Шестова, весьма характерна. Он выражает удовлетворение по поводу того факта, что сам он не принимает участия «в столь жалкой потере интеллектуальных сил». Он и вправду рад этому, ведь все могло сложиться иначе и он, со своими юношескими философскими восторгами, не встреться на его пути книги Гете и Фейербаха, а потом – обучение у Брентано, мог бы стать системным метафизиком, каким-нибудь неокантианцем, читающим лекции в университете, играя словами и полагая, что тем самым способствует «развитию человеческой мысли». Тут ему просто повезло, хотя на нейрофизиологические иллюзии он потратил-таки годы жизни и, ознакомившись в 20-е годы с трудами И.П.Павлова, написал, что сожалеет о том, что не прочитал их ранее, поскольку это сэкономило бы ему не менее 5 лет, напрасно потраченных на бесперспективные исследования в лабораториях Брюкке и Мейнарта. Для него – бесперспективные, хотя некоторые исследователи отстаивают именно фрейдовский приоритет в открытии нейрона. Там и помимо нейрона было много чего интересного, но к исследованию природы психического все это никакого отношения не имело…
И потому в своем завещании, в «Абрисе психоанализа», он на первой же странице предупреждает своих последователей и о второй опасности, им грозящей, фактически воспроизводя метафору Сциллы и Харибды. Избежав искусов философии, следует уклониться и от прельщения нейронауками. Вот как звучит продолжение первого абзаца переданного им своим последователям «Абриса»: «О том, что мы называем своей Душой (Psyche), или – психической жизнью (Seelenleben), мы можем четко судить в двух сферах: во-первых, в представлениях о телесном органе и месте действия – мозге (нервной системе); а во-вторых, в представлениях об осознаваемых нами [психических] актах, которые даны нам непосредственно, и которые невозможно подвести под то или иное описание. Все, что расположено между этими сферами, нам неведомо; не существует связи между этими конечными пунктами нашего знания [о психике]. Но если бы эта связь и существовала, то в лучшем случае была бы зафиксирована точная локализация процессов сознания, что не привело бы к пониманию их природы».

P.P.S. Уже написал вроде все, что хотел, отправился в ФБ-ленту, чтобы разместить там ссылку и вывались все это на ваши головы, и вдруг навстречу мне – вот такая цитата из Бибихина, из его «Философии Своего»: ЛЮБОВЬ к бездне – это то расположение, склонность, филия, которая входит в имя «философия».
Пожалуй, эта фраза выражает все, что я тут понаписал… Разве что заглавными буквами я бы вслед за Фрейдом выделил тут не любовь, а БЕЗДНУ…
А вслед за словами российского философа поднялась картинка с цитатой из Бертрана Рассела (такая вот у меня лента, хотя бы раз какой-нибудь котик забрел…): «Science is what you know. Philosophy is what you dont know». Напрашивается дополнение: а психоанализ – это знание о том, что знать невозможно.

P.P.P.S. Этот текст озаглавлен «Фрейд и Шестов», но Шестову я слова тут не дал, если не считать одного его удивленного письма. Чествуя по этому поводу некоторую неловкость, привожу тут последние фразы из «Весов Иова». Да, сам я согласен с Фрейдом в том, что это просто магическая игра словами. Но как красиво автор играет, как великолепны все эти разводы на мыльных пузырях! И даже если колдовство этого Мага не произвело практически ничего, кроме возможности нашего любования этими узорами, разве это не повод для восхищения?
«Моя задача состояла в том, чтобы показать, что власти, на которую претендует разум, у него нет. Психологически возможно то, что логически бессмысленно. Истина приходит в жизнь, не предъявляя никому оправдательных документов. И отдельные живые люди, когда они, пробудившись от чар вековых a priori, обретают желанную свободу, идут за истиной не туда, куда ходил Спиноза узнавать, чему равна сумма углов в треугольнике. Истине не нужно никаких оснований — разве она сама себя не может нести! Последняя истина, то, чего ищет философия, что для живых людей является самым важным, — приходит «вдруг». Она сама не знает принуждения и никого ни к чему не принуждает. — "Тогда только можно поверить, что ты ее увидел, когда внезапно в душе засияет свет". К этому привела Плотина эллинская философия, в течение тысячи лет пытавшаяся покорить человеческий дух разуму и необходимости, и из-за этого он затеял свою великую и последнюю борьбу. Можно, конечно, отвернуться от Плотина, можно отказаться от последней борьбы, продолжать глядеть на мир и жизнь sub specie æternitatis и, чтоб избавиться от своевольных «вдруг», замкнуться в идеальном мире морального существования и никогда не выходить на простор бытия реального. Можно, преклонившись пред необходимостью и принудительной истиной, выдавать этику за онтологию. Но тогда нужно забыть не только о Плотине — нужно забыть о всем, что рассказал нам с таким необычайным подъемом о мудрости и специфическом релятивизме в своих замечательных сочинениях Гуссерль».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ФРЕЙДОВСКИЕ ФОТО ПО ЧЕТВЕРГАМ...



Захотелось сегодня мне в своем «Живом Журнале» и на привязанной к нему фейсбучной страничке основать новую традицию. Что я и делаю, как обычно с готовностью идя навстречу своим желаниям. В конце каждого месяца, по четвергам, и я при случае объясню – почему именно по четвергам, я буду выкладывать «фрейдовскую фотографию месяца», концентрированно выражающую те эмоциональные оттенки «психоаналитичности», которые я в этом месяце вытаскивал на свет, как причудливых глубоководных обитателей, и более или менее подробно описывал.
Фрейд, как это ни странно, оставил после себя многие и многое сотни фотографий. Большая часть из них, хранящаяся в архиве библиотеки Конгресса США, до сих пор засекречена (!), но те несколько сотен из них, что были оставлены Анной в лондонском семейном архиве, ныне отсканированы и выставлены для публичного ознакомления Лондонским музеем семейства Фрейдов (там все же в равной степени живет память и о Зигмунде Фрейде, и об Анне Фрейд). В коллекции Музея есть множество снимков, которые явным образом требуют исследования и дарят своим исследователям крупицы, а порою и немалые куски, неожиданно нового знания о психоанализе. Они настолько информативны, что Майкл Молнар, научный директор этого Музея, даже целую книгу написал – «Looking through Freud’s Photos» (2014, 209 р.), подробно прокомментировав всего лишь десять из них.
В рамках той позиции, которую я постоянно уговариваю вас тут принять и удерживать по отношению к фрейдовскому наследию: идти от грибов к грибнице, от слов – к выражаемым ими мыслеобразам, а от них – к символизируемым ими переживаниям, фрейдовские фотографии даже более ценны, чем фрейдовские тексты, как бы ни странно это звучало. В них как правило запечатлено именно переживание: наивная восторженность, умиротворенное принятие (это, правда, с ним бывало только при общении с собаками), терпеливое презрение, сдерживаемая ярость, заинтересованная надежда, скрытая боль, уязвленная гордыня, насмешка, скрываемая под улыбкой, и истинная полуулыбка как максимально возможное для него выражение радости (а это – только при общении с детьми). И еще много, многое и многое…

Фрейд в этом плане уникален, его нескрываемый нарциссизм публичен, не скрыт под маской. Если уж его тексты находятся на грани публичной эксгибиции, то его самопрезентация явным образом переходит эту грань. Глядя на фотографии Фрейда, и уж тем более – просматривая немногие сохранившиеся кинопленки, его запечатлевшие, мы всегда можем не просто понять его отношение к происходящему и окружающим, но даже реконструировать тот внутренний монолог, которым он это отношение сопровождает.   Эмоции Фрейда не реактивны, а точнее – они реактивы исключительно интрапсихически. Часто применяя по отношению к БСЗ метафору спрута, одержимого влечениями и протягивающего через нас свои щупальца для их удовлетворения, он научился на каждое из подобного рода щупалец, обнаруженных в себе, одевать соответствующую эмоцию, т.е. подключать телесно-ориентированную форму персональной психзащиты. В этом плане он напоминает актера античного театра, надевающего специфическую «личину» для создания эмоционального фона тому, что он говорит и делает.
Размышляя над этой фрейдовской особенностью, над этой странной моделью его самопрезентации – его обыкновением глядеться в мир как в Зеркало и отражаться в этом Зеркале в определенной роли, воплощающей определенный комплекс эмоций, я пришел к выводу, что речь тут идет не о намеренной игре, а о неодолимой психической особенности, несущей в себе отпечатки младенческого травматизма. Именно поэтому Фрейд был так стеснителен в молодости, предпочитая переписку с гимназическими друзьями личному с ними общению; именно поэтому в свой доаналитический период (до 40-летнего возраста) он мог общаться с особо важными для себя людьми (включая сюда и свидания с невестой) и выступать публично только при условии предварительного принятия дозы кокаина; именно поэтому, создавая психоанализ, он спрятался от пациентов за изголовьем кушетки и откровенно пояснял такую диспозицию тем, что ему не нравится, когда люди видят его лицо.
Да и вправду: какая тут может быть стратегия нейтральности и фрустрационного отзеркаливания, если у тебя и психика, и лицо Протея!
Но зато именно такой и только такой человек смог создать психоанализ и в пассивном и в активно запросе на нечто подобное. Т.е. и как комфортную для себя релаксационную процедуру спонтанной эксгибиции, одновременно и публичной, и интимной; и как методику использования своей эмоциональной нестабильности в присутствии другого человека  как инструмента для понимания (интепретации) и целевого вмешательства.

Подробнее об этом мы еще не раз будем иметь поводы поговорить, обсуждая фрейдовские фотографии.
Начинаю же я эту серию со снимка, в максимальной степени выражающего ответ на вопрос: «А как реально выглядит психоаналитик, когда мы его не видим?». Это фото одно из немногих, где Фрейд не демонстрирует свои эмоции, а спонтанно их выражает. Выражает, на минутку отвернувшись от того «Мира Матерей», в котором вырос и прожил всю свою жизнь. Которому преданно служит и из рук которого принял мучения и Смерть…
Выражает, демонстрируя весь спектр базовых аффектов «психоаналитичности»: творящую этот мир ВИНУ и реактивно порождаемые ею СТРАХ, НАДЕЖДУ и ЗЛОБУ…
Вы спросите: а где же тут надежда со страхом? Да вот же они: надежда на то, что от этого Мира Матерей можно просто отвернуться; и страх того, что этот Мир вдруг и вправду исчезнет, если повернуться к нему спиной.
Ведь никакого другого мира у него нет, не было и уже не будет...


Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

«НО ПРИМЧАЛИСЬ САНИТАРЫ И ЗАФИКСИРОВАЛИ НАС…». САМОРЕАЛИЗУЮЩИЕСЯ ПРОРОЧЕСТВА ВЛАДИМИРА ВЫСОЦКОГО



Я уже писал относительно недавно в своей ленте в Фейсбуке о той модели дисциплинаризации на базе властных ресурсов Клиники, опирающихся на педалирование угрозы болезни/смерти и механизмы «принуждения к здоровью», о которой по отношению к тому будущему, в которое мы с вами ныне вступаем, пророчествовал в 70-е годы Мишель Фуко.
И которую он назвал «биовластью».
Вот ссылка на эту публикацию, если кто-то ее еще не читал (там можно найти и книгу Фуко, где он об этом размышляет) - https://www.facebook.com/vladimir.medvedev.581/posts/3629849507067337

Но в 70-е пророчествовали о подобного рода будущем, для нас как-то неожиданно быстро становящемся настоящим, не только философы, но и поэты.
И мы до сих пор помним наизусть одно из таких пророчеств:
«Но примчались санитары
И зафиксировали нас.
Тех, кто был особо боек,
Прикрутили к спинкам коек…»
Согласитесь, точнее о том, что сегодня происходит в сфере властвующего контроля, и не скажешь.
После же того, как (по его собственному желанию и по настойчивому требованию всех его сторонников) госпитализировали и Алексея Навального, уже почти официально именуемого «Пациентом», все сомнения исчезли – тяжкое бремя Тюрьмы, как оплота социальности, окончательно сменилось тяжким бременем Клиники. И отнюдь не только в России – повсеместно…
Во всему миру пустеют ныне тюрьмы, их обитателей отпускают домой (рекордсмен тут Кипр – там отпустили 23% заключенных) и помещают в карантинную «самоизоляцию» вместе со всеми. И это не удивительно – ведь подлинными антисоциальными элементами, т.е. преступниками, подлежащими выявлению, принудительной изоляции и исправлению, становятся сегодня нарушители «режима принуждения к здоровью», т.е. желающие болеть и лечиться самостоятельно: не по «предписаниям» здравоохранительной системы, не по «протоколу» (!), а индивидуально, по своему желанию  выбирая при этом себе врача и лекарства.
На властвующем Олимпе появились новые силовые ведомства по «принуждению к здоровью»; в России это – Роспотреднадзор, возглавляющие который дамы в алых генеральских мундирах решают теперь – что нам можно в этой жизни, а чего нельзя, не оглядываясь при этом даже на Конституцию. Их идеи по методам управления нами: тотальная слежка, принудительная «самоизоляция», закрытие границ страны, и т.д. – вплоть до прогулок по графику отдельными домами под контролем полиции, еще недавно показались бы нам безумным бредом фантаста. Ныне это безумие становится реальностью и не может не вызывать естественного сопротивления.
Лидерами же такого сопротивления в этих условиях могут стать только «параноики», которые видят за всей этой ожесточенной заботой о здоровье населения, внезапно ставшем не правом, а обязанностью граждан, «злые происки врагов».
Продолжу цитату; хотя что тут цитировать – мы это все наизусть помним:
«Бился в пене параноик,
Как ведьмак на шабаше:
«Развяжите полотенцы,
Иноверы, изуверцы, —
Нам бермуторно на сердце
И бермудно на душе!»

Параноик, как уверял нас Фрейд, всегда прав, но в особом понимании этой «правды». Он реагирует на те смыслы происходящего, которые не просто не очевидны, но которые культурально вытеснены из сознания всех остальных людей, как раз именно поэтому полагаемых условно «нормальными». Параноик реагирует на «подлинно реальное» там, где все живут в мире иллюзий. Он ошибается только в одном: вокруг него не «иноверы», это он сам  – «иновер», поскольку верит в иное, причем его вера крамольна и разрушительна. Именно потому его место – в психушке.
Понимая это, я имею обыкновение умерять революционный пафос тех немногих, правда, коллег, которые понимают и принимают идеи Фрейда о том, что миссия психоанализа не ограничивается терапией, являющейся ее исследовательским приложением, а состоит в критическом анализе тех принудительно внедряемых в психику людей мифов и массовых иллюзий, от которых производны все беды и напасти, переживаемые людьми и коллективно, и персонально. Но подобного рода критика настолько опасна для любой системы дисциплинарного принуждения, что мы должны еще радоваться тому, что в сфере психопатологии нас приютили (хотя и со «скрипом») как коллег-психотерапевтов, а не как пациентов. А одного из наших античных коллег, по сообщению Аристофана практиковавшего анализ глубин психики своих клиентов на кушетке, за подобного рода критику даже к смерти приговорили (а приговор ему звучал так: «За совращение молодежи»; и это был явно не тост).

Именно такие вот параноики в переходные эпохи, типа нашей, когда вся система государственности как легального насилия перестраивается с одного дисциплинарного пресса на другой, становятся «властителями дум», а порою и политическими вождями, организующими вокруг себя протестную массу, одержимую сопротивлением новому типу насилия.
Без этого же сопротивления насилие, не встречая отпора, способно быстро дойти до предела своей экспансии, превращаясь из побочного элемента работы дисциплинарного регулятора в основу нового типа социальности. Помните, как недавно нас всех поразил, но уже не удивил, провокативный YouTube-ролик, где один актер, одетый охранником, лупил дубинкой другого за то, что тот был без маски. И где многочисленные прохожие, не догадывавшиеся о постановочном характере этого избиения, быстро надевали маски, ритуалом подчинения бессмысленному требованию демонстрируя абсолютную лояльность «биовласти» и беспрекословного принятие ее права на уже не защитное, а превентивное насилие.

Но таких лидеров защитного сопротивления мы в России пока что не наблюдаем, опять-таки – прямо как в песне Высоцкого:
«Мы не сделали скандала —
Нам вождя недоставало:
Настоящих буйных мало —
Вот и нету вожаков…»

Но кем он должен быть в этой ситуации – «настоящий и буйный» лидер столь необходимого в данной ситуации сопротивления чрезмерной экспансии «биовласти» и чрезмерной репрессивности принуждения к здоровью», которое внезапно стало чуть ли не долгом перед государством? Какую роль он должен играть, какой имидж символически олицетворять для того, чтобы мы его узнали и сделали символом такого сопротивления?
Это уже явно не традиционный «Либерал»; по ряду причин, которые, возможно, мы обсудим в другой раз, ни один из российских «либералов» не восстал против «здравоохранительного путча»; скорее напротив – все они продемонстрировали образчики лояльности к новой системе дисциплинаризации, беспрекословно принимая к исполнению все без исключения предписания по «бегству от свободы» и не протестуя против базовой идеи «биовласти»: свобода смертельно опасна для здоровья.
Явным образом тут не годится и роль «Пациента», на отыгрывании которой сегодня уже необратимо закрепился Алексей Навальный, межпозвоночные грыжи и ОРЗ которого сегодня подняты на знамя борьбы. За что? За его освобождение, т.е. за его выписку из лагерной больнички и перевод его в ту «Больницу», где все мы ныне внезапно оказались и где всех нас успешно «лечат». Да, нас всем было интересно, когда он, тайком заглядывая в кабинеты «главврача» и «фельдшеров», а также – в коммерческие ВИП-палаты, рассказывал нам о том, что там творится и как они разительным образом отличаются от палат обычных «пациентов». Но это не повод для массового сопротивления, тем более – в России… Мы тут «кой в чем поднаторели» и можем уклоняться от чрезмерно репрессивного «лечения»: «А медикаментов груды мы — в унитаз, кто не дурак…»; но требовать, чтобы «главврач» и «фельдшера» обитали в обычных палатах и питались из бачка со всеми пациентами – такое нам и в голову не придет.
Так что «борьба» Навального и его команды – это не протест против «биовласти» как таковой, не стремление ее ограничить. Это всего лишь желание привилегированного пациента «лечиться» (во всех смыслах этого слова) отдельно от основной массы «терпил». Не более того. Но и не менее того: такая борьба также нужна, ведь любое дисциплинарное пространство, набирая потенциал властного ресурса, выстраивается в итоге по модели пирамиды (на вершине которой стоит «главврач», а в основании – масса «простых пациентов по медстраховке и без льгот»), формируя новую элиту и новые принципы социального расслоения, т.е. градации статусности пациентов. Как в правоохранительной системе мы видели разницу между, скажем, переполненными камерами обычных учреждений предварительного заключения и терпимыми условиями в специзоляторах (не говоря уже о домашнем аресте для особо избранных), так и в здравоохранительной системе «биовласти» формируются уровни все более и более элитарного «лечения»: от коммерческих палат с индивидуально ориентированным лечением, но все же «по протоколу», до перелетов на специально оборудованных лайнерах в лучшие клиники мира, с реабилитацией в Альпах плавно переходящей в отдых на Канарах.
Но эта сортировка пациентов по рангу их элитарности, которая сегодня активно идет по всему миру и в итоге породит новый расклад элит, не является  тем процессом, который способен породить и предъявить массе «настоящего и буйного» лидера сопротивления экспансии «биовласти», сопротивления, без наличия которого, повторяю, эта машина «принуждения к здоровью» легко может потерять исходные ориентиры и трансформироваться просто в машину принуждения. Как некогда российская пенитенциарная система, и без того диковатая, переродилась в сталинский ГУЛАГ.
Итак, где же нам искать этого отсутствующего пока что «вожака»?
Высоцкий и тут дает ценный совет, выдвигая на выбор три образа «настоящих буйных» параноиков, органичных именно для нашей культуры и нашей ментальности:


  1. «Алкоголик, матерщинник и крамольник»;

  2. «Механик», матрос с утонувшего корабля;

  3. «Дантист-надомник» с номерочком на ноге.


Причем это не просто «совет» в режиме «послания потомкам», не просто скрытое содержание куплетов культовой песенки (скорее даже – песенной баллады) как своего рода «кукиш в кармане», полном обидных для власти намеков и обличительных метафор. Благодаря запредельному уровню своей культовости поэтические тексты Высоцкого структурировали психику его современников, став самореализующимися пророчествами. Они не просто постоянно звучали в наших душах, они определяли и логику нашего массового поведения. И во многом определяют ее и доныне (по крайней мере в пространстве психического мира нашего нынешнего «главврача» Высоцкий звучит постоянно, создавая фон для принятия решений по нашему «лечению»; иначе с чего это ему так упорно обзывать Навального «пациентом»?).

Так что после смерти Высоцкого мы его оживили в себе и жили по сюжетам его песен.
Первого его персонажа – «алкоголика, матерщинника и крамольника» – мы отыскали, сделали лидером массового протеста и вынесли на вершину власти еще на пороге 90-х годов. В качестве «главврача» он, пряча за спиною «штепсель» искалеченной руки и «выпивая на троих» любую проблему, совершенно распустил «фельдшеров», разрешив им порвать не только «провода», связывающие нас со смыслами происходящего, но и всю систему функционирования нашей «безумной больницы». Но многие до сих пор вспоминают его с остаточной симпатией, поскольку он никого не «лечил», полагая охрану здоровья личным делом людей и предоставляя тем из них, кто умудрялся самостоятельно выживать, полную свободу распоряжаться этими своими жизнями.
Разочаровавшись в «крамолах» буйного «Алкоголика», мы полюбили тихого и не склонного к вредным привычкам «Механика» с корабля СССР, который безвозвратно сгинул в зоне катастрофической турбулентности, истратив всё идеологическое топливо и распавшись на куски. Именно он руководит нашей «безумной больницей» в настоящее время. Его методы управления традиционны и в нынешней ситуации явным образом не перспективны (скорее – ретроспективны). Он специалист по механизмам властвования, которые даже не сломались, а просто исчезли, сгинули – «как в Бермудах навсегда»; его в свое время научили чинить их и управлять ими, но эти умения фиктивны в нынешней ситуации и потому его состояние очень нестабильно: «он то плакал, то смеялся, то щетинился как ёж – он над нами издевался…». Высоцкий нашел очень точную метафору для такого персонажа своей пророческой песни – тот находится в «стеклянной призме», не удивлюсь, если – с зеркальными внутренними поверхностями. И все же этот «Механик» в роли главврача навел в нашей больнице относительный порядок и усмирил зарвавшихся «фельдшеров», хотя и завел, как многим кажется, слишком уж много ВИП-палат для своих друзей и добрых знакомых.
И выходит, что на роль главного протестанта, а в перспективе – возможно и на избираемую (в том числе и пациентами – такая уж у нас «безумная больница») должность «главврача», у нас остается персонаж, модельно описанный Высоцким в образе некоего «Рудика». Он – явный иноагент, постоянно слушающий «вражеские голоса» и просвещающий прочих обитателей «безумной больницы» по поводу того, что происходит «на самом деле» и в их палате, и в больнице, и в мире в целом. В какой-то части своего образа этот «Рудик» напоминает Алексея Навального: по крайней мере он тоже в нашу «безумную больницу» попал из Германии «в волнении жутком и с номерочком на ноге». Напоминает Навального и способ общения «Рудика» с прочими пациентами больницы: «Он прибежал, взволнован крайне, и сообщеньем нас потряс…»; причем сообщения эти касаются именно «Механика» и обстоятельств формирования и проявления его психического расстройства.
Но есть и отличие, причем – принципиальное. «Рудик», в отличие от Алексея Навального, не просто пациент среди прочих пациентов, страдающий многочисленными хворями и добивающийся качественного лечения. И даже не статусный Пациент с большой буквы, здоровье которого волнует тысячи людей и которого публично унизили, резко опустив уровень его лечения с элитной берлинской клиники до обычного лагерного здравпункта…
«Рудик» - врач, но врач-надомник, намеренно покинувший пределы здравоохранительной системы, отказавшийся работать по «протоколам», шить (а на практике – подклеивать) дела на пациентов и служить винтиком в машине «биовласти». Он просто лечит людей, а не властвует над ними; лечит в частном порядке, не требуя от них ничего, кроме денег, причем лечит им зубы, т.е. помогает легко, без боли и стыда, кусаться и смеяться. Помогает быть хотя бы немного более свободными… В нем, кстати, явно есть нечто от психоаналитического психотерапевта, работающего в режиме частной практики.

Высоцкий был и до сих пор остается гениальным выразителем всех особенностей нашего отечественного коллективного психотипа, который был им понят, описан и отыгран (воспет). А в итоге в значительной мере и сформирован: под рефрен его песен вошло в жизнь и сформировалось целое поколение, а то и пара поколений. Кстати той песне, одной из последних в его творчестве, которую мы сейчас с вами «переслушиваем» по памяти, исполняется в этом году аж 44 года, а она все еще живет в нас, проясняя смыслы происходящего с нами сейчас и «подсвечивая» нам путь в будущее.
В том числе проясняя и смыслы того сегодняшнего кризиса, по итогам которого оболочка нашей обыденности (с таким трудом восстановленная из тез клочков, на которые она была порвана на пороге 90-х) снова разорвалась, а точнее – сорвана с нас, как одеяло со спящего, а нам «осталось уколоться, и упасть на дно колодца, и там пропасть, на дне колодца, как в Бермудах, навсегда…».
Так что же с нами такое случилось? Что предвидел здесь Высоцкий, чему ужасался и о чем предупреждал в этой песне, выученной нами наизусть и полностью реализованной, претворенной нами в реальность?
Критика «биовласти» («главврача» с армией «фельдшеров» и «санитаров») тут не является главной темой, она производна от диагноза, который он ставит всем нам без исключения: «все уже с ума свихнулись, даже кто безумен был…».
Со всеми нами произошло нечто внешне незаметное, как бы обыденное, но одновременно и абсолютно невероятное (напоминаю, что вся песня – это коллективное письмо пациентов психбольницы в телепередачу «Очевидное – невероятное», которую многие годы вел Сергей Капица): мы все вместе снова попали в зону «Бермудского треугольника» и пропали в ней, выпали из привычной для себя реальности с ее «реакторами и лунными тракторами» и очутились в новом, непонятном и опасном мире, «где собаки лают и руины говорят»… И все, в чем мы «уже поднаторели», что считали своей жизнью, теперь потеряло смысл: «Это жизнь! И вдруг — Бермуды! Вот те раз! Нельзя же так!..».
И речь тут идет не о распаде СССР, который пророчит Высоцкий в этой песне судя по упоминанию Черчилля и ссылке на 1918 год, когда под давлением США и Великобритании была искусственным образом расчленена Австро-Венгрия, а Советская Россия стала объектом коллективной иностранной интервенции с той же целью.
Нет, тут всё гораздо глубже и одновременно – гораздо современнее…  Тут речь идет о лиминальном (пограничном) типе ментальности, о людях, которых отключили от привычного им эфира, от системы смыслообразующих и ценностных иллюзий, поддерживающей их в устойчивом трансовом состоянии. Фактически – разбудили от коллективного сна…. Разбудили, и на время, пока формируется новая модель массовой иллюзии, заставили жить в реальности, но не в придуманной, а в настоящей.

Я остановлюсь, пожалуй, здесь в своем поначалу вроде бы «шутейном» разборе знаменитой песни Владимира Высоцкого, который постепенно подвел нас к границам Тайны и Тьмы. И к переживанию изумления, обиды и фонового ужаса, подобного тому, что переживал Шурик в культовом фильме Гайдая, который отправился на свадьбу, а попал в психушку.

В этой песне есть еще много важного и интересного, но я предоставляю Вам полакомиться всем этим уже самостоятельно. И рассказать о своем послевкусии от этой интеллектуальной трапезы в своих комментах.

В заключении добавлю только, что только в одном, как мне видится, Владимир Семенович все же ошибся в своих пророчествах: в «Спортлото» нам уже писать смысла не имеет. В эпоху «биовласти» спорт перестает быть идеалом здоровья, становясь полем соревнования лекарств, принимаемых «мнимыми больными». И судя по наметившейся уже тенденции олимпийское движение в обозримой перспективе будет окончательно растворено в паралимпийском.

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗ КАКОГО СОРА: ФРАГМЕНТЫ ПЕРЕВОДА ОПИСАНИЯ НЕУДАЧНОГО ТРЕНИНГОВОГО АНАЛИЗА С ФРЕЙДОМ



Джозеф Уортис (Joseph Wortis)
«Фрагменты моего анализа с Фрейдом» (1954)

Джозеф Уортис - психиатр из Нью-Йорка. Родился в 1906 году в семье евреев – эмигрантов из России. В 1927 году закончил медицинский колледж в Йеле, затем обучался медицине в Вене, Мюнхене, Лондоне и Париже. В конце 1934-го и начале 1935-го года, будучи стипендиатом известного британского психолога и сексолога Хэвлока Эллиса (1959-1937), провел 4 месяца в Вене, где прошел с Зигмундом Фрейдом краткий дидактический анализ. Позднее он описал этот свой опыт в книге «Фрагменты анализа с Фрейдом» (Нью-Йорк, 1954), из которой и взяты публикуемые ниже (но не комментируемые, хочу предоставить читателям это удовольствие) отрывки, показавшиеся мне особо поучительными. Хотя вся эта большая книга достойна цитирования. Фрейд даже не подозревал о том, что вопреки правилам анализа скептически настроенный к возможностям психоаналитической процедуры доктор Уортис во всех подробностях записывал все, что происходило на анализе, отправляя отчеты своему «патрону» Хевлоку Эллису. И обсуждал с ним письменно каждую сессию (эта их переписка тоже вошла в книгу). Причем обсуждая одновременно и как участник и как посторонний наблюдатель. Последняя роль особо удалась Уортису в силу уникальности ситуации: он проходил свой "тренинговый анализ", не только не веря в психоаналитические мифы, но и не собираясь быть психоаналитиком. Практически выступая в роли лазутчика, выведывающего тайны психоаналитической процедуры, закрытые для посторонних. Эллис, интересовавшийся психоанализом, просто нанял этого молодого человека, чтобы узнать - а что же реально происходит за закрытыми дверьми психоаналитических кабинетов.
Фрейд был удивительным образом откровенным с Уортисом, хотя и раскусил его миссию. В своей книге доктор Уортис процитировал слова Фрейда о нем: «Он ничему не научился у меня, и я отказываюсь от всякой ответственности за его врачебную практику».
Психоаналитиком Джозеф Уортис, впрочем, так и не стал, специализируясь как психиатр в области инсулиновой шоковой терапии шизофрении, методикам которой тогда же, в 1935 году, обучился в Вене у их изобретателя Манфреда Закеля. Он и на анализ все время опаздывал, отправляясь на встречи с Фрейдом с лекций в венском Неврологическом институте. И возмущался, когда Фрейд полагал это проявлением сопротивления. Хотя зря возмущался – сегодня мы уже точно знаем, что стремление совместить психоанализ с достижениями нейронауки является ни чем иным как масовым сопротивление анализу (зачастую в среде самих психоаналитиков, приходящих в анализ как Уортис – рационально и прагматично, просто как в профессию особым образом работающего терапевта). Впрочем, в своих беседах, зафиксированных в данной книге, они эту тему часто обсуждали. Быстро поняв, что имеет дело с Посторонним, но не желая отказываться от фантастической по тем временам оплаты (Эллис выделил своему стипендиату 1600 долларов за 4-месячный учебный анализ, а, скажем, 40 долларов в год (!) в Вене получал опытный инженер), Фрейд превратил эти встречи в своего рода диспут, где проговаривал самые разные темы, включая политические вопросы. Как обычно в своей практике он использовал неудачный случай для исследования; в данном случае – для тестирования своих идей в общении с реальным, а не им самим придуманным (как в книге о «мирском анализе» 1926 года) Посторонним.

А вот и отрывки из книги, написанной в виде ежедневника:

09 октября 1934 года
Прежде чем начать Фрейд сделал предварительное заявление: для анализа требуется час в день, пять дней в неделю, и он начинается с четырнадцатидневного испытательного периода, в течение которого и врач, и пациент решают, хотят ли они продолжать. После этого предполагается, что анализ будет продолжен, хотя в действительности нет ничего обязательного.
«Для меня ученик в десять раз предпочтительнее невротика», - заключил он введение пренебрежительным жестом и тихим смехом. Затем он встал и протянул мне руку, которую странным образом сгибал в запястье; была то хирургическая контрактура или просто манерность, я так и не понял.
Я был направлен на кушетку. Фрейд разместился позади меня и начал небольшую лекцию о последующей процедуре, говоря в истинно профессорском стиле, раздельно и ясно, а я лишь вставлял периодически «Ja… Ja…». Наши разговоры с самого начала и до конца наших встреч шли на немецком языке.
Фрейд рассказал мне о важности своего расположения за изголовьем кушетки, необходимого чтобы обеспечить пациенту расслабление и свободу от ограничений. «Кроме того, - добавил он, - мне не нравится, когда люди смотрят мне в глаза». Затем он перешел к фундаментальному условию анализа: абсолютной честности. Я должен проговаривать буквально все, что приходит в голову: важное, неважное, болезненное, неуместное, абсурдное или оскорбительное. Он же со своей стороны гарантировал абсолютную конфиденциальность, независимо от того, какую свою тайну я раскрою: убийство, кражу, предательство или тому подобное.
Однако аналитику разрешается использовать материал, который он таким образом собирает, для научных целей, но в таких случаях он должен скрывать или замаскировать все, что могло бы раскрыть личность пациента. Предполагается, что аналитик ответит перед своей совестью относительно того, как использовать свои знания. «В подобного рода отношениях, - добавил он, - мы исходим из предположения, что каждый человек честен, пока не будет доказано обратное»…
Фрейд с самого начала заявил, что психоанализ потребует от меня определенной степени честности, что необычно и даже невозможно в der burgerlichen Gesellschaft (в буржуазном обществе); но я, напротив, никогда не думал, что мне нужно практиковать какую-либо особую степень открытости по сравнению с обычным поведением в обществе, в котором я жил, особенно с моими хорошими друзьями. Это зародило во мне сомнение: не ограничивались ли теории Фрейда тем типом европейского викторианского общества, в котором он, казалось, все еще жил? Мне стало любопытно, не является ли та жизнь, которую я прожил в Америке, не типичной для его аналитических подходов? Во всяком случае, удивительная для него открытость мне представлялась довольно типичной для людей моей социальной группы и моего поколения.
В остальном мой первый час оказался тревожным по двум основным причинам: во-первых, потому, что он угрожал возродить неприятные интроспективные мысли, которые ни к чему доброму в свое время меня не привели и мешали моей профессиональной работе, ведь и вправду мне было нелегко сосредоточиться на неврологической работе и других исследованиях, когда все мои самые тонкие чувства были возбуждены; и, во-вторых, потому что существовала неприятная перспектива развития того, что Фрейд назвал сопротивлением и что было совершенно естественной реакцией на происходящее, где суровый ветхозаветный Иегова сидел за изголовьем и спокойно оценивал меня, пока я говорил. И который, казалось, не только не прилагал особых усилий, чтобы действовать с гостеприимством или ободрением, но вместо этого бессмысленно нарушил наше дружеское общение тем, что, как мне казалось, было чрезмерным акцентом на денежных вопросах.

10 октября 1934 года
Второй день анализа. Я лежу на кушетке, Фрейд сидит позади меня, а его собака тихо сидит у изножья кушетки ... Это была большая собака, полагаю – породы чау-чау, точно я не заметил. Фрейд начал с того, что попросил рассказать о моих отношениях с Хевлоком Эллисом, которые полагал весьма важными для обсуждения. На самом деле это было не совсем так, он прервал мою попытку поговорить совсем на другую тему, но все же я подробно рассказал ему в деталях о том, как заинтересовался Эллисом, что я о нем думаю и насколько он воодушевляет меня и помогает мне. Затем я все же перешел к рассказу о себе и об истории ранних отношений с моей женой. Фрейд же, казалось, интересовался только Эллисом, время от времени задавая мне вопросы: врач ли он? когда я впервые встретил его? и т. д. Во время моего рассказа о юношеской дружбе с женой, омраченной моей смятением чувств и неуверенность в том, что смогу сохранить отношения с нею в период моей первой поездки в Европу на учебу, Фрейд прокомментировал: «In jeder Beziehung liegt eine Abhängigkeit, selbst mit einem Hund» (В основе любых отношений, даже с собакой, присутствует зависимость).
Говоря о манерах Эллиса и свойственной ему дружелюбной форме ведения дискуссий, я заметил, что он никогда не заходил слишком далеко, защищая свои собственные взгляды. «Er ist nicht rechthaberisch» (Он не уверен в своей правоте), - сказал на это Фрейд. Я ответил, что Эллис был склонен думать, что обе стороны в споре обычно отчасти правы. «Я бы сказал, - возразил Фрейд, - что в споре обе стороны обычно ошибаются».
На этой встрече я все же пытался поговорить на интересующую меня тему. Но Фрейд не реагировал. Мне показалось, что он плохо слышал, но не желал это признавать. Напротив, он постоянно критиковал меня за то, что я говорю недостаточно четко и громко.
«Вы все время бормочете, - сказал он с некоторой раздражительностью, имитируя мое «бормотание», - как это делают все американцы. Полагаю, это является выражением общей американской распущенности в общении, но в анализе порою это можно расценить как проявление сопротивления (Widerstand)».
Я сказал, что не думаю, что это применимо к моему случаю, что мне нелегко изменить многолетнюю привычку незамедлительно, но я постараюсь.
Затем я добавил, что, как я думал, невозможно позволить своим мыслям течь свободно, поскольку на меня, несомненно, повлияло само присутствие Фрейда и то, что связано именно с его личностью: темы сексуальности и невротичности. Он не прокомментировал это мое заявление, просто попросил продолжать. Мне же показалось очевидным, что мысли человека должны быть разными в разных ситуациях и что простое присутствие психоаналитика порождает тенденцию вызывать определенные мысли или воспоминания…
Ровно в 7 часов я замолчал и встал, чтобы уйти, сказав: «До свидания, герр профессор», но Фрейд не ответил, возможно, снова подумал я, что он меня просто не услышал.

17 октября 1934 года
Этот час был приятным и неформальным. Когда я вошел, в приемной стояла все та же красивая собака Фрейда, и горничная сказала, что это его любимица. «Когда собака не ест, герр профессор просто несчастен». В кабинет мы с собакой были допущены одновременно.
На этот раз я немного поговорил о политике, потому что это занимало меня, и Фрейд показался мне заинтересованным, хотя реагировал несколько уклончиво. Речь зашла о коммунизме, и я сказал: мне кажется, что Вы не против него, скорее Вы не за него. «Вот именно», - ответил он…

12 ноября 1934 года
В этот день я, к сожалению и действительно неизбежно, снова опоздал. «Это все Ваше сопротивление», - сказал Фрейд, но я изо всех сил пытался ему объяснить, что опоздание действительно было неизбежным. Но думаю, что я его не переубедил.
Потом он заговорил со мною о своей слабеющей энергии. «Когда человек стар, - сказал Фрейд, - чего можно ожидать?». Я возразил ему: «А чего ждать молодому человеку? Мы живем в печальном мире, все вокруг вывернуто с ног на голову и сгнило; война может начаться в любую минуту. Какие у молодого человека сегодня есть шансы почувствовать, что он может делать полезную работу на фоне этой огромной мерзости (Scheusslichkeit)?». «Мне очень жаль, - ответил он, что я ничего не могу сказать против этого утверждения, поскольку я его разделяю…».
Затем я говорил о разных обстоятельствах моего прошлого: о своих чувствах по поводу того, что я еврей, о своих взглядах на антисемитизм и о моих нередких мыслях о смерти. «Это довольно часто встречается у молодых людей», - отметил Фрейд. Что касается еврейского вопроса, он согласился с тем, что в Германии и Австрии евреи вынуждены сблизиться друг с другом и изолироваться под давлением извне. «В Англии, Франции и особенно Италии, - сказал он, - где евреев не притесняют, они все очень патриотичны»…
Больше мне сказать было нечего. Фрейд сказал мне говорить о чем угодно. «Просто позвольте своему разуму блуждать», - сказал он по-английски. «Не нужно говорить о том, что происходит с Вами сейчас», - добавил он. «При анализе в дело идет все, что угодно, поскольку речь идет о едином целом, а наша цель - увидеть структуру вашей психики, как это делает анатом с нашим телом».
Я говорил о разных мелочах, например, о своих особенностях и привычках, которые, как мне казалось, имеют значение. Я, например, рассказал, что иногда по рассеянности чесал голову или грыз ногти. «Вы должны избавиться от этой привычки», - сказал Фрейд. Из своих снов я ничего не мог вспомнить, хотя думал, что, должно быть, они были. Но я последовал совету Фрейда и не пытался вспомнить. В конце часа Фрейд, как обычно, тихо встал, и я молча последовал за ним.

20 декабря 1934 года
Сегодня Фрейд был действительно в очень хорошем настроении. Я начал с того, что мне приснилось, как я катаюсь на лыжах с женой.
«Собираетесь ли вы на каникулы кататься на лыжах?» - спросил он и поинтересовался – когда и куда мы собираемся. Я рассказал о своем сне, сказал, что вдали была вершина, с которой снег сказывался лавиной; и я истолковал весь сон как демонстрацию контраста между опасностью и покоем: опасностью разлуки и покоем единения с моей женой. Потом я заговорил о том, что в этом сне, возможно, проявилось и мое раздражение ходом анализа… Фрейд принял эту интерпретацию, так что я продолжил говорить о моих чувствах к нему: я чувствовал, что он не особенно хорошо со мной обращался, но, возможно, это была моя вина. В любом случае мне не следует судить о нем самом по его поведению в ходе анализа.
Фрейд принял и это. Я думаю, что он в целом одобрял такое отношение к себе. Затем он дал мне понять, что не заинтересован в том, чтобы критиковать или судить меня, даже в том, чтобы меня изменять. Он хотел научить меня анализу и устранить препятствия, стоящие на пути обучения.
Не совсем понимая его, я воскликнул: «Я стараюсь понравиться изо всех сил, но при этом я всегда ожидаю, что Вы меня вышвырните; на самом деле я не понимаю, почему вы продолжаете учить меня, если находите меня таким необучаемым. Вы боитесь оскорбить меня или делаете это из уважения к Эллису, по чьей рекомендации я здесь?».
«Это одна из причин, - сказал Фрейд, - но более всего я не хочу отказываться от того, что начал. Но Вы должны научиться принимать и прекратить возражать мне. Вы должны изменить эту привычку».
«Но я пытаюсь понять, я полагаю, что понять - значит простить - tout comprendre est tout pardonner», - ответил я.
«Это не вопрос помилования», - сказал он. «Это просто вопрос принятия. Лично я вообще не уверен, что эта Ваша максима верна. Мой сын как-то взялся критиковать немецкого аристократа за грубость с дамой. «Сэр, - сказал ему дворянин, - вы отдаете себе отчет в том, что я граф фон Бисмарк?» «Это объяснение, - сказал ему мой сын, - но в нем нет никакого оправдания».
«Что мне тогда делать?», спросил я: «Не говорить Вам того, что я чувствую?»
«Принимайте все то, что Вам говорят, обдумывайте все это и переваривайте. Это единственный способ научиться. Это вопрос le prendre ou le laisser – принять или отвергнуть. Проблема с Lehranalyse - учебным анализом - состоит в том, что ученику трудно предоставить убедительные доказательства, поскольку нет никаких симптомов, которые могли бы помочь ему их принять».
«Почему же я такой сложный субъект для обучения?»
«Я уже однажды сказал вам, что препятствием тут является Ваш нарциссизм, ваше нежелание принимать все то, что Вам неприятно».
«Знаете, - сказал я, это все звучит неубедительно, потому что до сих пор я не слышал тут о себе ничего, что было бы невыносимо неприятно». Вот так мы поговорили, и я в итоге сказал, что буду очень рад отказаться от своего нарциссического самомнения.
«Для меня это было бы весьма отрадно (erfreulich)», - заметил Фрейд.

21 января 1935 года
«Одна моя знакомая, - сказал я в начале этой встречи, - богатая американка, сейчас проходит уже пятый год своего анализа».
«Она должна быть богата, если может себе это позволить», - отметил Фрейд. И добавил: «Вопрос в том, насколько аналитики поддаются искушению удерживать своих пациентов так долго. И это вопрос медицинской этики, ведь злоупотребления возможны при анализе, как и в других областях медицины».
«За исключением позитивного переноса, - сказал я, - этого особого оружия, которое есть только у аналитиков. Во всяком случае, это поднимает вопрос о важности денег для пациентов при анализе».
«Теперь, - ответил Фрейд, - когда у нас есть бесплатные клиники при психоаналитических институтах, такой вопрос больше не возникает. Теперь любой человек может быть проанализирован; ему, возможно, придется немного подождать, но привилегия бесплатного анализа есть у каждого. Кроме того, у каждого аналитика есть несколько бесплатных пациентов. Например, здесь, в Вене, каждый аналитик берет на себя обязательство по бесплатному лечению не менее двух пациентов. При условии, что практикующий аналитик, как правило, может одновременно лечить в лучшем случае семь или восемь пациентов, Вы должны понимать, с какими значительным финансовым жертвами это требование связано».
В связи с этим я поднял тему о месте психоанализа в социально ориентированной медицине, но Фрейду это мое рассуждение не понравилось. «Психоанализ не подходит для государственного надзора, - заявил он, - и потому не применим в системе социального страхования; нынешняя система (чередования платных и бесплатных приемов) мне кажется наилучшей, так что нет причин для беспокойства по этому поводу. Тем более, что психоанализ - это не та область, где легко можно разбогатеть».
Фрейд заговорил об особом характере психоаналитической практики: «Аналитик вскоре научается без напряжения быть внимательным в многочасовом общении. Утомляет ведь только оригинальная мысль. Когда вы просто пассивно присутствуете, это ничем не отличается от того, что вы, скажем, сидите в железнодорожном вагоне и бесцельно наблюдаете проплывающие мимо детали пейзажа; тут все вроде бы интересно, но со временем учишься выделять только важное и достойное запоминания».
Я спросил Фрейда, трудно ли ему писать. «Нет, - ответил он, - потому что я обычно не пишу, пока что-то не созрело и пока я не почувствовал сильного желания выразить свои мысли на бумаге. Когда же мне приходилось писать на заказ – рецензии, предисловия, и тому подобное - это всегда было сложно»…

Отдельно процитирую то, чем символически закончился этот «психоанализ с Посторонним»:
«В заключение, - сказал Фрейд, - я расскажу Вам небольшой анекдот: Ицик был маленьким евреем, который пошел в армию, но не ладил с военной жизнью. Он обычно просто стоял в стороне и пренебрегал службой. Порох намок, пушка заржавела, а Ицик так ничего и не делал. Он был ленив, но офицеры знали, что он умен. И вот один из них, наконец, решил поговорить с ним. «Ицик, - сказал он, - тебе не место в армии. У тебя никогда ничего не получится, и мы все понимаем почему. Я дам тебе совет: купи себе собственную пушку и займись наконец делом!».
На этом час закончился. «Wir werden sehen - посмотрим», - сказал я, повернувшись к нему на выходе, и Фрейд усмехнулся».

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С КОЛЛЕГАМИ (03.07.2016 - ‎Сергей Зубарев)



Сергей Зубарев
Владимир! Никак не могу встроиться в дискуссию о свободе воли, которая мне важна не только теоретически. Видимо, подоспел очередной выбор. я его совершу сам, и не важно чем он будет детерминирован. Интересным мне показалась тема свободы в художественном творчестве. У В.Руднева есть интересная статья, в которой он текст прямо противопоставляет реальности. Но это к слову. В создании художественного текста вдруг обнаруживается своя специфика несвободы. Хрестоматийно изумление Пушкина своеволию Татьяны Лариной, которая, не посоветовавшись с автором, взяла и вышла замуж. Таких примеров множество. Если автор своевольно напечатает нужные ему буковки вопреки "логике текста", "высшему велению", чему ещё?.., текст отомстит сразу своим абсурдом и нехудожественностью. В театре текст ткётся физическими телами актёров, голосовыми связочками, в частности, и если актёр попытается своевольничать в угоду тренду, мейнстриму, рынку, чему угодно, то тельце его может воспротивиться: связочки вдруг подсядут, и фальшь резанёт уши всего зала. Свобода воли оборачивается анекдотическим выбором между инсталляцией и хэппенингом. Если насрать соседу под дверью, позвонить и убежать, это будет инсталляция. Если остаться, случится хэппенинг.

Владимир Медведев
Да мне и самому в нее уже не так просто встроиться. Там пошел классический вагонный спор прямо по песне Макаревича (причем спорщики эту песню знают и на нее ссылаются).
Помните:
А первый кричал: куда хотим, туда едем,
И можем если надо свернуть.
Второй отвечал, что поезд проедет
Лишь там, где проложен путь.
И оба сошли где-то под Таганрогом
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей
Я им намекнул, что «выйти под Таганрогом среди бескрайних полей» означает – умереть, и что никакой иной модели «ухода по своей дороге», т.е. подлинной реализации иллюзии свободы воли, у нас просто нет. Но они все равно продолжают спорить, таская из мира иллюзий и из мира знания, как более или менее систематизированных рационализаций, защищающих от травматического соприкосновения с границами этих иллюзий, все новые и новые аргументы в защиту своей «свободы». Это как спор верующего и атеиста, доказывающего отсутствие божественной воли. Спор – не имеющий смысла, потому что атеист изначально в проигрыше, даже если формально, с позиции логики и естествознания, он прав. Потому, что, в отличие от верующего, он проводит свою «вагонную жизнь» в постоянной тревоге, потому что фоново одержим деструктивными страстями и аутоагрессивными разочарованиями, а в «бескрайние поля под Таганрогом» он уходит в тоске и одиночестве.
Кстати, я планирую развить эту «вагонную метафору» в жанре былых психоаналитических пятниц на материале песен из культового фильма «Ирония судьбы». Там очень много отсылов психоанализу, описываемом как «купе курящее», где выпытывают про твое прошлое и настоящее. А само аналитическое состояние метафорически подается очень точно и тоже в «вагонном стиле»: трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…

Но это все уже не так интересно, как Ваши мысли о свободе и несвободе творца. Т.е. человека, который искренне поверил в то, что создан по образу и подобию Бога и готов уподобиться последнему в самом главном – в длящемся акте творения. В том, чтобы создать свой мир, заселить его гадами и тварями, посмотреть и сказать, что это хорошо… Насколько свободен этот человек? И человек ли он уже?
Вы пишите о сопротивлении материала. Но это ли главная проблема? Актом потопа Бог показал алгоритм реализации своего разочарования сотворенным. Рукописи прекрасно горят, а актеры могут отыгрывать свои инфантильные импульсы в сундуке другого Карабаса… При чем тут материал? Ведь речь идет исключительно о самом творце, о границах его свободы. А эти границы всегда внутри, внешний материал вторичен. Не случайно же я вбросил в эту дискуссию интервью с Олегом Каравайчуком, великим композитором, недавно ушедшим от нас.
Ведь творчество – это непосредственное общение с Божеством.
Обычные люди, в норме бегущие зоны креативности как чего-то опасного и болезненного, реализуют волю БСЗ в массе, обеспечивая выживание и воспроизводство человеческого муравейника. Для них и сформированы внешние, культуральные формы контроля, вторичные по отношению к факторам первичной, глубинной детерминации. Тут все понятно – вспомним «Матрицу» и псевдовыбор двух таблеток, двух возможностей – жить в мире иллюзий или оторваться от матрицы и обрести сомнительное счастье психотического кошмара. Различие тут только в природе субъективного переживания, но принципиальной разницы нет – коллективный психоз комфортнее, но по сути ничем не лучше персонального…
Но ведь есть еще и третья таблетка. О ней Вы и пишите. Пойду-ка, выпью кофе, продолжу чуть позднее…

Ну так вот… Продолжаю. Недавно в своем психоаналитическом дневнике я обозначил психоанализ как принуждение к непосредственному самоотношению, не преломленному через культурную среду. Это и есть «третья таблетка». Анализанд, активно проходящий психоанализ в присутствии эксперта, как бы вправляет вынужденный вывих, возвращаясь в исходное и естественное состояние «образа и подобия Божества». Он творит перманентно и естественно, творит самого себя. Он проходит за ту маленькую дверку в стене, на которой, помните – у Гессе, расположен «магический театр только для сумасшедших». Свобода, особенно – свобода творения, тут абсолютна. Но назад пути уже нет, хотя никто еще из тех, кто сюда проник, о бегстве не думал. Жаль, что так мало «коллег» решается пройти через эту дверцу. Зовешь их, зовешь, заманиваешь «чудесными плодами и прекрасными цветами» (помните – у Фрейда в «Тотеме и табу»), а они предпочитают тусоваться по ту сторону стены и за деньги не пускать никого туда, куда и сами боятся проникнуть.


Сергей Зубарев
Увы. Там очень страшно. Зрячая ницшеанская бездна, которая уже вгляделась. Все социальные неурядицы - вздор.

Владимир Медведев
А вот тут не соглашусь... Страшно, это лишь поначалу. Мне, например, было не просто страшно (кто меня знавал в период этой трансформации, т.е. в начале 90-х, не даст соврать, я тогда просто сочился фобийностью, загружая ею всё и всех), но и соматически очень больно. Но это быстро проходит. А страх исчезает сразу же, как только ты понимаешь, что назад дороги нет и жить теперь придется так и тут. И не нужно больше страхом давить желания и влечения. Мир оборачивается, и ты теперь живешь в сновидческой, т.е. в подлинной, реальности. Где все наоборот, где есть Бог, а значит - все позволено...

Сергей Зубарев
Где есть я, там нет смерти, где есть смерть, нет меня. Проходили. Владимир, говоря о страхе, точнее даже ужасе, я имею в виду тех, кто не решается шагнуть, или делает это в режиме тест-драйва: прокатился и вышел. Что до себя, я так же живу. Больно, но выбора особого нет. Есть небольшой - в опциях. Но ещё Сократ говорил: "В этой махине есть множество опций, которые мне не нужны». В общем, о том же.

Владимир Медведев
Все понял и принял, кроме софизма о смерти. К чему это Вы? Тут ведь не философское словесные игры, а живая жизнь. Хотя признаю, сам я философа из себя выдавливал долго и с переменным успехом. Что же касается страха смерти, то это ахиллесова пята Фрейда, а не психоанализа. Многократно утверждал и утверждаю, что в психоанализ лишь входят через идентификацию с ним. Но понять и принять психоанализ можно, лишь проработав фрейдовскую психопатологию, его фобии и уязвимости, и освободившись от них. И там, где есть Я, там и есть смерть. Ну и что тут страшного? Нужно просто выйти за пределы этого Я... Мне при рассуждениях на эту тему всегда помогает метафора фонарика. Если мы всегда смотрим туда, куда он светит (а так и устроена наша Я-центрированная психика, генерирующая феномен сознания), то у нас возникает иллюзия, что весь мир (в данном случае – мир психического) пребывает в том небольшом участке, который в данный момент освещен лучом этого фонарика. Выйти же из плена этой иллюзии можно только одним способом: обратить внимание на все то, что находится за пределами этого луча, т.е. на то, что в психоанализе мы называем БСЗ…

Сергей Зубарев
В этом софизме, действительно, приведённом лишь по формально-логическому подобию Вашей фразы, смерть понимается как трансценденция, солипсически не воспринимаемая. Так-то конечно, смерть есть, и она заставит себя пережить многократно задолго до своего окончательного прихода. Но по жизни мне очень помогает суфийская притча о рабах и хозяевах страха. Очень эффективно действует на недоброжелательных собеседников.
Вы писали, Владимир, что мы со Светой упорствуем в играх со смертью. Опуская массу деталей, не нужных здесь, скажу только одно: для меня сейчас главное: НЕ ОБЕРНУТЬСЯ. Тогда, возможен благополучный исход. Ничо так задрал? Не могу по-другому. В любом случае: Не пить из Леты. Ни сейчас, ни потом. Но как же колбасит, плющит и штырит...

Владимир Медведев
И все же, возвращаясь к теме – свободны ли мы, творцы самих себя, в том мире, в котором телесно и социально продолжаем жить? Можем ли мы (да и нужно ли это нам) реализовать свой обретенный креативный потенциал как говорится «в миру»? Там, где моль и ржа истребляют, а воры – подкрадываются и крадут…
И да, и нет. Не творить теперь мы уже не можем, и Вы сами, как это очевидно, убедились, что истинное вхождение в психоанализ вскрывает неисчерпаемые творческие ресурсы. И эти ресурсы, Вы правы, они не наши, они сами по себе. Это как океан, Таласса, в который смог вернуться тот, кто взращен в океанической по своему составу амниотической жидкости материнского лона.
Нужно ли (не говоря уже о том – можно ли) эти ресурсы опредмечивать и социализировать? Писать книги, ставить спектакли, выходя в социум в некоей ролевой маске? Т.е. из зоны свободы переходить в зону сверхдетерминированности, зависимости и контроля.
Для Вас у меня нет ответа. Для себя я пока что отвечаю на этот вопрос отрицательно. Что бы мы ни сотворили под дверью нашего соседа, для него наши ценности все равно будут дерьмом. И неважно – убежали мы после акта творения, или же ждем заслуженных (как нам кажется) аплодисментов. Результат будет один и тот же – возмущение и агрессия. Под фоновым воплем – сдохни, тварь, не искушай нас свободой… В моем случае «коллеги» еще добавляют обычно – сдохни и забери с собой вонючий труп своего Фрейда.
Такие дела…

Сергей Зубарев
Не помню название этого племени, оно и в Африке племя, но там вонючие трупы опочивших близких съедают дочиста, рационализируя это тем, что негоже самое ценное в землю зарывать, или сжигать, или там птицам скармливать. Так что труп З.Ф. едим, смакуя!

Владимир Медведев
Мы уже обсуждали это в скандальной группе по расширению русскоязычного психоаналитического поля. В связи со статьей о "Последнем психоаналитике". Там было много отличных мыслей. Сходите туда, рекомендую. Сам я туда не ходок, больно уж рьяно они хоронят психоанализ, буквально заживо...

Сергей Зубарев
Может быть, они считают, что сеют? Скажу, пожалуй, свое слово за свободу воли, но не как за произвол и волюнтаризм, а как тщательно подобранны к своему желанию адекватный инструмент. Таковым инструментом может быть внешняя помощь. В том числе - божественная. Этот свободный выбор осуществляется не как холодный технологичный расчёт, а как истерика, бред, жест отчаяния, нечто невразумительное и случайное. Противоречие? отнюдь...

Владимир Медведев
Пожалуй, что соглашусь... Только заменив божественное на демоническое. Да, демоны правят нами, но есть выбор - отдаться во власть их позывам, или же - продолжать сопротивляться, подавляя, трансформируя, сублимируя, смещая по цели эти порывы. И расплачиваться за это телесной и психической патологией. Тут ведь есть еще и тема ответственности. Ответственен ли тот же Чикатило за свою одержимость демонами? Да, но лишь в рамках выбора между тяготами человечности и демонических радостями. А что же Бог? Он то куда смотрит? А Бог - это тоже демон, но несколько особый. Заключив завет с ним, мы создали на базе его влечений каркас нашей цивилизации. Создали убежище, в которое всегда можем спрятаться тогда, когда нам грозит одержимость иными демонами... Нечто подобное когда-то произошло в ходе знаменитой «революции замков» в средневековой Европе. Когда вместо войны всех против всех («белые придут – грабят, красные придут – грабят») появился некий «стационарный бандит», завивший: только я буду вас грабить и никому больше вас грабить не дам…

Сергей Зубарев
Можно заменить божественное на демоническое. Прямо под напёрстком. Можно предложить такую вариацию: свобода в том, к какой "крыше" обратиться… Бог, как "крыша" от демонов чаще обращается к художникам (в широком смысле). Тогда он велит творящему делать его, божественное. Косвенный, но необязательный признак здесь - красота. Но демоническое в творящем уже было. Демоны уже захватили в плен жертву, активно воплощающую их волю, творящую демоническое. И потому Бог, как "крыша", берет так много за свою работу.

* * * * *

P.S. Для того, чтобы больше не возвращаться к этой дискуссии о свободе воли, приведу здесь некоторые свои размышления на эту тему того же периода, т.е. июня 2016 года:
«Когда мы начинаем работать в области базовых иллюзий (типа иллюзии свободы воли, иллюзии интерсубъективности, или же, не дай Бог, иллюзии существования независимого от нас "внешнего объективного мира"), вера является единственным инструментом, который тут можно использовать. И наши оппоненты - в данном случае уважаемый Дмитрий Леонтьев с его проповедью когнитивного волюнтаризма - тоже ведь стоят только на вере. Итак - вера против веры? Нет, это неверная (простите за невольный каламбур) формулировка. Почему? А потому, что у нас не просто вера, а вера деятельная, экспериментальная, основанная на чудесах, поставленных на поток. Мы выстраиваем культ невидимого, но живого Бога. Причем, не придумывая его, а опираясь на многотысячелетнюю традицию различных форм глубинной психологии как практики неявного, ненасильственного управления людьми. Мы знаем злобный характер нашего Бога, знаем, как он карает за непослушание или противодействие его воле, можем облегчать страдания таких вот ослушников, приносящих нам свои страхи и производные от них страдания. Более или менее облегчать, но не исцелять. Как можно исцелить сотворенное от власти Творца, полностью детерминированное от воли Господина? Ну а кто в данном случае противостоит нам? Провокаторы бунта против тотальной власти над нами Бессознательного как невидимого Бога, провокаторы губительных иллюзий, ведущих в мир персональной и массовой психопатии... Провокаторы, которые, в отличие от нас вообще не имеют под своей верой никакого опыта, выдвигая ее в виде голой идеологии квазилиберального толка. Как же можно пройти мимо такого безобразия? Как говаривал наш коллега из Назарета - по делам их узнаете их... По делам мы имеем дело с нашими открытыми антиподами, сеющими своей пропагандой возможности свободы от глубинной детерминированности для «мыслящих субъектов» семена персональной и массовой психопатии (типа, например, описанного еще Паулем Федерном «революционного психоза»). Казалось бы - и слава Фрейду! Они сеют тот урожай, который нам пожинать… Да, если бы наш психоаналитический проект был просто бизнесом, то так оно бы и было. Но в качестве гуманитарного проекта, и в качестве людей, не желающих видеть страну (в данном случае Россию), вновь одержимую саморазрушительной психопатией, мы не должны нейтрально смотреть на массированную пропаганду деструктивной идеологии такого патогенного уровня. Даже, если она маскируется под академическую психологию...
Либеральная парадигма, на фундамент которой мы тут посягнули, формирует из иллюзии свободы воли некий фетиш, объект новой веры. И не стоит, коллеги, искать ему, этому фетишу, обоснования. Их нет нигде, кроме сферы непосредственного индивидуального переживания. Переживание свободы воли приятно, а сверхдетерминированности - фобийно и некомфортно. Вот и все, чего тут спорить. Вроде бы, но спорить надо. Поскольку любая иллюзия имеет свои края. Данная иллюзия, иллюзия свободы воли индивида, очень опасна и для самого индивида, и для социума; и потому она ограждалась и регулировалась (с самого момента своего зарождения) многочисленными формами дисциплинаризации - семьей, школой, армией, фабрикой, клиникой и пр., а также - религией. Последняя как раз формировала мировоззрение "тварности", сотворенности человека, его тотальной подчиненности внешнему для его Я всемогущему контролю. Бог – это и есть целевой архетип подавления свободы воли и сохранения тем самым не только самой возможности человеческой социальности, но и самой жизни людей. Ведь как только появляются вопрошания типа: тварь я дрожащая или право имею, тут же проливается чья-то кровь... Короче, читаем "Преступление и наказание", акцентируя внимание на финале и на монологах Порфирия Петровича... Эту бесовщину, разоблаченную еще классиками, нужно знать в лицо. И помнить, куда ведут людей эти бесы.
И все же, упомянув тут Федора Михайловича, хочу заметить, что Раскольников зарубил старуху-проценщицу и сестру ее Лизавету не в порыве свободы воли, а в горячечном бреду, подчиняясь неосознаваемому порыву ненависти к собственной матери и сестре. Почти как у Фрейда с его "покушением на старушку"... Тут и негативный Эдип, и денежный фактор, много чего наложилось на его либеральный "комплекс Наполеона". Но это уже другая и длинная история, уже проработанная нами на Психоаналитических пятницах.
Подводя черту под дискуссией, хочу отметить, что либеральный волюнтаризм все же возможен. Но не в ментальной сфере, а в сфере художественного творчества. Где человек и вправду может оборвать нити детерминации и даже каузальности, воспарив в потоке абсолютной свободы. Но это возможно не для каждого, а точнее - лишь для единиц т.н. "социализированных психотиков". Выход за пределы сверхдетерминации возможен только в этом направлении. Но и в этом случае он иллюзорен. Ведь творец тоже не обладает свободой воли, он просто отдается на волю течения бессознательных импульсов, не сопротивляясь им, не рационализируя и не социализируя их. Как психотик... Какая тут наука? Да и при чем тут вообще наука, представляющая собой один из вариантов фобийной защиты от "реального психического"? Какая наука может быть, скажем, в том же психоанализе, где все уникально, где нет обобщений, где запрещено использование даже вчерашнего материала, поскольку сегодня анализ проходит уже иной человек, чем вчера».

В конце этой дискуссии меня спросили прямо – «А Вы как себя позиционируете - обладающим свободой воли или нет? Вы свободный субъект?».
Пришлось честно ответить: «Свободный субъект - это мертвый субъект... А я вроде еще жив. И активно реализуя свое Я, каждый раз выстраиваю компромиссное образование на базе множества явных и неявных детерминантов. Ошибусь разок - получаю аффект. Ошибаюсь в системе - ухожу в сторону болезни и смерти. Последняя дорога и есть та самая "свобода" о которой вы спрашиваете. Другой свободы нет и быть не может. Некоторых из идущих по этой дороге нам удается спасти. И этим мы гордимся. Как и присказкой о том, что психоаналитик - это профессиональный душитель свободы... Кстати, чтобы Вы не очень размахивали в полемическом задоре этим "субъектом", напомню, что "subjectum" по-латыни это - нечто, брошенное вниз, положенное в основание. А отнюдь не таинственное для меня существо - беспричинно катектирующий актор, на роль которого Вы меня соблазняете согласиться... Но я не соглашусь - здоровье дороже. Соглашусь же, пожалуй, с тем, что я, как впрочем и все остальные люди, являюсь "живым несубъектом". Иначе говоря - я не субстанционален... Уффф, как-то сразу полегчало, честное слово... Ну а если без шуток, то я уверен в том, что эта позиция не просто соответствует реальности, она к тому же чрезвычайно комфортна. А все страхи, которые мы тут обсуждали, обитают "по ту сторону забора" - в зоне обитания искателей свободы воли, которую они ловят, как покемона, забывая, что это лишь оперативная иллюзия.
Свобода же воли – это всего лишь словесный конструкт, набор означающих, формирующих защитную рационализацию. На самом деле "упрямых приверженцев принципа свободы воли" очень мало и практически все они либо арестовываются, либо госпитализируются в периоды кратковременного или же длительного зависания в этом состоянии. Остальные же просто живут иллюзиями и не способны заглянуть за "покрывало Майи". И я тут никого не осуждаю и никого не поучаю. Проблема тут в том, что любые мои советы и встречные поучения тоже - слова, слова, слова... А ведь не в дискурсе, а в тишине из обычного человека рождается психоаналитик, способный творить вокруг себя измененные состояния сознания и, вбросив некий стимул для трансформации, молчать, не вступая в диалог, но отслеживая реакции. Реакции эмоциональные по характеру и резистентные по содержанию. Так что я тут тоже, пожалуй, помолчу и подожду. А вдруг... Но вряд ли. Дело в том, что для запуска этого таинства нужна особым образом организованная телесная диспозиция. А в данном нашем виртуальном пересечении это невозможно... Увы».

НА ЗЛОБУ ДНЯ: ВСЕ БУДЕТ ТАК. ИСХОДА НЕТ…



Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Казалось бы – на злобу именно сегодняшнего дня, явно беременного пока еще не произошедшей трагедией – нам следуем вспомнить другое блоковское стихотворение. То, где идут державным шагом, позади – голодный пес, впереди – с кровавым флагом, в белом венчике из роз…
Но я напишу не об этом, ведь до 14.00 анализировать этот массовый порыв полагаю неприличным, а после 14.00 – кощунственным, а если уж совсем правду написать, то жестоким и одновременно самоубийственным. Даже философская сова Минервы вылетает в сумерках, когда все события уже произошли. А сама наша олимпийская покровительница Минерва-Афина, культом поклонения которой был и остался фрейдовский психоанализа, повелевает нам, ее адептам, мыслить и действовать исключительно под покровом ночи, когда произошедшее в «реале» (т.е. в сфере исключительно иллюзорного и символического по своей природе опыта) уже психически «переварено» и стало материалом – «дневным остатком» – для сновидения, для отрезвляющего, трансформирующего, а порою и исцеляющего, соприкосновения каждого из нас с «подлинно реальным психическим».
А еще более важна для адептов Минервы та ночь, которая предшествует тому или иному событию и демонстрирует нам его реальный смысл. Именно потому психоаналитики являются агентами сновидения как перманентного процесса самоактуализации психического, продолжающегося даже в состоянии бодрствования (ведь звезды путеводно светят нам и днем). Именно потому мы и не впадаем в регрессивную архаику, не шастаем по улицам в качестве частички возбужденной массы, одержимой тем или иным наведенным аффектом. Правда, сам Фрейд однажды, в 1914 году, шел все же в толпе и яростно кричал «Боже, покарай Англию!», а вернувшись домой буквально заставил всех трех своих сыновей, не подлежащих призыву в армию, отправиться на войну добровольцами. Но ему до конца его дней было мучительно стыдно за эту слабость, он часто об этом покаянно вспоминал и даже книгу, как мы помним, отдельную написал после войны о конфликтном противоборстве нашего Я и психической власти массы.

Вспомнить об этих фрейдовских мыслях и переживаниях я и советую всем коллегам сегодня и на протяжении обозримой временной перспективы. Вспомнить, увидев, как настойчиво и как профессионально формируют в очередной раз в нашей стране стихию массообразования, характеризующуюся описанной Фрейдом триадой бесстрашной агрессивности (помните главный лозунг любого фашизма: «Мы вместе и нам не страшно!», трансформируемый ныне в призыв: «Не бойтесь и выходите на улицы!»), внушаемости и аффективной заразительности. Казалось бы – расскажите нам об очередных, условного говоря, «комнатах для грязи», прокачайте у десятков миллионов отношение к ныне власть имущим и ждите результата – соответствующей реакции на грядущих в этом году выборах. Тем более, что фальсифицировать их ныне, после беларусского и американского прецедентов, будет чрезмерно рискованно.
Ну а если такая прокачка, вызвав несомненный интерес у этих миллионов потенциальных избирателей, не вызывает у них политически выраженного протеста, то работайте и дальше в режиме «информационной оппозиции», рассказывайте о коррупции и произволе, разоблачайте власть имущих на всех уровнях – от многообразно и традиционно оборзевшего чиновничества до ректоров вузов или владельцев управляющих компаний в сфере ЖКХ.
Но нет, главное ныне для организаторов протеста – вывести по всей стране людей на улицу, сформировать реальную массу и бросить ее в пространство несанкционированного протеста. С вполне понятными и предсказуемыми последствиями. И с лукавой присказкой: «Не бойтесь! Я ведь не боюсь… Вас посадят, как меня, а потом выпустят. Вас убьют, как меня, а потом вы воскреснете. Верьте в чудо: теленок, бодающийся с дубом, может проложить в лесу просеку. Запад нам поможет, заграница с нами! Прошу делать взносы… Лучшие времена скоро наступят!».

Для кого я это все пишу? Для участников протестов? Нет, они кайфуют в массе и не считают свой порыв глупым и бесцельно жертвенным. Они просто не могут иначе и это понятно: масса всегда жертвенна и глупа, тут ничего не изменишь. Может быть для миллионов равнодушных циников, запасшихся попкорном и ожидающих новых и интересных роликов с ужасами подавления протестов? Нет, они кайфуют от своей «сетевой активности», от лайков и комментов, от интересного зрелища, подобного гладиаторским боям. Может для искренних сторонников «путинизма», защищающих ныне свои иллюзии и все более убеждающихся в верности сурковского тезиса о том, что ВВП уже давно не «путинист» и его политика не отвечает чаяниям «глубинного народа»? Тут уж точно – нет, это ведь люди  веры, а для них любые рациональные доводы кощунственны, если только они не воспроизводят их Катехизис.
Я пишу это для коллег, слушающих и слышащих голос БСЗ. Пишу, предостерегая от слабости, прикрываемой часто в последние дни слышимым мною тезисом: вне кабинета мы свободны как птицы в полете и можем, задрав штаны, бежать за любым комсомолом. Нет, коллеги, не можем. Мы, как врачи Скорой помощи, должны дежурить «за углом», или – «в ближайшем переулке». Чтобы помогать жертвам всех этих битв (а там все – жертвы) снова вочеловечиваться, из одержимого массовыми иллюзиями и аффектами дикаря снова становиться индивидом, способным жить своими собственными, а не инфицированными, желаниями и производными от ним смыслами.

А отсюда и смысл выбранной мною поэтической метафоры: и улицы, как столь желанной протестантам оболочки для их превращения из индивидов в массу; и фонаря, освещающего светом разума (воистину ныне – бессмысленным и тусклым) всю эту вакханалию; и аптеки, сферы профессиональной помощи всем тем, кто захочет в итоге реабилитироваться, выйти из этого морока, вернуться к себе из зоны массового отыгрывания чужих желаний. И ночи, где мы снова видим путеводные звезды, указывающие путь…
Что же касается явно пессимистической строки, вынесенной мною в заглавие этого материала, то ее я комментировать особо не стану - и так все понятно. Напомню только, что написано это стихотворение, вошедшее в цикл "Страшный мир", было в 1912 году. И вот теперь ответьте на вопрос: проживи Блок и вправду еще четверть века, что-нибуть кардинально изменилось бы для него в этом страшном мире?

Copyright © Медведев В.А. 2021 Все права защищены

ПСИХОАНАЛИЗ СЕГОДНЯ И ЗАВТРА – ВТОРАЯ ТАБЛЕТКА ОЧУХАНА…



Коллеги, работающие вместе со мною над обновлением ресурсного потенциала практического психоанализа и участвующие в сериях соответствующих вебинаров, вчера, очевидно, были разочарованы – я перенес плановый апрельский блок, который должен был начаться завтра, на конец мая.
Наши онлайн-тренинги персональной психоаналитичности пройдут по графику, а вот с разговором о новациях в психоаналитической практике я решил повременить, взять небольшой тайм-аут для дополнительной концептуальной и методической проработки предлагаемых мною идей.

Тем более, что речь на этот раз пойдет (так уж вышло) именно о той проблематике, которая сегодня массово проявилась и крайним образом обострилась.
О работе с разрушительными желаниями и аффектами, формируемыми на самой дальней периферии индивидуальной психики, в потусторонней зоне по отношению даже к принципу удовольствия.
О работе с дефектами психики, вызванными непосредственным соприкосновением с первичными позывами Бессознательного.
О работе в ситуации уже не травмы, и даже уже не кризиса (травма и кризис в данной ситуации – это про нас – психоаналитиков и психотерапевтов, а не про наших клиентов, про необходимость быстро перестроиться, забыть о том, чему мы научились ранее и работать по-новому в новой реальности с новым материалом).
А о работе в условиях Катастрофы… Именно так я обозначаю происходящее с нашими реальными и потенциальными клиентами. У них исчезла жизненная опора, иллюзии обыденности развеялись как дым. Применяя метафору Станислава Лема, можно сказать, что они внезапно и не по своей воле приняли таблетку «очухана» и пережили предельно разрушительный инсайт – вся жизнь, в которой они жили, в стабильность которой верили, в контексте которой думали о своем будущем и будущем своих детей, оказалась фикцией, которая рухнула в одночасье.
Что же произошло? Вирус напал? Нет, не в этом дело. Просто основная масса людей превысила допустимую для них дозу индивидуации и рухнула в регрессию под давлением собственного «Я», внезапно ставшего источником угрозы. Так получилось, пожалуй что и случайно, что именно в контексте истории с очередным коронавирусом люди получили ужасающей силы информационный удар по главной уязвимости Я-центрированной психики – переживанию собственной конечности, смертности. И не смогли на этот раз выдержать этого удара. В Китае, Корее, Сингапуре, Индии – смогли, там Я-центрированность не выражена, а Смерть обыденна, приручена. А вот вся зона европейской цивилизации, давно уже отказавшейся к тому же от христианства как последней подпорки от подобного рода угрозы,  рухнула в одночасье.

Точнее говоря, в массе своей люди еще не пережили этого инсайта; они живут пока в предпсихотических и психотических защитах отрицания реальности происходящего.
В массе своей они регрессировали на уровень раннего младенческого опыта и первобытной архаики, отключили Я-активность и растворились в воле первичной, не расчлененной, родительской инстанции. Этот коллективный трансфер, подкрепляемый жесткими запретами и лишениями, как мы с вами знаем поможет им даже в изоляции не разрушится психически, а войти в режим массообразования и пережить эту Катастрофу в режиме кризиса, т.е. смены поведенческих реакций, а также – моделей их переживания и объяснения. В нынешнем состоянии, когда они предельно фобийны и внушаемы, все это им навязывается извне, а дальше они будут жить уже в новом типе организуемой для них социальности в режиме устойчивого постгипнотического внушения (постоянно обновляемого средствами СМИ).

Но это не наши потенциальные клиенты. Им надо адаптироваться к новым иллюзиям, отрабатывать навыки веры в них и формировать новые условные рефлексы как «реакции эффективного поведения». Нам тут делать нечего, тут поле деятельности последователей Уотсона и Павлова, той же КПТ, к примеру.
Нашим же клиентам не комфортно в состоянии даже столь глубинной регрессии – к психике пещерного дикаря и младенца. Их «Я» устойчиво и неразрушимо, они даже в ситуации нынешнего наведенного защитного транса (я называю его «искусственной комой индивидуальной психики») все равно переживают ужас столкновения с Реальным, все равно ощущают ледяное дуновение страха Смерти и не могут успокоиться и вместе со всеми созревать для принятия новых защитных иллюзий, в настоящее время в экстренном порядке подготавливаемых (социум сегодня, как я уже писал, напоминает телепрограмму «Квартирный вопрос», где жителей на время отселили и быстро все переделывают по новому дизайнерскому проекту).

Вот об этом – как психоаналитически работать с этим новым типом клиентов и новым типом проблематики – мы и поговорим в конце мая. Я предложу вам описание особого жанра аналитической сессии – «проживание единственного дня». Тут будет и особый сеттинг, и особые требования к отбору клиентов, особый тип организации рабочего альянса и аналитического пространства.
Предложу и то, что называю «второй таблеткой очухана». Ведь если прошлый тип реальности рухнул в совокупности всех своих иллюзий, а социум в режиме «готовности к чрезвычайной ситуации» переходит на резервный уровень, то и нам, как творцам и трансляторам терапевтических иллюзий более глубинного уровня, следует этот более глубинный уровень расконсервировать (у Фрейда к счастью он описан, но в психоаналитической практике пока не применялся за ненадобностью) и обустроить в качестве убежища для своих подопечных.

Вы спросите – а как же сказки? Мы ведь собирались использовать в интерпретациях и интервенциях русские народные сказки, в особенности – сказки первичной серии…
Куда же без сказок… Но они ведь именно об этом, нужно только раскрыть их потенциал и отыграть его. И тогда Колобок поведет нас по дороге к собственной Смерти, а Золотое Яйцо наконец-то раскроется и породит…
Но это уже спойлеры. Жду всех на этом цикле в конце мая. И тех, кто уже прошел два первых этапа курса практического психоанализа, и тех, кто готов к нам присоединиться на данном этапе.
Где записываться на мои курсы, все уже знают, но на всякий случай напомню -
https://spbanalytic.ru/kurs-prakticheskogo-psihoanaliza-uroven-1-skazochnye-matritsy-chelovecheskogo-bessoznatelnogo-teoriya-metodika-i-tehnika-ispolzovaniya-skazochnogo-materiala-v-psihoanaliticheskoj-praktike/

ИЗ ЗАПИСОК ВИРУСА-КВАРТИРУСА: «КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС» И РЕНОВАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ



Давно уже чувствовал, что происходящее с нами сегодня что-то сне смутно, но с постепенно усиливающейся ясностью, напоминает. Что-то очень похожее и по общему сюжету, и по ролевым деталям.
А сегодня вспомнил – да это же телевизионная передача «Квартирный вопрос»!
Нас на время отселили из той обыденной реальности, в которой мы привычно жили, и начали в ней проводить капитальный ремонт, можно даже сказать – реновационную перестройку.

А потом нас запустят в этот обновленный и радикально преобразившийся мир и лукаво спросят: ну как вам, нравится? И мы будем делать вид, что – да, мол, очень нравится… Но только где же все наше? Вот тут стоял шкаф, а тут – диван… А все ваше, прости господи, уже на помойке. Зато смотрите – какое дизайнерское решение, какие новые объемы, какая атмосфера… Как все стало удобно и светло, никаких пятен и темных уголков.

Но этот шок неузнавания «нового и дивного мира» у нас еще впереди. К нему, кстати, непросто будет привыкнуть. Ведь это мир, где вышедших погулять старух будут мгновенно забирать в участок, а человека, выехавшего из дому на работу и отклонившегося от согласованного с властями и утвержденного ими маршрута, будет штрафовать каждая камера (как на днях с гордостью сообщил нам московский мэр).

А пока мы еще в предвкушении сюрприза, хотелось бы знать: а по замыслу какого дизайнера весь этот глобальный «раскордаж» проводится? Я понимаю, что дизайнерский проект увидеть нельзя, иначе сюрприза не будет. Но может быть хотя бы стиль нашей будущей жизни можно прояснить? Хотя бы в общих чертах… То, что это будем мобилизационная экономика военного типа, уже понятно. И то, что «социальное государство» переходит в «лайт» режим – тоже. Но это – несущие конструкции, а обои какие будут: в цветочек или же сразу в крестик?...

Прочитав это вы скажете – к чему все эти метафоры? Конкретно-то что нам делать?
Пока ничего, даже бороться бессмысленно, не понимая – а против чего?

Пожалуй, желать нужно сейчас только одно – пытаться выбраться живым и здоровым из кошмара этих «антивирусных» мероприятий.
Не буду изобретать велосипед. Мой новый знакомый по ФБ – Антон Несвицкий – дал нам всем вчера отличные советы по этому поводу:
«Я только удивляюсь людям, которые всерьез еще продолжают считать, что кто-то во всей этой вакханалии заботится об их здоровье и хочет их от чего-то защитить 😆
А вот зато посадить иммунитет - это точно получится. Для этого достаточно обеспечить человеку:
- малоподвижный образ жизни, в закрытом, плохо проветриваемом помещении,
- достаточно страха и нервотрепки (и причин для того в подобных условиях - масса),
- повод побольше жрать и бухать, причем в основном - не здоровое, конечно же, потому что при таких условиях многие либо начинают экономить от бедности, или просто перебарщивают с готовкой...
... И это прекрасный способ серьезно подорвать здоровье большинства заключенных. А как начнут снимать эти ограничения, все выйдут, и на ослабленный организм подцепят все вирусы, какие в природе найдут. И будет всерьез уже больниц не хватать, а не вот эти все фейковые картинки с гробами...
Так что, если вам самим дорого здоровье и вы не хотите им заплатить за игрища политиков - выбирайтесь как можете, куда можете и несмотря на. Ваше здоровье в этом мире никому не сдалось, кроме вас самих».

Вот такой совет. И я с ним полностью согласен… Выбирайтесь, куда можете, дышите и нагружайте мышцы… И не бойтесь, страшнее разрушенного заключением здоровья нет ничего. Тем более, что даже преступникам в заключении положены прогулки. А мы с вами не преступники. Или по крайней мере нам еще не предъявили обвинения, сидим пока что предварительно…

ИСКУССТВО ПАДАТЬ ВПЕРЕД

Есть такой старый телесный тренинг, ориентированный на эффективную прокачку «командного духа» в тимбилдинге, когда участники команды поочередно падают назад, доверяя другому участнику, невидимо стоящему сзади, себя подхватить и не дать упасть.
На таком доверии и вправду многое строится в человеческих отношениях, если вообще не все. Мало ли кто или что столкнется с нами и толкнет нас с неодолимой силой; толкнет, а сзади дружеские руки подхватят и помогут устоять на ногах.
И вот нас всех сегодня толкнула странная маленькая гадость. Даже не толкнула, а как бы может толкнуть. Говорят… И гадость какая-то непонятная, маленькая и вылезшая из летучей мыши; сила ее толчка пока что непредсказуема. Услышав о ней, мы лишь пожали плечами. Не проблема, мол, за нашей спиной сильные руки государственной, корпоративной, научной и медицинской поддержки. Мы вместе, мы заодно, мы большие и сильные, что нам эта мелкая мышиная дрянь, которая сама по себе, без мыши или без нас, и нескольких часов не протянет. Да и китайцы, наши бывшие как бы младшие братья (забуревшие ныне, но все же – родня), не упали, столкнувшись с этой гадостью, а были подхвачены жесткими, но заботливыми руками.

А вот мы – упали… Точнее не упали даже, а прилегли, оглянувшись в панике и не увидев за своей спиной никого и ничего. Даже той соломки, о которой нам так часто говорили.
А все, что там должно было быть, разговаривает нынче с нами из защищенного бункера и увещевает: «ну вы посидите пока что дома, а лучше – полежите. Ничем больше помочь не можем, разве что загоним обратно домой, если вдруг захотите выйти. Нет у нас потребной вам медицины, нет системы социальной поддержки, не будет пока и поддержки финансовой, но вы держитесь. Могли бы вас поддержать корпоративная и религиозная поддержки, но опять же – нет, это мы запрещаем. Уповать вы должны только на «социальное государство», даже если его в наличии пока не оказалось. Ничего – терпите, ждите и надейтесь. Мы постоянно думаем о вас, а конкуренты нам не нужны. Сидите дома и уповайте, в нужное время вас оповестят. О чем? Когда оповестят, тогда и узнаете…

Что тут скажешь? Можно, конечно, немного и полежать… Полежать и подумать – а где ты прокололся, где и как подставился, посаженный под все ужесточающийся домашний арест людьми, которым не в полной мере, но доверял. Москвичи, наше воплощенное будущее, стремительно прорываются к тотальному контролю над ними со стороны «борцов с профилактикой коронавируса, обеспечивающих режим повышенной готовности на территории, где существует угроза возникновения чрезвычайной ситуации», сели уже капитально, с системой видеоконтроля и пропусков для кратковременных прогулок. У нас это еще впереди, но перспектива понятна. Как понятно и то, что никакой вирус такого шухера вызвать не может. Не может даже та бактериальная пневмония, которая ныне опасно активизировалась по стране. Ведь все эти меры сверхконтроля готовились заранее, не за последние же месяцы в Москве 200 000 видеокамер установили и подключили к единой системе контроля и распознавания лиц.
А потом нужно сесть… Сесть за компьютер и выяснить обстановку в стране и в мире. Разобраться с природой этого коронавируса, определить стратегию общения с ним. Разобраться с формой этого общения у себя и своих близких (переболел уже, болею или же только готовлюсь его в себя принять и укротить). И вести себя соответственно: переболел – лечи осложнения и делись плазмой крови; болеешь – изолируйся на пару недель и поддерживай себя медикоментозно, ориентируясь на симптомы; готовишься к встрече с вирусом – укрепляй иммунитет. Проследи, чтобы так же вели себя и твои близкие, помоги им в этом. Если есть в семье реально пожилые люди (называемый рубеж 65-летней обреченности смешон, это ныне в норме – средний возраст) и хронические больные – спрячь их и заботься о них. Пусках и вправду изолируются и ждут, когда мы все переболеем и окружим их живой стеной коллективного иммунитета.
Потом можно и встать… Встать, осмотреться, оценить ресурсы и задачи. Засунуть все липкие страхи обратно в телевизор и выключить его навсегда. Теперь, когда бывшее «социальное государство» превратилось в надсмотрщика, все более активно штрафующего (пока еще только штрафующего, но еще не вечер) только за то, что ты недостаточно боишься, надеяться больше не на что и не на кого. Каждый теперь за себя и за своих близких.

Встань и научись падать вперед. Т.е. шагни… И в прямом смысле – сейчас нужно как можно больше двигаться и гулять, и в переносном. Пройди тест на антитела, если еще не переболел,  не имеешь опасных патологий и уверен в своем иммунитете – переболей, пересиди карантин и снова оттестируйся на антитела. Подтверди документально тот факт, что к этому безумию ты больше никакого отношения не имеешь.
А потом, научившись шагать вперед и самостоятельно, начинай искать себе подобных. Т.е. людей переболевших и не боящихся, не зараженных липкой изоляционной ложью, которым не нужны пропуска и которым не нужно отворачиваться от камер. Которые готовы помочь тяжелобольным своей целебной кровью, но больше ничем этой системе тотального контроля и (само)устрашения не обязаны.
Будем общаться и объединяться. Как, когда и зачем – решим сами. Если бы с ума сошла одна страна, можно было бы уехать. Но когда весь мир свихнулся от страха перед вроде бы простой мыслью о ситуативной смертности (типа да – в России от вируса погибло менее 3 человек на миллион жителей, ну а если среди этих двух был бы ты или твои близкие!!! ААААА!!!!!), то жить придется среди этого кошмара. Жить по возможности нормально и жить по возможности публично нормально. Ведь только так их всех можно вылечить от коронафобии: просто и спокойно живя там, где они придумали для себя зону смертельной опасности.
Пройдет страх, придет понимание, и они пойдут по нашему пути (см. выше). И все у нас с ними будет нормально, а со временем может быть даже и хорошо. И вожди сверхконтроля, увидев это, откатят назад, заявят, что это была лишь тестовая проверка систем нашей же защиты на всякий пожарный случай. А вдруг когда-нибудь и вправду серьезная угроза нагрянет.
И мы как бы им поверим, тут без вариантов. Хотя осадочек все равно останется…
А доверчиво падать назад, увы, мы больше никогда не будем.
Только вперед!

ИЗ ЗАПИСОК ВИРУСА-КВАРТИРУСА: А ЗАЧЕМ МЫ ОСТАЕМСЯ ДОМА?



Давненько я ничего не публиковал в этой серии… И повода не было, и информационный фон был стабилен, и те выводы, к которым я пришел за период двухнедельного карантина, который добросовестно прошел, вернувшись в конце марта в Россию, выводы поначалу парадоксальные и почти всеми «добровольными сидельцами» отвергаемые, ныне превратились в трюизмы.
Я имею в виду свои утверждения о том, что только массовая (не менее 70 процентов популяции, ведь мы, опустив «марлевые занавесы» и начав строить внутристрановые стены, из сообщества людей очень быстро превратились в популяцию биологических особей) инфицированность при целевой защите групп риска способна погасить эту вирусную инфекцию. И чем быстрее это случится (с учетом возможности системы здравоохранения), тем лучше. Ведь затягивание процесса до осени (о чем уже начали поговаривать) чревато плавным вхождением в осенний сезон общения с новыми штаммами, что сделает карантинную ситуацию патовой. Ведь карантины всегда, когда с нами начинал общаться очередной вирусный штамм, до сей поры объявлялись до периода, когда все переболеют в той или иной форме и эпидемия пойдет на спад.
Мы даже узнали, наконец, причину столь высокой смертности в Италии, где тестируют не живых, а уже мертвых, и вне зависимости от причины смерти пишут в заключении очень хитрую фразу – «смерть с короновирусом». Мы узнали данные достоверной массовой выборки в Германии – 15 процентов инфицированных с иммунитетом, подавляещее большинство – переболевших незаметно для себя и бессимптомно, итоговая цифра смертности от всех инфицированных – 0.37 процента. И исследователи утверждают, что по мере расширения выборки эта цифра имеет тенденцию к уменьшению. Узнали мы и о том, что промежуточная и все более и более скрываемая статистика говорит, что по всем странам, охваченным эпидемией, общее количество смертей и количество их по возрастным группам и группам заболеваний в этом году не превышает прошлые годы (а по ряду лет даже несколько ниже). Узнали, что в той же Швеции, которая до конца осталась на позиции здравого смысла, инфицированы уже около 50 процентов населения и эпидемия завершается (цифры смертности уже два дня уменьшаются в разы).

Сегодня благодаря Интернету и выступлению ведущих мировых иммунологов, вирусологов и инфекционистов все это стало само собой разумеющимся. И чего его не отключают, этот Интернет – ума не приложу; ведь так вроде просто взять эту сферу под госконтроль и предоставлять школьникам и студентам, а также – по мотивированному заявлению в налоговые органы – самозанятым и удаленщикам, еженедельно подтверждаемые пароли доступа; а для остальных – телевизор с перманентным слоганом «Сиди дома!». Слоган этот, правда, придуман не для всех; сегодня произошло четкое разделение всех трудящихся на три касты и произошло оно явно всерьез и надолго. Я имею в виде касту «нужных», труд которых реально нужен для страны и для поддержания жизни населения, касту «удаленных», реальный труд которых не нужен, но их витруальное присутствие может быть использовано для социально полезных целей и задач (или может быть вообще кому-то интересно и оплачиваемо) и касту «ненужных», без присутствия которых «на работе» (реального или виртуального) легко, как оказалось, можно обойтись. Но об этом подробнее поговорим в другой раз.
Все это стало всем очевидно, но тогда встает вопрос – а для чего мы сидим дома? Боимся, это понятно. Но чего именно? Ущерба для здоровья при выходе «наружу»? Это да… Телевизор и Интернет (может его именно поэтому пока не отключают?) на пару пугают нас целевыми материалами: о рефрижераторах для трупов и массовых захоронениях на пустырях в США, необратимыми последствиями для переболевших (разрушение легких, сердечно-сосудистой системы; один чиновник от медицины буквально позавчера договорился до того, что у инфицированных коронавирусом необратимо разрушается мозг).

Все нацелено на то, чтобы мы сидели дома на неопределенное время.

И вот теперь вопрос – а зачем?

Вы ответите – чтобы не заразиться и не заразить ненароком, не передать инфекцию…
А вы уверены?

Вчера пошли материалы о судебных решениях по административным обвинениях «нарушителей режима добровольной самоизоляции».
Вот один из них, но таких в Сети много - https://www.fontanka.ru/2020/04/10/69084145/?yrwinfo=1586745690784198-853893702470721724400237-prestable-app-host-sas-web-yp-126
И все суды оправдывают обвиняемых, осмелившихся гулять или куда-то поехать. И поясняют, что режим карантина вводится только под роспись для заболевших, лиц с ними контактироравших и для вернувшихся в Россию из «стран списка», где наличествует эпидемия COVID-19. Для всех же остальных, включая группы риска, режим самоизоляции официально носит рекомендательный характер и его нарушение никаким образом не наказуемо.

Вы понимаете ведь, да? Дома сидеть рекомендовано, но не обязательно. Выходить из дому не запрещено, причем – если вы не на официальном карантине или обсервации – не запрещено по любому поводу.
А что же запрещено?

Ответ парадоксален: односначно и строго сегодня запрещено только работать людям третьей касты – «ненужников».
Которых явным образом будут еще просеивать, отбирая нечто хотя бы частично нужное.
Но в основной массе, причем во всех странах, включая даже Россию, все более явно переводят на безусловный доход.
И явным образом поощряют их размножение...

Вот это уже интересно.
И это стоит обсудить…