Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ПСИХОАНАЛИЗ ПОПРАВОК К КОНСТИТУЦИИ – РЕБЕНОК КАК БАЗОВАЯ ПРОЕКЦИЯ



Услышав вчера первую фразу телевизионной презентации пакета поправок к Конституции РФ: «Дети являются важнейшим приоритетом государственной политики России», я даже не удивился столь явной синхронии со своими размышлениями о стремительно нарастающей пандемии социокультурного доминирования детей над взрослыми и стариками.

Не удивился, но задумался… Избиратели ЕдРа – это явно не дети и даже не молодежь. История с вирусом, который в масштабах, заметным образом превышающих обыденно-гриппозные, убивает только людей возраста 65+ (остальные возрастные группы страдают от нового короновируса даже менее, чем от гриппа, а дети – вообще не страдают), показывает, что ради замедления распространения угрожающей старикам инфекции, мы готовы разрушить весь мировой социальный уклад и всю мировую экономику. И вдруг такая конституционная новелла – дети суть приоритетный объект госполитики… Откуда такая новация? Чей голос мы тут слышим? И что это значит практически? Ведь Конституция – это основной Закон, определяющий базовые правила нашей жизни в России на долгие годы…

В совокупности принимаемых ныне дополнений к основному Закону страны мы можем увидеть то, чего так долго не могли распознать ранее. А именно – идеологические воззрения нынешней правящей элиты, которая пришла на смену советской номенклатуре и деятелям переходного периода эпохи 90-х. И пришла в ее понимании – навсегда, до следующей и дай Бог не скорой революционной катастрофы. Решив это для себя и поняв, что иного выхода у них просто нет – придется жить здесь и здесь поколенченски править, эта элита явным образом созрела для идейной консолидации.  Ситуация тотального и многогранного кризиса, бросающего на них мессианские отблески «спасителей Отечества», позволила им сегодня проговорить и конституционально закрепить эту идеологию, как оказалось - простую и внятную, которая ранее пряталась где-то в тени многоумных фантазий Суркова о «суверенной демократии для глубинного народа» и неприхотливых фантазий Вайно о «нооскопе» как современном «Золотом Петушке», позволяющем «править, лежа не боку», т.е. в позиции наистабильнейшей стабильности.

Но задумался я, опять же, не об этом. С самой этой идеологией гражданам России теперь жить долго, многим – пожизненно, так что можно будет неспешно ее анализировать при наличии соответствующего досуга. Властного запроса на такую работу явным образом не предвидится, ведь в дальнейшем эти поправки, после из закрепления в «теле» Конституции, будут работать в прямо противоположном аналитической процедуре режиме. Они наполнят новым содержанием социальное Супер-Эго, модифицируют Я-Идеал, нормативно закрепят набор коллективных иллюзий, привязанных к историческим травмам. Т.е. начнут работать как бы «всерху вниз», постепенно формируя ИД и ЭГО нашей коллективной психодинамики (в поправках эти инстанции российского коллективного бессознательного обозначены как «память предков» и «память защитников Отечества» соответственно).

Вся эта работа рассчитана на поколения, так что это «лакомство» - психоанализ российской Конституции как проекции потаенных желаний, фантазий и комплексов «вершинного народа», пожелавших подогнать под эти желания, фантазии и комплексы коллективную психику «глубинного народа» - мы будем еще долго «смаковать». Т.е. анализировать психодинамику внедрения предложенных идеологических новаций в сферу российского социального бессознательного, их взаимодействия с тремя и без того конфликтующими друг с другом компонентами российского «национального психотипа»: традиционной имперской русскостью, пока еще базовым советским типом жертвенной ментальности и недавно подхваченными в режиме «идентификации с агрессором» протестными прозападными иллюзиями.
Сегодня же я лишь слегка отведаю самый лакомый для психоаналитика кусочек этого материала – вновь образуемую Статью 67прим…
Это Статья в пакете конституционных поправок является одной из самых главных с точки зрения решаемой ею задачи – закрепления в основном Законе принципов новой идеологии. Она устанавливает правила «преемственности», т.е. структурирует коллективную память «россиян» имплантируемой в нее нормативной идеологической конструкцией. Она говорит о «преемственности» по отношению к наследию СССР (п.1); о «преемственности» по отношению к памяти предков, передавших нам идеалы и веру в Бога (п.2); о «преемственности» тысячелетней истории развития российского государства и его единства (там же); о «преемственности» по отношению к памяти защитников Отечества и привязанной к этой памяти исторической правде, центрированной задачей защиты Отечества (п.3).
Тут, как видите, мы видим много «вкусного» для любого психоаналитика, поскольку столь идеологически важные новации, вносимые в Конституцию, выстраиваются не перспективно, а ретроспективно, в режиме «анамнезиса», припоминания вытесненного, в режиме провокативной регрессии и подключения к национальному типу бессознательного как «памяти предков», от имени которой говорят власть предержащие. У нас по-прежнему нет общенациональной цели (т.н. «национальной идеи»), а идеалы нашего существования заимствуются исключительно из этой «памяти предков». А любого рода манипуляции с памятью (с особым акцентов на память травматическую, военную, и на защитные ресурсы коллективного ЭГО, названного в Конституции «памятью защитников Отечества»), как правило носящие симптоматический характер, являются поводом для именно психоаналитических интерпретаций.
Кстати, наиболее близким по отношению к этим поправкам, к их целям и к средствам достижения этих целей, является книга Фрейда о Моисее…
В этой связи обращает на себя внимание реализуемое в поправках конституционное закрепление нашей принадлежности к патриархальной (отцовской) архетипике, к миру универсального Бога-Отца, к миру Царя, несменяемого помимо его собственной воли, и к миру Отечества, т.е. культурообразующего отцовства, нуждающегося в перманентной защите, включая защиту памяти об этой защите и защиту защиты этой памяти).
Характерно, что в этой конструкции не нашлось места для Родины-Матери, единственное упоминание которой в Преамбуле Конституции носит исключительно патерналистский характер: за Родину мы «несем ответственность», не более того. Те. она сама за себя не отвечает, не является чем-то суверенным, в отличие от Отечества, воля которого первична, поскольку по отношению к нему все мы стоим в позиции «долга и обязанности» (Статья 59). Хотя и тут есть интересный материал для анализа, поскольку ответственность за Родину мы несем «перед нынешним и будущими поколениями», т.е. странным образом выступая в роли столь часто поминаемых в поправках «предков», проективно идентифицируясь в ними.
Интересно и требует отдельного анализа желание авторов поправок уточнить в новой статье формулировку из Преамбулы Конституции о «сохранении» исторически сложившегося в России государственного единства. Теперь мы это единство лишь «признаем», оценивая его в контексте преемственности с тысячелетней историей развития Российского государства (т.е. с историей построения империи и ее расширения). И это не иной набор слов, это – принципиальная разница.
Интересна также замена по отношению к Преамбуле действующей конституции «почитания» памяти предков (чтить ныне предписано только память защитников Отечества) на «сохранение» этой памяти. Причем содержание этой памяти предков меняется весьма кардинально (такое впечатление, что в 1993 году у нас были совершенно другие предки). Если в действующей конституции предки передавали нам «любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость», то ныне они передают нам «идеалы и веру в Бога». Сама же замена «почитания» памяти предков на ее «сохранение» также весьма информативна. Она свидетельствует о желании российской элиты десакрализировать сферу идеологии, возродить ее, передав не сословию «жрецов», организующих мистический культ «почитания», а сословию чиновников как ее хранителей и контролеров ее сохранности. Именно в этом пункте власти не сошлись с теми «мистиками путинизма» (от Дугина до Суркова), которые настаивали на жреческой сакральности новой идеологии. Победила иная тенденция – к «путинизму» прагматическому, черпающему из «памяти предков» необходимые ресурсы, но не формирующего из этой процедуры культового ритуала.
Интересен и сам призыв (а теперь уже – конституционная обязанность государства) «чтить память защитников Отечества». Т.е. чтить не самих защитников, и не память о них, а именно – их собственную память о полученной травме, персональную и групповую. Кстати, такая позиция прямо противоположна психоаналитической: чтить чью-то память, априорно объявленную «исторической правдой», и не допускать любого ее «умаления», любой ее девальвации. И попробуй тут скажи, что любого рода актуальная память, производная от травматического переживания, есть защитный реактивный фантазм.
Ну да ладно, я не об этом хотел сегодня написать…

Так о чем же тогда?
Дело в том, что это еще не все. У новой – идеологической – Статьи 671 есть еще и 4 пункт, как раз и начинающийся процитированной мною выше фразой: «Дети являются важнейшим приоритетом государственной политики России».
И вот тут обостренное психоаналитическое чутье позволяет нам увидеть явную фальшь. Что-то тут не то, не вяжется этот приоритет Ребенка с архаикой «Бога, Царя и Отечества». Детство – это как раз что-то из сферы ответственности Матери-Родины, так решительно выведенной из статуса объекта защиты. Для Отечества же, т.е. для мира патриархального доминирования, такая позиция не типична.
Посмотрел – и точно не типична. В изначальном пакете поправок, выражающих прагматику «патриархального путинизма», этот пункт начинался совершенно иначе: «дети являются важнейшим достоянием Российской Федерации». Вот это да, это – по нашему! В соответствии с традиционным для патриархальной архаики «комплексом Кроноса» дети в конституционных поправках были прописаны в статусе возобновляемого ресурса и определены как «важнейшее достояние» их Отечества, т.е. самая ценная его собственность.
Это логичный «ценностный ориентир» той «ресурсораспределяющей» (редистрибутивной) государственности, которую мы вокруг себя выстраивали со времен «призвания варягов». И которая с абсолютной точностью соответствует тем идеалам служения Отечеству, которые передает нам подкорректированная поправками «память предков». В прямом соответствии с духом патриархальной авраамической традиции.
И тем не менее Павел Крашенинников – председатель комитета Госдумы по госстроительству и законодательству, решил, что эта излишне откровенная и, как он выразился, «не очень удачная» формулировка, должна быть подкорректирована. И внес предложение, от которого никто не смог отказаться – заменить конституционный статут российских детей с «важнейшего достояния» государства на «важнейший приоритет» его политики. Что, по его мнению, «отражает базовые ценности нашего общества».
Для тех кто не понял, поясняю. В соответствии с 7 Статьей действующей Конституции, которую, как и весь ее первый раздел, никто пока не меняет, Россия является социальным государством. В котором «охраняются труд и здоровье людей, устанавливается гарантированный минимальный размер оплаты труда, обеспечивается государственная поддержка семьи, материнства, отцовства и детства, инвалидов и пожилых граждан, развивается система социальных служб, устанавливаются государственные пенсии, пособия и иные гарантии социальной защиты».
Так вот, в условиях наметившегося сегодня и на обозримую перспективу дефицита ресурсов, направляемых в социальную сферу (уменьшение бюджетных доходов, увеличение расходов на оборону и на обеспечение правопорядка, грядущая борьба с короновирусом, неизбежно порождающая обвал ВВП, и т.д.), дети обозначены в Конституции как приоритетная сфера государственной социальной политики. Приоритетная по отношению ко всему остальному, в том числе к инвалидам и пожилым гражданам. Именно дети, к примеру, а именно – их наличие и их число, обусловливают государственную поддержку семьи в силу конституционально закрепляемого «приоритета семейного воспитания» Ребенка. Но любого рода сомнения, как мы знаем, уполномоченных государством «органов опеки» по поводу качества такого воспитания, приводит к изъятию Ребенка из семьи и передачу его в государственное воспитательное учреждение. Т.е. приоритет Ребенка выше приоритета семьи, семья – это всего лишь более или менее качественная оболочка, предназначенная для его воспитания.
Так что Ребенок – это все-таки важнейший государственный ресурс, важнейшее достояние Российской Федерации, как это было заявлено в первоначальном варианте соответствующего дополнения Конституции. Государство как его «первородный опекун» доверяет семье его воспитание, осуществляя этому семейному воспитанию социальную поддержку. Но при этом, как и положено опекуну, жестко контролирует условия выращивания опекаемого им своего базового ресурса, а при недостаточном попечении само, в соответствии со все тем же п.4 статьи  поправок к Конституции, «берет на себя обязанности родителей».

Такого у нас в России не бывало никогда. И почитанием памяти предков подобного рода извращения в системе «ювенальной политики» не оправдаешь: такие ценности и идеалы предки нам не передавали.
Вывод тут (сугубо предварительный, но профессионально неоспоримый) очень прост: вводная новелла о Ребенке как приоритетном сосредоточении государственной политики, причем явно не только социальной, не имеет никакого отношения к либеральным концепциям «особых прав ребенка», породившим в ряде стран тиранию «ювенальной юстиции». Истолкование этого 4 пункта новой Статьи, вводимой в российскую Конституцию под номером 671, должно быть исключительно символическим.
И тогда все встает на свои места: в этом «детском» пункте идеологической главы конституционально закрепляется базовый принцип патернализма, т.е. разделение регулируемого основным Законом сообщества на сословия Родителей и Детей, Опекунов и Опекаемых. Родительскую роль государство либо делегирует, формируя демократические иллюзии и иллюзии «семейной» самоорганизации, либо исполняет непосредственно (там, где качественное «попечение» отсутствует).
Вы скажете, что такое толкование не является юридическим, что данная статья сугубо предметна и в данном своем разделе обобщает реальный опыт государственной политики в отношении сферы защиты детства. Не спорю – сам юрист по одному из своих образований.
Но мы говорим тут о психоанализе поправок к Конституции, т.е. обо всем том, что в их текст было заложено неосознаваемо, что неявно выразило глубинные желания и установки нынешней элиты, которая, как я уже сказал, обозначила свое стремление сформироваться наконец-то в правящее, т.е. родительское, сословие. И сформироваться в духе «памяти предков», в формате патриархальной архаики, без оглядок на инокультурные стандарты (оглядки на которые больше не приносят никаких дивидендов).
И обозначила российская элита это свое стремление как прагматически, так и символически… С первым будет иметь дело Конституционный суд. А вот второй аспект виден и понятен только психоаналитикам. Так что нам им и заниматься…

В ПАМЯТЬ О НЕВИЛЛЕ СИМИНГТОНЕ (1937-2019)



Неоднократные напоминания коллег о печальном событии – кончине Невилла Симингтона – навели меня на важные, как полагаю, размышления об особенности его пути в психоанализ. Пути через семейную религиозную традицию, через теологическое образование, через опыт священничества, через выход из религии в психоанализ в режиме внутреннего конфликта. Пути, который мне представляется идеальным (в особенности по сравнению с медицинским или же психологическим «бэкграундом»). Пути, который обосновал в своих работах и в переписке с Фрейдом первый психоаналитик, имевший опыт священничества – Оскар Пфистер. Пути, по которому прошло немало известных деятелей европейского психоанализа и аналитической психологии (включая нынешнего президента ECPP Эдриана Роудса). Пути, который настолько чужд нашему постсоветскому менталитету, что некоторые российские психоаналитические психотерапевты позволяют себе крайне уничижительные комментарии по поводу прошлого или настоящего церковного опыта своих зарубежных коллег.

А ведь анализ такого опыта, не нагруженный предубеждениями и предрассудками, показывает, что таким вот «теологическим путем» можно выйти на понимание Бессознательного (БСЗ) гораздо легче, минуя все те сопротивления и компромиссы, которые явно или неявно порождают врачебная, психологическая или даже философская «дорога в психоанализ».

Ведь БСЗ – это не вытесненное… Помните – какое жалкое место занимает пунктирчик этого вытесненного на изображении, которым Фрейд рискнул проиллюстрировать свое понимание глубинной психодинамики. Чуть не написал «нашей глубинной...» и был бы не прав: нет и быть не может никакого «нашего БСЗ-го»; это мы у НЕГО есть, а не ОНО у нас. Священнику – как прошлому, так и действующему – такая ошибка и в голову бы не пришла…

Главное же на упомянутой фрейдовской картинке – огромная дыра, расположенная «внизу» изображенного на ней «мешка» БСЗ-го. Дыра, где мы открыты позывам и влечениям НЕЧТО (или ОНО), изобразить которое невозможно в силу ЕГО внечеловечности.
Это и есть реальный БОГ, воплощение реальности как таковой, творящий нас и тотально нас контролирующий, порождающий нас телесно и социально, мучающий нас, когда мы, одержимые грехом Я-центрированной гордыни, уклоняемся от исполнения его воли, и в итоге убивающий нас, когда мы ему больше не нужны (или когда мы чрезмерно, по его неизвестным нам меркам, плодимся и размножаемся).

Научный подход к ЕГО природе более или менее вписывается в концепт глобального биоэволюционного регулятора, описание которого из классиков психоанализа наиболее точно сформулировал Шандор Ференци в «Талассе». Природу воздействия (как правило – деструктивного) этого регулятора на системное единство человеческой психики и человеческой телесности научно пытаются сегодня описать множество исследователей – от эволюционных биологов и нейроученых до антропологов и культурологов. Пока что – без достоверных результатов. Да и могут ли быть тут какие-то результаты? – можем мы спросить, памятуя о обесценивающей парадоксальности словосочетания «знание о БСЗ-ом».

А вот для священнослужителей (бывших или действующих), имеющих за плечами теологическое образование и опыт организации культовых таинств «непосредственного общения с Божеством» тут нет никакой проблемы. Кроме одной – самой главной. А именно – догадки о том, что тот Бог, ритуалы служения которому они организуют, есть лишь суррогатная замена трансцендентного (не данного нам в непосредственном опыте, но незримо в нем присутствующего) глобального биорегулятора. Это лишь проективная обманка, на которой мы как на замещающем объекте отыгрываем свои «тварные» аффекты и желания, т.е. свою слабость и зависимость от воли БСЗ-го. Поняв, что религиозный опыт имеет дело со вторичными феноменами (хотя и наиважнейшими, архетипическими из них), такие священнослужители легко и непринужденно трансформируются в психоаналитиков, причем психоаналитиков во фрейдовском понимании – «светских священников», призванных помогать тем, кто также вышел из психологически комфортной зоны религиозного опыта, организованного в режиме инфантильной регрессии, и соприкоснулся с БСЗ «по взрослому», т.е. в режиме богоборческого индивидуального конфликта.

Великие люди велики и в смерти. И потому, вспоминая в эти дни о Невилле Симингтоне – в прямом смысле великом психоаналитике, мы и горюем и радуемся от того, что имеем его жизнь как образец завершенного и идеального становления психоаналитичности.
И с благодарностью будем помнить о ней всегда, когда станем размышлять и о природе БСЗ-го, и о том, как готовить кандидатов для этой «невозможной профессии» - быть посредниками между людьми и их реальным БОГОМ.

ВИТЯЗЬ НА РАСПУТЬЕ, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ - 2



Ну что ж, коллеги, все кто захотел и, как выяснилось, не побоялся запретов – прочитали мой прошлый материал, ставший первым в новом цикле «Психоаналитическое сектоведение».
Материал, содержащий размышления о причинах и последствиях появления «первичного психоаналитического сектантства», а также – вопрошания о том, что же нам теперь с этим сектантством делать…

Выбор тут для российского психоаналитического сообщества незавидный: куда ни кинь, всюду клин. Прямо как Витязь на распутье…
Сохранение психоаналитического сектантства в его нынешнем – уже бурно загнивающем – виде просто позорно, поскольку грозит крахом нашей и без того подмоченной в последние годы корпоративной репутации. Смена поколений (с абсолютно «дикого» на «полупрофессиональное»), активно идущее ныне в отечественном психоанализе, будучи проводимым в «сектантской оболочке», порождает все более и более кафкианские картины. Чего стоит только нарастающая пафосная борьба «поствеиповской» секты с влиянием «двуличного и загнивающего» Запада…
Ликвидация же первичного психоаналитического сектантства по той модели, которая была предложена в 1926 году и с тех пор в относительно неизменном виде воспроизводится IPA и клонирующими ее опыт организациями, выплескивает ребенка вместе с грязной (и реально грязной, даже без кавычек) водой. Я имею в виду трансформацию психоаналитических сект в «психоаналитически ориентированные» психотерапевтические корпорации.
Трансформацию, которой так активно сопротивлялся Фрейд, заявляя, что ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы психоанализ, им придуманный и созданный, был похоронен в учебниках по психиатрии. И потерпел в итоге поражение, допустил недопустимое… По крайней мере именно там он – созданный им «классический психоанализ» – сегодня официально и покоится. Причем надписи на этой книжной могиле нацарапаны весьма нелицеприятные – неэффективный, мол, иррациональный, слишком продолжительный, непредсказуемый, и пр. Правда речь при этом идет о психоанализе как методе лечения психических расстройств, каковым он вроде бы по фрейдовской задумке никогда и не являлся. Но теперь это никого особо и не интересует – закопали тебя в учебнике по психиатрии, так и лежи там как все, не выеживайся…
Но ведь и та альтернатива, которую Фрейд предложил психоанализу взамен «терапевтического погребения», нас тоже не слишком радует. Я имею в виду его мечту о слиянии первичных психоаналитических сект в единую светскую Церковь, об их растворении в миссии «терапии культурных сообществ», т.е. в программе массового «оздоровления» социумов в ходе активного разрушения патогенным мифов и замены их психоаналитическими мифологическими конструкциями. Не радует она именно нас с вами, коллеги, поскольку в конце 20-х годов весьма бурная в послереволюционные годы психоаналитическая активность в Москве и Ленинграде была прервана именно на стадии перехода пирамидальной психоаналитической секты, возглавляемой Иваном Ермаковым, к формированию массового «терапевтического мифа» (идеологии «фрейдизма») и экспериментам по выращиванию и воспитанию «нового человека». Проводились эти работы как раз в рамках практического воплощения фрейдовской программы «оцерковления» (идеологизации) психоанализа и лично Фрейдом курировались. Позднее, кстати говоря, в знаменитой 34 лекции, Фрейд и сам усомнился в правомерности тех экспериментов, которые  советские коллеги проводили в рамках реализации его программы «психоаналитической прививки». Что же касается психоанализа как идеологии и набора манипулятивных техник управления группами, организациями и массами, то – если честно – мало кому из коллег-психоаналитиков понравится сегодня идея о том, что все наши исследования (в том числе проводимые и на кушетках), все на них основанные метапсихологические модели и обобщения нужны были лишь для того, чтобы мы стали эффективными идеологами, заняли место советников вождей, помогая им править массами «органично», т.е. без излишнего насилия.

Итак, выбор у нашего психоаналитического Витязя незавидный.
Если стоять на месте – окончательно засосет сектантское болото, обитатели которого становятся на глазах все более тоталитарными и агрессивными (а еще недавно были лишь авторитарными и реактивно-конфронтационными).
Направо пойдешь – попадешь на зыбкую почву мифогенных идеологических спекуляций и манипулятивных стратегий управления массовыми аффектами и иллюзиями.
Пойдешь налево – зафиксируешься в жестких рамках «психоаналитически-ориентированной психотерапии»; рамках, где изначальные цели «практикования» психоанализа как «продуктивного самоотношения» смещены настолько радикально, что в своим фрейдовском виде он просто не востребован там «за ненадобностью»
Так куда же нам на этом перекрестке, к которому мы явным образом уже подошли, податься?

Как раз об этом выборе я и писал в прошлом материале на тему психоаналитического сектантства и вопросы эти уже задавал – и себе, и вам. Судя по полученным мною за эту неделю отзывам, некоторые коллеги тоже задают себе подобные вопросы и тоже формулируют свои ответы на них. Что, несомненно, радует. Хотя и беспокоит одновременно – а почему все это пребывает в тайне, почему нельзя открыто обсудить эти наши общие проблемы и задачи, подключив к их решению весь коллективный разум нашего психоаналитического сообщества?

Думаю, что мои усилия, предпринимаемые в области исследования истоков, состояния и перспектив развития российского психоаналитического сектантства, со временем поспособствуют организации соответствующей дискуссии в отечественном психоаналитическом сообществе.
Сегодня же, продолжая публикацию отрывков из сектологического исследования, проводимого мною в рамках проекта «Психоанализ психоанализа», я попробую с максимально возможным в публичном пространстве уровнем откровенности ответить на несколько вопросов, тайным образом заданных мне коллегами после публикации первого материала этой серии («Нож Лихтенберга»).

Вопросы эти, наиболее часто встречающиеся в моей личной переписке последних дней, можно обобщенно выразить следующими двумя «большими вопрошаниями», в той или иной формулировке мне многократно задаваемыми:
1. Насколько универсально феномен «психоаналитического сектантства» представлен в современных психоаналитических сообществах – как отечественных, так и зарубежных? И если «психоаналитическое сектантство» и вправду есть типическая и непременная форма изначальной самоорганизации сообщества людей, травмированных соприкосновением с психоанализом, то возможно ли вообще преодоление этой тенденции? Ведь новые адепты воспроизводят ее каждый раз заново и в режиме защитного неодолимого влечения…
2. И второе - почему в своих исследованиях в качестве объекта изучения и иллюстративного примера я чаще всего использую одну и ту же психоаналитическую секту, которую уже привычно называю «поствеиповской», т.е. ту группу коллег, которая уже много лет воспроизводит пирамидально структурированный тотемный культ по отношению к Михаилу Решетникову, многократно видоизменяясь и переименовываясь в соответствии с изменением аффективной и фантазийной составляющих его личной мифологии, а ныне существующую под именем Межрегиональной общественной организации «ЕКПП»? Что это я к ним так прицепился? Что, к примеру, вторая часть распавшейся ныне бывшей ЕКПП-Россия – МОО «РПиП ЕКПП», выйдя из-под контроля М.Решетникова сразу же потеряла смысл и признаки сектантской организации? Неужели тут дело только в конкретных людях, их желаниях и фантазиях? И как вообще можно выбраться из такой секты?

Ну что ж, как говорится: спрашивали – отвечаем…

Первая группа вопросов заставляет нас более внимательно посмотреть на те нормативы организации психоаналитической подготовки (тренинга) и психоаналитической практики (сеттинга), ради сохранения и воспроизводства которых и возникают профессиональные, т.е. постсектантские, психоаналитические корпорации.
Мы все прекрасно понимаем, что нормативы эти носят случайный характер (на чем категорически настаивал, к примеру, тот же Лакан с его «дидактическими пассами» и «короткими кадрами сеттинга»), возникая на первичной, еще чисто сектантской, стадии развития того или иного психоаналитического сообщества и будучи производными от желаний или нежеланий его тотемного лидера. Желаний и нежеланий, автоматически становящихся Законом. Например – персональное и, кстати, так до сих пор и не проанализированное нежелание Фрейда смотреть в глаза своим пациентам и быть ими наблюдаемым породило классическую психоаналитическую диспозицию, сразу же ставшую нормативной.
Так вот, жесткий контроль за точным и даже навязчивым исполнением всех этих нормативов, являющихся рудиментарными проявлениями культовых ритуалов былого сектантского тотемизма, как раз и является корпоративной защитой от возврата к нему, к этому тотемизму, как к желанной для новых адептов практике коллективного отыгрывания травматизма опыта первичного соприкосновения с неосознаваемыми компонентами психики. Эти жесткие нормативы тренинга и сеттинга, будучи производными от желаний и прихотей былых тотемных вождей, ставят преграду на пути желаний и прихотей вождей нынешних, в полупрофессиональных и профессиональных сообществах создают заслон от сползания в «психоаналитическое сектантство». Психоаналитики, избираемые в органы управления профессиональных корпоративных сообществ, а также «психоаналитические менеджеры», которые зачастую востребуются для управления сообществами полупрофессиональными, вынуждены при этом подавлять свои «хотелки» и тем самым – не провоцировать динамику отыгрывания персональных и групповых трансферов, неизбежно на них транслируемых. Экстатичность реакций адептов при этом трансформируется в навязчивость, любовная зависимость – в субординационную, а образно-эмоциональный (фантазийный) настрой – в настрой прагматический (в идеале – профессиональный).
Секта как бы засыпает, кристаллизируется внутри групповой психики идущего по пути профессионализации психоаналитического сообщества, уходит в его коллективное (групповое) Бессознательное, становится его неявным ядром, вытесняющим себя через свое отрицание. Тотемные табу превращаются при этом в табу без тотема; более того – они теперь табуируют прежде всего собственную тотемную природу.

Стоит также присмотреться и к этическим кодексам постсектантских психоаналитических сообществ, а также – к нормативам и запретам т.н. «некодифицированной этики», принимаемыми их членами неявно, в режиме «внутренней цензуры». Все эти нормативы и запреты, если их обобщить и очистить от маскирующих формулировок, нацелены на одно – не допустить возрождение тех проявлений психоаналитической коммуникации, которые практиковались в психоаналитических сектах и делали их привлекательными (и даже – желанными). Речь идет о проявлениях доминирования и манипуляции, ментального, социального и сексуального использования, и т.п. Вы возразите – но ведь в этих кодексах речь идет в основном об отношениях с пациентами/клиентами… Да, но не стоит забывать, что еще в 1914 году Фрейд сформулировал главный принцип организации и воспроизведения психодинамики «первичного психоаналитического сектантства»: психоаналитическая секта устойчива – и горизонтально, и вертикально, если к каждому коллеге относятся как к пациенту и у каждого изначально есть персональный аналитик/терапевт.
Это требование – вход через Кушетку – актуально и сегодня. Все ведь понимают нарочитую условность разграничения «тренингового анализа» и анализа «терапевтического». Но нормативы тренинга и сеттинга, вкупе с этическими нормами и запретами (кодифицированными и некодифицированными), делают этот традиционный вход «несектообразующим».

Так что на первую группу вопросов можно ответить следующим образом:
Рудиментарные остатки «первоначального сектантства» (к примеру – трехуровневая субординация) имеются во всех без исключения профессиональных психоаналитических сообществах. Даже в «самой IPA», которая изначально была самой первой и эталонной психоаналитической сектой во главе с тотемным Вождем и его апостолами – членами Тайного Комитета («Братства Кольца»). Сохраняются эти остатки (но не останки – они живы и активны) в форме вытесненного и неосознаваемого основания групповой динамики, подавляемого этическими запретами и предписаниями («табу») и навязчиво симптоматически отыгрывавемого ритуалами тренинга и сеттинга.
Соответственно, как только мы видим лидеров национальных или же региональных психоаналитических сообществ, которые восстают против «диктата этических комитетов» или же предлагают «парадигмальные революции» в области нормативов тренинга и сеттинга – мы сразу понимаем, что имеем дело с сектостроителями. Т.е. с теми, кто хочет формировать вокруг себя «облако группового трансфера», наслаждаться зависимостями, выстраивать пирамидальную субординацию, трансформировать аналитический опыт своей «паствы» в ресурс власти над нею.
Потенциально любая психоаналитическая организация, даже самая профессиональная, может регрессировать в секту. Для этого даже не нужен живой тотемный Вождь: вон что сотворил Миллер, манипулируя посмертной тенью Лакана…
Но это уже немного иная тема, на которую я, надеюсь, еще буду иметь возможность тут порассуждать.

Теперь по второй группе вопросов.
Тут я буду краток, пообещав предварительно, что в ближайшее время размещу в своем блоге и в ФБ-ленте небольшой мемуарный очерк о том, как сам я участвовал в формировании «поствеиповской секты», какую роль играл в ее изначальном становлении и росте, при каких обстоятельствах ее покинул и каким образом (хотя явно и не до конца) освободился от соответствующей зависимости.
Сразу скажу, что воспроизведение моего опыта как таковой мало кому поможет, поскольку я был не рядовым сектантом, а кем-то вроде «топ-менеджера» этого сообщества, изначально выстраиваемого под желания и фантазии конкретного тотемного Вождя – Михаила Решетникова. Но все же я был непосредственным участником этого «сектостроительства», изнутри видел все его методики и технологии, многие из которых реализовывал лично. И правдивый рассказ обо всем этом поможет многим сотням коллег, прошедшим через эту секту и сохранившим в той или иной степени зависимость от этого опыта, посмотреть на него со стороны, профессионально его проанализировать и ослабить эту зависимость хотя бы до уровня его рациональной интерпретации.

Сегодня же, здесь и сейчас, я отвечу на главный вопрос из второго блока адресованных мне «тайных вопрошаний»: да, я изучаю феномен «первичного психоаналитического сектантства», исследуя историческую динамику и актуальное состояние именно «посвеиповской секты» и ее лидера.
И вот почему:
(А) это классическая секта, обладающая полным комплектом признаков «первичного психоаналитического сектантства», описанных мною в первом очерке данной серии;
(Б) она изначально развертывалась в российской культурной среде, минимизируя тренинговые и сеттинговые заимствования иностранных образцов (как правило их просто имитируя в режиме «карго-культа», а сейчас, похоже, вообще отказавшись от подобного рода заимствований);
(В) у этой секты уникальный лидер (тотемный Вождь): авторитарный мифостроитель, генерирующий и постоянно обновляющий заразительные фантазийные проекции, переносящий в пространство квази-психоаналитической активности секты господствующие в обществе массовые иллюзии и страхи (ныне – перед двуличным и загнивающим Западом), готовый к перманентной войне со всеми, кто не верит в реальность его фантазмов;
(Г) эта секта постоянно «самоочищается»; она пульсирует, отторгая от себя коллег, которые ориентированы на профессиональную работу и ее корпоративную поддержку, а не на воспроизводство групповых мифов, производных от фантазий тотемного Вождя (из «поствеиповской секты» коллеги изгонялись и поодиночке, и группами, а недавно она отторгла от себя более 300 подобного рода «отщепенцев»); в итоге она сохраняет свою природу в неизменном виде, что делает ее уникальным объектом для «психоаналитического сектоведения»;
(Д) в отличие от прочих российских психоаналитических организаций, которые все без исключения (помимо уж совершенно фиктивных) несут в себе в той или иной мере признаки «первичного сектантства», «поствеиповская секта» не вытесняет соответствующую динамику регрессивных групповых защит, а открыто и навязчиво ее демонстрирует; не страдает от фиксации на первичной травме «столкновения с психоанализом», а буквально наслаждается ее симптоматикой.

Так что будем следить за динамикой развития данной секты, за отражением «духа времени» в постоянной изменчивости ее групповой симптоматики. Она живая, она (в отличие от окостеневающих в навязчивых ритуалах профессиональных корпораций) постоянно меняется, течет, огибая преграды и борясь с внутренними и внешними сопротивлениями. И она явно не собирается умирать – судя по усердному надуванию статусного пузыря вокруг фигуры своего тотемного Вождя (вплоть до групповой веры в его выдвижение на получение Нобелевской премии по физиологии и медицине, третьим после Павлова и Мечникова) руководство секты рассчитывает на использование его имени в неограниченной перспективе.
Целью же такого «лонгитюдного исследования» станет (или по крайней мере – может стать) ответ на главный вопрос, сформулированный мною в первой статье этой серии: как нам в России сохранить живую психоаналитичность при переходе от первичного сектантства, всегда живого и «почвенного», к вытесняющим его заимствованным формам ритуализированной корпоративности. Здесь нужно суметь создать некий синтез живого и механического, родного и чужеродного, «дикого» и «укрощенного». Нечто подобное удалось в конце прошлого века создать коллегам-латиноамериканцам. Может и мы сумеем…
Но для этого нам нужно иметь живой образчик животворной психоаналитической секты, производной от первичного, еще совершенно «дикого», опыта обретения «психоаналитичности», сохранившийся в неизменном виде в то время, когда практически все отечественные психоаналитические сообщества пошли по пути профессионализации и подавления проявления «первичного сектантства». Шла этим путем и «посвеиповская» секта – и при сотрудничестве с РПА, и в составе НФП, и под патронажем ЕКПП. Но каждый раз срывалась обратно – в изначальное состояние. Прямо как в мифе о Сизифе…
Может оно и к лучшему. Зато у нас есть и в перспективе всегда будет чистый, никакими внешними влияниями не замутненный образчик именно российского «дикого» психоанализа. Причем «дикого» не только в уничижительном смысле. Ведь «дикость» – это еще и сила, даруемая родной почвой, дающая возможность не тупо, а продуктивно сопротивляться инокультурному влиянию там, где это влияние насилует, а не помогает. Нечто подобное, повторяю, имели в виду и наши латиноамериканские коллеги, выбирая для выражения своей групповой идентичности образ Калибана – дикаря, успешно противостоящего козням приезжего мудреца Просперо.
Так что, если кто-то посчитал этот текст пасквилем, нацеленным на дискредитацию МОО «ЕКПП», и без того находящейся в затруднительном положении и порожденным (как часто меня упрекают) моим личным недоброжелательством по отношению к ее лидеру, то этот кто-то не прав.
Это, скорее, защитный панегирик, основанный на исследовательском интересе. Ну а о результатах этого исследования я буду вам здесь периодически рассказывать.

P.S. Спрашивали коллеги меня также и о том, почему я так заинтересованно сотрудничаю с МОО РПиП ЕКПП, т.е. с организацией, в которую объединились коллеги, вышедшие год назад из «посвеиповской» секты и ставшие объектом ожесточенной ненависти и борьбы на уничтожение со стороны последней. Отвечаю: в любом «лонгитюдном исследовании» кроме экспериментальной группы нужна и контрольная… Если не понятно – спрашивайте в комментариях, я поясню.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ДЕНЬ ПОБЕДЫ … РИТУАЛ ОТЫГРАН, НО ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ



Ну вот, мы снова пережили всплеск массового аффекта, вызванного символическим раздражением нашего общего и основного на сегодняшний день (и на обозримую перспективу) «массобразующего комплекса», в основе которого лежит наша базовая коллективная травма.
Травма опыта Великой отечественной войны.

Все мы – патриоты и космополиты, либералы и государственники, консерваторы и модернисты – вчера были во власти симптоматических проявлений этой нашей общей травмы, в очередной раз оттестировав динамику ее актуализации.
И все мы, даже натасканные на нейтральность профессионалы-аналитики, были вовлечены в этот водоворот страстей. Какую бы позицию мы по отношению к Победе не занимали (в диапазоне от благоговейного принятия этого массового симптомокомплекса, растворения в нем, через всевдонейтральную его интеллектуализацию – к яростному сопротивлению ему и упорному его обесцениванию), мы в любом случае не были от него свободны. И никогда уже, судя по всему, свободны от него не будем.
Силы, собирающие людей в миллионные массы, практически неодолимы и всемогущи по отношению к психике отдельного человека. Особенно – на пике своего могущества, т.е. в пределах сформированной для их актуализации символики и адекватного им ритуала, отыгрывающего пробуждаемые ими аффекты и фантазменные проекции.
Даже сам Фрейд не мог противоборствовать этим силам и со смесью стыда и исследовательского интереса вспоминал, как сам он в 1914 году в день объявления войны шел в толпе, выкрикивая вместе со всеми «Бог покарай Англию!». В своей первой послевоенной он, как мы помним, описал природу массообразования и четко противопоставил друг другу «массовую психологию МЫ» и «психологию человеческого Я». И показал уязвимость этого Я, его беспомощность перед лицом сил, производных от архаических ресурсов массовой психики (включая ее, этой психики, неосознаваемое основание, так подробно изучаемое юнгианской школой глубинной психологии).

Вчера мы снова видели эту массовую силу в действии, ощутили на себе ее влияние (неважно, повторяю, сопротивлялись мы ей при этом или же сливались с нею), оценили динамику изменения природы и эффективности ее воздействия на нас.
Волна прошла… Можно начинать столь важную для российского психоанализа работу по классификации и исследованию следов ее прохождения. Тут ведь мы соприкоснулись практически со всеми базовыми контейнерами отечественного типа БСЗ-го: и с коллективным мифом, формирующим специфику нашей идертичности, и с базовым аффектом, оживляющим этот миф в каждом из нас, и с проективными архетипическими образами, фиксирующими этот аффект, и с символическими отношениями, привязывающими эти аффективно переживаемые мифогенные проекции к миру нашего обыденного опыта.
Я давно веду такую работу, изучая глубинную природу отечественных праздников в рамках исследовательского проекта «Russian Imago». Не так давно, по-моему – в марте, я даже публиковал здесь отрывок из этого исследования.
То, что я занимаюсь этой проблемой, думаю, заметно по моей провокативной активности в предпраздничные и праздничные дни. Ведь для исследования мне явным образом недостаточно самоанализа, интроспективного погружения в символику и мифологию той или иной «ритуализированной праздности». Мне нужны еще и реакции других людей, принужденных регрессивной природой празднования к генерированию проекций и контрпроекций. Которые, в свою очередь, они не могут не переживать как нечто необычное. И не могут не проговаривать эти переживания (в той же, скажем, сетевой коммуникации).
Занимаюсь я ею давно и не тороплюсь с публикацией результата. Это ведь своего рода «лонгитюд», отслеживание динамики которого позволяет не просто что-то понять о нам с вами, живущими здесь и сейчас, но и подсветить историческую перспективу, сделав обозримыми обычно не замечаемые признаки происходящих с нами изменений.

Но одному такая работа явно не под силу. И поэтому я призываю коллег к участию в ней.
Это, кстати, и есть тот самый прикладной психоанализ, о котором так много говорят, но которым практически никто не занимается. А точнее – это и есть его концептуальное основание, выявляемое в ходе исследовательского описания и анализа конкретного типа коллективной неосознаваемой психодинамики, отслеживаемой в наиболее важных и характерных ее проявлениях.
И потому я буду время от времени задавать вам, коллеги, те вопросы, на которые у меня нет своих ответов. А поскольку последнему трудно поверить, перефразирую это так – в ответах на которые я опираюсь только на собственную интуицию. И хотел бы ее хоть с чем-то сверить.

Вот, для начала, три вопроса, которые я задам вам сегодня:

1. ПОЧЕМУ ДЕНЬ ПОБЕДЫ ТАК НЕКРОФИЛИЧЕН?
Изначально, с 1967 года, когда этот день снова стал праздничным, речь шла не о благодарности победителям – живым ветеранам, а о чествовании павших, число которых постоянно нарастало. О них читали стихи, о них пели песни, вокруг их символической могилы проходил основной памятный ритуал, внешне напоминающий торжественное поминовение покойника.
Даже «Бессмертный полк», возникший как акция памяти о ветеранах, быстро трансформировался в мистерию идентификации с мертвецами и как бы похода живых мертвецов. Так уже сложились свои табу на живых ветеранов. Приведу простой пример: вчера мы всей семьей поздравляли с Днем Победы отца Ирины, моей жены, 94-летнего ветерана Михаила Михайловича Почекайлова, узника нацистских лагерей, участника войны. А потом часть родственников отправилась на марш «Бессмертного полка». И на мой вопрос – а какой портрет Михалыча вы пойдете? – я неожиданно услышал такой вот ответ: живых ветеранов нельзя носить, мы носим только мертвых…
Даже наши властители, организующие победный миф своими речами, уже не замечают того, что описывают мир фантомов, живых мертвецов. Вот, к примеру, недавние слова Александра Беглова: «В каждой семье есть свой герой. И некоторые из этих героев сегодня сидят среди нас. Это те, кто ради нас и ради Родины пожертвовали своими жизнями, и через эту жертву подарил жизнь и нам».
Как это можно проинтерпретировать?

2. КТО МЫ - ГЕРОИ ПОБЕДНОГО МИФА? И КАКИЕ МЫ?
Мы знаем и частно об этом говорим, что основу русской коллективной ментальности («русскости») во всеми ее особенностями заложила травма отмены крепостного права, травма отцовской нелюбви, его отказа заботиться и опекать…
Основу советской коллективной ментальности со всеми ее особенностями заложила травма революции, травма отцеубийства…
А вот что формирует в нас в очередной раз отыгранная военная травма, со столь яростно нарастающей динамикой актуализирующаяся в режиме массового потстравматического транспоколенного расстройства?
Какие качества, какой менталитет, какую массовую психику, какое будущее?

3. ПОЧЕМУ (И ГЛАВНОЕ - ЗАЧЕМ) СТАЛИН ОТМЕНИЛ ДЕНЬ ПОБЕДЫ?
Ведь он был великим мифотворцем (один «ленинизм» чего стоил!), профессионально подготовленным священнослужителем, по особенностям подходов к управлению массой – своего рода «стихийный юнгианец».
Он что – не понимал, что жертвенный «революционный миф» исчерпал себя в мясорубке предвоенных репрессий и военной жертвенности? И что война как сверхтравма дает возможность построения нового, живого и актуального мифа, отыгрывающего небывалый ранее уровень коллективного травматизма?
И почему Брежневу-Черненко-Андропову-Горбачеву активно формируемый и усиливаемый ими «победный миф» не дал того мощного идеологического ресурса, которым он буквально сочится сегодня?
И почему именно сегодня, когда после Победы прошло уже три четверти века, этот миф так резко оживает и оживляет вокруг себя столь жизнеспособную идеологию?

Такие вот вопросы у меня к вам, коллеги.
Ну а если у вас тоже есть вопросы ко мне – задавайте, я отвечу.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ГОД ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИХ ЮБИЛЕЕВ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ




Не так давно, хотя уже целый месяц тому назад (время нынче бежит как-то уж очень стремительно, ой не к добру это!..), благодаря публикации Виктора Мазина в 28-й «Лаканалии» – «Дело “Бессознательное в советском Тбилиси”» – вспомнили мы о приближающемся юбилее тбилисского Конгресса 1979-го года. Конгресса, который продемонстрировал исследовательский и концептуальный потенциал того, что мы ныне со смесью жалости и пренебрежения называем «латентным периодом» развития отечественного психоанализа. В октябре 1979-го вдруг оказалось, что в СССР сотни психофизиологов изучают и описывают динамику «бессознательного психического», сотни психологов (особенно – из тбилисской «школы установки» Узнадзе) обобщают и систематизируют эти исследования, а сотни философов, психолигнвистов, семиологов и культурологов эти обобщения осмысляют и вводят в контекст мировой психоаналитической мысли. Оказалось, что в СССР тысячи людей в десятках академических и прикладных институтах занимались изучением природы и динамики «бессознательного психического» (а это и есть психоанализ в его фрейдовском понимании). Но занимались в «тишине и тайне», даже не мечтая о практическом приложении (социокультурном или же терапевтическом) нарабатываемого ими массива «знания о Бессознательном».
В октябре этого года мы будем праздновать 40-летний юбилей этого смотра сил советских достижений в области изучения и понимания неосознаваемых психических процессов, текстуально запечатленного в знаменитом четырехтомнике «Бессознательное»). И будем иметь повод вспомнить о том наследии, к освоению которого мы так до сих пор толком и не приступили. Выскажется осенью по этому поводу и «Психоаналитический Летописец».

А сегодня я хочу напомнить вам о том, что в нынешнем году нас ожидает еще один – гораздо более близкий по времени – психоаналитический юбилей. Я обнаружил его практически случайно, разыскав на полках своей библиотеки советскую еще книгу, сборник статей под названием «Власть. Очерки современной политической философии Запада». Я планировал немного рассказать об этой книге участникам своего вебинара по психоанализу власти и управления, который начинается через неделю, но, взяв ее в руки, многое вспомнил и о многом задумался.
И сегодня решил поделиться с вами некоторыми их этих мыслей и этих воспоминаний.

Эта странная по советским временам (подробнее об этой странности – чуть позже) книга вышла в свет в издательстве «Наука» в мае 1989 года. И стала, как я полагаю, первой в СССР книгой, посвященной современным концепциям и технологиям прикладного психоанализа в его классическом понимании, психоанализа как теории и практики социокультурной трансформации общества, как набора методик эффективной управленческой коммуникации (с собой, с другим, с группами и массами людей).
И вот я подумал удивленно – а что это было? Как такое вообще в СССР стало возможным?
Ведь редактором, автором предисловия и раздела под названием «Усмирение власти» (!) в этом академическом сборнике был Владимир Власович Мшвениерадзе – профессор, член-корреспондент Академии Наук СССР, руководитель Лаборатории философских проблем политики Института философии АН СССР, председатель Научного совета АН СССР по проблемам философии, культуры и современных идеологических течений.  На такие командные должности в условиях идеологической войны случайных людей не ставят. Одни названия его монографий говорят сами за себя: «Антикоммунизм – оружие обреченных», «Антикоммунизм – идеология и политика империализма», «Актуальные проблемы борьбы с антикоммунизмом», и т.п.). И вдруг…
В своем тексте «Размышления о власти», обозначенном в книге ремаркой – «вместо введения»), Мшвениерадзе, что даже не сразу бросается в глаза, в контексте привычных цитат из Энгельса и Ленина, ссылок на материалы Апрельского пленума ЦК КПСС, и решения XIX всесоюзной партийной конференции предлагает особую интерпретацию популярной в годы перестройки идеи об идеологической конвергенции под эгидой «общечеловеческих ценностей».
Вот отрывок из этого введения: «Если определять сущность человека лишь как сово­купность общественных отношений, то весьма трудно по­нять, почему бывают так схожи люди, живущие в разных, подчас противоположных социальных системах, и почему существуют общечеловеческие идеалы и ценности, разделяемые всеми людьми на планете, и как может сущест­вовать единая наука психология, изучающая ощущения, восприятия, представления, образы и установки, чувства и эмоции человека независимо от того, совокупность каких общественных отношений его сущность выражает. Именно человек, т. е. каждый отдельный индивидуум, предоставляемые ему условия для всестороннего самораз­вития, совершенствования, свободы и счастья, является высшим критерием демократичности общественного строя, рациональности и справедливости существующих в нем властных отношений…».
В этом отрывке стоит особо отметить это «лишь», выделенное курсивом и представляющее собой некий привычный реверанс в сторону марксизма, а также – весьма смелое даже по тем временам утверждение о примате критериев саморазвития, свободы и счастья отдельного человека при оценке системы властных отношений. Запомним это – мы к этой теме еще вернемся.
А для разработки и внедрения нового типа властных отношений, мотивационно смещаемых на уровень социального чувства индивида и его удовлетворенности социумом, авторами сборника (сегодня их имена известны всем -  Н.Автономова, В.Подорога, М.Рыклин, Л.Ионин и др.) были предложены самые актуальные на тот период психоаналитические концепции.
Стержневая для книги статья Наталии Сергеевны Автономовой «Власть в психоанализе и психоанализ власти» содержала не только концептуальный разбор концепции власти и подвластности у Фрейда и Лакана, но и анализ динамики социальных практик, организуемых под эгидой психоаналитических концепций контркультуры (в основном – во Франции).
Валерий Подорога в тексте «Власть и познание (археологический поиск М.Фуко)» сделал почти невозможное – представил полный аналитический обзор всех основных работ Мишеля Фуко, посвященных «археологии власти» и теории «дисциплинарный пространств».
Леонид Ионин (ныне – декан факультета прикладной политологии «Вышки») в написанном им разделе «Масса и власть» рассматривает не только ныне классическую, а СССР тогда еще малоизвестную, политическую антропологию Элиаса Канетти, но и в сжатом виде излагает всю концепцию массообразования – от Лебона, Тарда, Ницше, через Фрейда и Ортегу-и-Гассета, до Канетти и его последователей.
Михаил Рыклин, известный ныне культуролог, переводчик Леви-Стросса, Делеза и Гваттари,  текстом «Власть и политика литературы (политическая семиология Р.Барта)» внес в сборник достижения постструктуралистских и семиотических моделей власти.
И это – только часть второго раздела… А в первом были объединены тексты, раскрывающие особенности англо-американских моделей политического управления. Начинался же этот первый раздел статьей Игоря Кравченко «Власть и общество», где на простых примерах пояснялась природа политического как договорного отношения власти и общества, как формы его, этого общества, самоорганизации. Для советского дискурса все это было не просто необычно – а совершенно немыслимо…
И это немыслимое издавалось не для спецхранов и не для служебного пользования. Отнюдь – обычная книга, предназначенная для обществоведов и изданная обычным для подобного рода научной литературы тиражом – около 7000 экземпляров.

Что же это и вправду было? Случайная промашка цензуры? Смелая акция диссидентствующих интеллектуалов?
Отнюдь… Ведь в этом же мае 1989 года в свет были выпушены еще две книги – еще более сенсационные по своему содержанию. И выпушены не для узкого круга философов и обществоведов, а массовыми тиражами.
Это книги Зигмунда Фрейда – «Психология бессознательного» (М.: Просвещение, 1989) и «Введение в психоанализ: Лекции» (М.: Наука, 1989).
Сборник работ Фрейда «Психология бессознательного» (М., Просвещение, 1989) вышел под научной редакцией Михаила Григорьевича Ярошевского (1915-2001), известного историка психологии. Его эволюция удивительна, но скорее всего типична для советских «обществоведов»: от статьи «Кибернетика – «наука» мракобесов» (1952) до редактирования в начале 90-х сборников «Репрессированная наука», от яростной борьбы на идеологическом фронте с врагами марксизма-ленинизма (в число которые неизменно входил «фрейдизм») до предсмертной эмиграции в Соединенные Штаты. И от резкого осуждения «фрейдизма» как «одной из наиболее враждебных форм буржуазной идеологии» в начале 60-х, через компромиссную формулировку в книга «Психология XX века» (1974), которой начиналась глава «Фрейдизм и категория мотивации» («Ни одно психологическое учение не вызывало столь резких расхождений в оценках, столь ожесточенных споров, как учение Зигмунда Фрейда…»), до предисловия к упомянутому сборнику 1989 года, которое было озаглавлено весьма пафосно – «Зигмунд Фрейд – выдающийся исследователь психической жизни человека». А в тексте этого предисловия, к которому с сводилась вся «научная редакция» данного сборника, составленного из текстов Фрейда из «Библиотеки И.Ермакова», есть и такой вот полуизвинительный пассаж: «… с середины 20-х годов, труды Фрейда больше не издавались. В существо его теории и методов перестали вникать…   Сам Фрейд признавал, что есть проблемы, до которых «нельзя долететь, но надо дойти хромая, и в этих случаях не грех хромать». Немало таких проблем он впервые увидел, вызвав к ним обостренный интерес ученого мира…».
Что ж – будем считать, что к 1989 году мы «дохромали» до того, чтобы в издательстве «Просвещение» тиражом почти треть миллиона (ныне это – фантастика!) вышла книга, начинающаяся текстами «Анализ фобии пятилетнего мальчика» и «Три очерка по теории сексуальности». Это как бы по профилю издательства – для родителей и педагогов. Ну а дальше – для всех интересующихся: «Психопатология обыденной жизни», «О сновидении», «По ту сторону…», «Я и Оно»… А к предисловию «научного редактора» было незаметно прибавлено еще и предисловие к русскому переводу работы «По ту сторону принципа удовольствия», написанное Львом Выготским и Александром Лурией, содержание которого показывало читателю, что «хромаем» мы явно по кругу, что на самом деле мы снова вернулись к очередной попытке интегрировать фрейдовское учение и основанные на нем психотехнологии в контекст отечественной науки и психо-социальной практики: «Шум, поднятый вокруг нового учения, постепенно улегся. Ныне всякая новая работа по психоанализу не встречает такого враждеб­ного приема. Мировое признание если не вполне, то отчасти сме­нило прежнюю травлю, и вокруг нового учения создалась атмосфера напряженного интереса, глубокого внимания и пристального любо­пытства, в котором не могут отказать ему даже его принципиальные враги. Психоанализ давно перестал быть только одним из методов психотерапии, но разросся в ряд первостепенных проблем общей пси­хологии и биологии, истории культуры и всех так называемых «наук о духе». В частности, у нас в России фрейдизм пользуется исключитель­ным вниманием не только в научных кругах, но и у широкого чи­тателя…».

Фрейдовские же «Лекции по введению в психоанализ, изданные в серии «Памятники истории науки» и предназначенные советским психологам, философам, социологам и медикам, были вообще избавлены от редакторского предисловия. В качестве такового был приведены краткие авторские предуведомления самого Зигмунда Фрейда 1917-го и 1932-го годов по поводу стилистических особенностей данной публикации.
Гораздо важнее было другое – наряду со все тем же М.Г.Ярошевским ответственным редактором данной книги был обозначен академик И.Т.Фролов, на 1989 год – главный редактор газеты «Правда», член Политбюро ЦК КПСС и помощник Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам идеологии.
В обязательное же на тот период «критическое» послесловие к «Лекциям…» – «Фрейд и проблемы психической регуляции поведения человека» – его авторы, Ф.Б.Бассин и М.Г.Ярошевский включили в буквальном смысле забавный раздел «О причинах парадоксальной «жизнеспособности» психоанализа», в котором с нескрываемой симпатией попытались объяснить небывалую «сопротивляемость» психоанализа «такой резкой и никогда не прекращающейся критике, как со стороны тех, кто идеи этого направления в той или иной степени признавал, так и тем более со стороны тех, кто эти идеи отвергал». Если интересно как они объясняли «парадоксальную жизнеспособность системы, которая сама по себе… обрисовывается как крайне неустойчивая», то почитайте это послесловие. Оно интересно как памятник времени, как своего рода «гамлетовское удивление» тому, что мертв в итоге ты, а не неоднократно захороненный тобою Йорик… Который, как раз, снова живее всех живых.

При чем же тут юбилей и 30-летие чего же мы собираемся праздновать в мае нынешнего года?
Ведь все, написанное выше, может быть воспринято как простое библиографическое описание, не требующее особого осмысления. Ну вышли в 1989 году в свет несколько книг… В 1990 к ним прибавился «тбилисский сине-зеленый двухтомник» - «Я и Оно», растиражировавший в количестве 140 000 экземпляров уже весь базовый набор фрейдовской классики, включая в дополнение к уже переизданному годом ранее «Остроумие…», «Очерк истории психоаналитического движения», «Тотем и табу» и «Массовую психологию…». А в 1991-м одновременно в Киеве и в Ереване был опубликован репринт когановского перевода «Толкования сновидений». Ну вышли и вышли…
Эти книги легко заметить на книжной полке любого психоаналитика. Они распухли от закладок, их страница испещрены подчеркиваниями и заметками (у меня чаще всего – вопросами и NB-шками). Все мы, вошедшие в психоанализ под шелест страниц этих книг, этими же книгами пичкали и своих питомцев (несколько десятков экземпляров тбилисского двухтомника составили тогда весь фонд библиотеки Института медико-психологических проблем – будущего ВЕИПа). Еще даже Гринсон не был издан, хотя был уже переведен и первые доморощенные «клиницисты» пересказывали на семинарах «Практику и технику психоанализа» по бледным ксерокопиям машинописного текста и даже пытались практиковать на его основе. У нас даже не было еще своей печатной истории и Александр Эткинд нудно и без выражения зачитывал слушателям поглавно то, что скоро стане его блестящим «Эросом невозможного».

Но это все будет позже. А в мае 1989 года всем нам – и «обществоведам», и профессионалам-управленцам, и «широкой читательской публике», и отсутствующим пока, но уже вибрирующим на низком старте будущим психоаналитикам – был дан четкий и внятный сигнал: психоанализ должен быть выпущен из спецхранов, ему следует выйти из своего латентного прозябания, напитаться энергией желания и стать снова, как в уже далеких 20-х годах, основой для осмысления происходящего в людях и в обществе. А возможно, что и для преобразования жизни людей и общества.
Май 1989 года – это дата рождения того этапа имплантации психоанализа в интеллектуальный дискурс, в социокультурную и клиническую практику (в России – уже третьего по счету), на протяжении которого мы с вами его в себя вобрали, преобразовали себя под его влиянием и стали его деятельными носителями. Причем рождения не естественного, а искусственно простимулированного.
Это мы и будем праздновать в скором времени. Праздновать и подводить итоги сделанному и не сделанному. Ведь 30 лет – срок немалый, за эти годы выросло уже целое поколение «третьеэтапников», сформировавших свое понимание психоанализа в себе и себя в психоанализе, обозначившее для психоанализа определенную социальную нишу, обустроившее ее и наполнившее ее своей профессиональной активностью.

Осталось только понять – а насколько происходящее в отечественном психоанализе соответствует изначальному импульсу, пробудившему его снова к активной жизни.
О каком и чьем желании я тут писал, когда говорил о выходе психоанализа из «латентного прозябания»? Каков был запрос на его реанимацию и от кого он поступил? Как мы с вами отреагировали на этот запрос и правильно ли его поняли?
Все все эти книги, о внезапном выходе в свет который я тут написал, готовились загодя, в режиме мечты и без реальных перспектив на опубликование. Сборник «Власть» формировался с начала 80-х, сборник «Психология бессознательного» - с 1986 года, фрейдовские «Лекции…» переводились и редактировались много лет практически тайком по инициативе академиков П.Л.Капицы и Б.М.Кедрова, к моменту опубликования книги уже пять лет как ушедших из жизни.
И появились они на свет одновременно и далеко не случайно, появились по воле конкретных людей и в определенном контексте.
Появились по воле ведущих партийных идеологов. И появились в контексте повторения ситуации «выбора веры» 1924 года. Победившая тогда всех своих конкурентов, включая весьма авторитетный «фрейдизм», за которым стоял властный ресурс Троцкого и интеллектуальный потенциал целой когорты выдающихся интеллектуалов (среди которых особо выделялись М.Бахтин, Л.Выготский, И.Ермаков, А.Лурия), сталинская идеология «ленинизма», позднее трансформированная в «марксизм-ленинизм», в конце 80-х хирела и умирала. Власть утекала из рук тогдашнего «перестроечного» руководства страны. И дело было не в ценах на нефть, не в товарном дефиците и даже не в конфликтах правящих элит. Проблема была в смерти идеологии, т.е. в потере веры, вне поддержки которой все теряло свою ценность и не заслуживало более жертвенной защиты. Как в сказке о «волшебнике» Гудвине, который поголовным ношением очков с зелеными стеклами превращал стекло в изумруды. Но если очки ломаются и спадают, то все – иллюзия рушится, все ценное обесценивается, все вечное становится хрупким и тленным. И на место веры встают презрение и равнодушие. Крах веры в примат социального над индивидуальным, в перспективу коммунистического идеала смещал локализацию Я в сферу персонального жизненного круга, формируя новую реальность и новую мотивацию.
В сборнике «Власть» наиболее информированные советские интеллектуалы как раз и рассказали правящей элите о том, где искать новые идеи для управления массами, показали направление для формирования новой идеологии. Влиятельнейший Иван Фролов, напоминаю – помощник Горбачева по идеологии, полагал, что синтез гуманистической романтики раннего Маркса (его «теории отчуждения») с левым французским гуманизмом на платформе обновленного и осовремененного «фрейдизма» способен породить новую идеологию, своего рода адаптированный к советским реалиям «фрейдо-марксизм».
Именно для этой задачи психоанализ, как своего рода Змей-искуситель, надежно закованный в цепи и запертый в подземелье, был снова выпущен на свободу. И ему снова было разрешено проникать в души людей и в целевом порядке их переформатировать.
Почему – теперь понятно. А вот – зачем? Какова была цель этого переформатирования.
Это тоже не бином Ньютона. Целью было создание на платформе «фрейдо-марксизма» (наиболее четко выражаемой в книгах столь популярного в эпоху «перестройки» Эриха Фромма) нового типа идеологии, центр персонального подключения к которой смещался бы с социального уровня на индивидуальный. Альтернативой подобного рода смешения идеологического фокуса были бы (да и стали в реальности) выход на поверхность демонов конфронтационной групповой идентичности (прежде всего – националистических) и начало всеобщей «войны всех против всех».

Запрос был ясен, поступивший от властей сигнал был однозначно понят всеми нами, кто вошел в «психоаналитический проект» именно тогда – в конце 80-х.
Ну а как все это выглядело в реальности и почему реализовалось в совершенно ином, даже не предполагавшемся перестроечными инициаторами «возрождения» психоанализа виде, об этом я расскажу завтра, во второй части этого материала.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

И СНОВА ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ (2019) или ЕСТЬ ВРЕМЯ ВЗГЛЯНУТЬ СУДЬБЕ В ГЛАЗА…

             

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Есть время взглянуть судьбе в глаза…

Интересную статистику в последние три года выдает мой ЖЖ по поводу количества январских посещений: по вполне объяснимым причинам я в первые числа января ничего не писал ни в 2017, ни в 2018 годах, но количество посетителей моей страницы в начале каждого нового года непременно росло, превысив в первые числа прошлого января рекордный для меня уровень 7 000 человек.
Эти наплывы посетителей случались в те дни, когда я в «титульный день» снова и снова выкладывал в Сеть ссылку на свой текст 2016 года «И снова третье января… Мысли на злобу дня», где были рассекречены цели и технологии того таинства телевизионного психопрограммирования, которое традиционно осуществляется уже над четвертым поколением наших соотечественников в начале каждого календарного года.
Этим текстом (а вот и традиционная ссылка на него - https://arisot.livejournal.com/21086.html) я тогда, в начале 2016 года, обозначил старт своего нового проекта «Психоанализ телевидений», который уже продвинулся так далеко, что в нынешнем марте я передам слушателям своей авторской психоаналитической школы (АПШ) первый пакет наработанных в рамках реализации этого проекта прикладных ресурсов работы с «социальным Бессознательным» в специально этой теме посвященном тематическом вебинаре.

А сегодня, по традиции – третьего января, я не просто ссылаюсь на этот текст и не просто предоставляю его вниманию новых тысяч людей, желающих выйти из эфирного морока наведенного целевого транса и обновляемых в его среде программных массовых иллюзий.
Я хочу поговорить о более серьезных вещах, поговорить о самом главном: о жизни и смерти, о судьбе и свободе. Поговорить с позиции того знания, которое накопил по этому поводу психоанализ. И принятие которого как раз и открывает путь к обретению персональной психоаналитичности.
Ведь любая попытка побега из плена типических иллюзий всегда чревата ситуацией травмы и рождением тревожности как первичной защитной реакции в подобного рода травматической ситуации. Мы отказались расслабиться, пройти через таинство смерти-рождения и обновить все те установки на социальное поведение, которыми в период новогодней мистерии нас загружают масс-медиа. Мы встали в активную позицию исследователей, захотели не плакать, не смеяться, а понимать.
Но теперь, лишившись веры в привычные иллюзии, выйдя из зоны действия массовой психодинамики, мы с вами, мои читатели, вынуждены понять логику того мира, который увидели во всей его ужасной бесчеловечности по ту сторону наводимого культурой морока. Понять эту логику, принять ее и строить свою жизнь таким образом, чтобы не пострадать, вырвавшись на волю из загона для опекаемой паствы. Такое понимание подобно убежищу и оно необходимо каждому, кто решил отключиться от системы добровольно-принудительного психопрограммирования (в любом ее варианте – от вовлечения в реальную массу до подключения к специализированным техническим устройствам) и жить вне Матрицы.

О чем же конкретно я хочу рассказать вам сегодня? Я хочу рассказать о природе того самого Бессознательного (БСЗ), о котором так много говорят психоаналитики, но с реальной динамикой которого мы все сталкиваемся только тогда, когда, как мы с вами сегодня, выходим за пределы обыденного опыта, соприкасаясь с реальными детерминантами психической активности. Это как в платоновском мифе о Пещере, где обитают люди, принимающие за реальность тени на ее стене, и о тех героях, которые выходят из Пещеры в зону реальности, освященной Солнцем смерти, а потом возвращаются, чтобы рассказать людям о том, как их мир устроен на самом деле. Большинство пещерных жителей и слушать не хочет о какой-то «подлинной реальности психического опыта», но некоторые из них, случайно попавшие в зону соприкосновения с «реальным» и не понимающие – что с ними происходит и как теперь жить с этим опытом, принимают это знание с готовностью и благодарностью. Вот для этих «некоторых» я и пишу эти строки.
Что бы не говорилось о БСЗ в защитных, дидактических, рекламных и прочих целях, в той реальности, в которой нас учит жить и работать психоанализ, оно является результатом переживания психической трансформации в измененном состоянии психики (а точнее – в тех состояниях, где сознательный контроль ослаблен или же устранен и не препятствует работе контроля неосознаваемого). Таких состояний много – от сна или медитативного транса до алкогольного опьянения или же массового подключения к эфирной трансляции. Именно в этих состояниях возможен перевод энергии части нашего опыта (прежде всего – энергии желаний) в режим пускового и поддерживающего компонента неосознаваемого управления и контроля. Таким образом и рождается то, что мы привыкли называть БСЗ.
Происходящее при этом производство и/или обновление неосознаваемых механизмов контроля, совокупная власть которых над нашей психикой не имеет пробелов, как учил нас Фрейд, может быть терминологически обозначено как «машина производства БСЗ-го». Взаимосогласованная (в идеале) работа системной и многоуровневой совокупности таких «машин», работающих непрерывно, обеспечивает реактивный характер функционирования нашей психики, его предсказуемость и интерсубъективность.
На персональном уровне это – «машина снов’идения», которая непрерывно (она работает и в состоянии бодрствования) обновляет наше т.н. «личное БСЗ». Исследование этой «машины» и истолкование ее продукции (как «королевский путь к пониманию природы БСЗ»), как раз и породили психоанализ как концепцию БСЗ-го и как методику коррекционной работы с его динамикой (в том числе – и посредством создания «аналитической процедуры» как своего рода зоны техобслуживания «машин по производству БСЗ», их диагностики, ремонта и наладки).
На глобальном же, т.е. трансперсональном, уровне это – «машина жизни и смерти», своего рода планетарный организм, клеточками которого все мы являемся. Организм, живущий нами и через нас реализующий свои первичные позывы. Организм, энергию воли которого мы трансформируем в БСЗ в тех измененных состояниях психики, которые связаны с воспроизводством личностных иллюзий: иллюзии свободы воли, иллюзии бессмертия, иллюзии здоровья, любви, счастья, и пр.
Таким образом БСЗ – это не «архаический монстр» и не «совокупный инфантильный опыт», не самостоятельный субъект воли, противостоящий нам и управляющий нами. БСЗ – это сложный механизм интрапсихического контроля, являющийся частью психики (чуть не написал – нашей собственной психики, но был бы не прав: это мы у психики, а не психика у нас). БСЗ, как описывал его Фрейд, есть некая встречная сила, препятствующая нашим сознательным намерениям. Не более, но и не менее того.
Точно также и Бог – это не старик, сидящий на облаке, а совокупность факторов интрапсихического контроля, структурированных неосознаваемым чувством вины, производных от инфантильного опыта и воспроизводимых в измененных состояниях психики регрессивного типа. А храмовое пространство вкупе с ритуалами культа, воспроизводимыми религиозной общиной, было до последнего времени наиболее эффективной «машиной по производству БСЗ-го».

Я был вынужден потратить на эти объяснения столько слов вынужденно, по причине того, что это – не афишируемое в психоанализе знание. В книгах по психоанализу мы об этом открыто не пишем, да и на публичных лекциях редко рассказываем. Это – так сказать – «очухан для служебного пользования». Это все «написано» на внутренней стороне той стены, которая отделяет пространство психоанализа от мира обыденного опыта. А на внешней стороне этой стены мы предпочитаем писать о психоаналитическом мифе, где БСЗ зачастую демонизируется и защитно выводится за экраны/границы, в сферу недоступного человеческому опыту трансцензуса.
Но мы в моей АПШ ныне копаем так глубоко, что сказанное мною здесь уже перестало быть тайной, а стало условием схода в мир «живого психоанализа», в мир психоаналитичности как не только как особого рода переживания, но и как когнитивной установки. В том числе – и входа в мир новогодних установочных мистерий, к рассмотрению еще одного аспекта смысла которых мы теперь и переходим.

Выход за пределы контурно описанного мною выше многоуровневого «иллюзиона», где машины желаний порождают БСЗ, расположен на границах перехода из мира обыденного опыта, где мы функционируем, повторяю, в реактивном режиме, в мир измененного состояния психики, где мы, соприкасаясь с «подлинной реальностью», формируем ресурс БСЗ-го для целей оперативного и фундаментального интрапсихического управления и контроля (говоря современными метафорами – где мы обновляем драйвера программного обеспечения и устанавливаем обновления оперативной системы). Выход этот возможен как в режиме «невезучего чайника», т.е. расстройства психики (и тогда мы наблюдаем сбои в работе программ, а то и психотическое зависание всей «оперативки»), так и в режиме «продвинутого пользователя», который имеет опыт самопрограммирования и способен уклоняться от установки обновлений, кажущихся ему излишними. Вот для таких героев я и пишу свои «третьеянварские» посты. Для героев, которые, по мере накопления подобного рода опыта и после соответствующего тренинга, могут претендовать на роль «программистов БСЗ-го», т.е. глубинных психологов.
Подобного рода приграничный «портал» для перехода от «автоматического обновления» сферы БСЗ-го к «ручному режиму» его наполнения был открыт некогда Фрейдом при анализе природы снов’идения и использован как для психокоррекции (эффект засыпания как измененного состояния психики, воспроизводимого на кушетке), так и для интерпретации (эффект пробуждения) неосознаваемой психодинамики. Здесь главное – улавливать особенности состояний символического «умирания» и символического «возрождения», использовать их возможности и закреплять это использование в форме знания и прикладных практик.
Такой же портал открывается перед нами и сегодня – в разгар новогодних мистерий, поставляющих энергию для «машины» по производству и обновлению т.н. «социального БСЗ-го», т.е. того самого «социального чувства», о котором в свое время так много писал Альфред Адлер (одним из первых примкнувший к Фрейду и первым его покинувший, выбрав иной путь «работы с БСЗ» и иной тип БСЗ-го для работы). Социальное БСЗ обеспечивает примат общественных интересов над личными, является обеспечением действенности любой идеологии (живого коллективного мифа), наполняет психику неосознаваемым чувством вины и реактивной жертвенностью. Ну а далее все как в песне: «Забота у нас простая, забота наша такая – жила бы страна родная и нету других забот…».
Постоянно работающими (сегодня – в кризисном режиме, но все же работающими) механизмами этой «машины» являются все т.н. «дисциплинарные пространства»: Семья, Школа, Церковь, Фабрика, Армия, Тюрьма, Клиника… Плюс – объединяющая их воедино система государственной власти, которая в норме также является компонентом «машины по производству социального БСЗ-го» и только в ситуации глобального кризиса, когда эта машина испытывает перегрузки или же глохнет вообще, государство генерирует «социальное БСЗ» в ручном режиме, посредством применения легального насилия (для чего, впрочем, оно и было придумано).

Энергия же для приведения в действие механизмов социальной дисциплинаризации (т.е. то самое «социальное БСЗ», о котором мы тут и толкуем) традиционно производилось в ходе специальных таинств, где приводимые в измененное состояние психики «мисты» вводились в регрессию – «говорили с богами» – и получали установки на социальный тип реагирования, а также – в ходе массовых зрелищ, где эти установки отыгрывались и переводились с статус нормативных запретов и предписаний.
Так работали наши коллеги – иерофанты мистерий, с гражданами античных городов-государств, поголовно проводя их через установочное таинство, а потом – через актуализирующие эти установки ежегодные театральные фестивали («дионисии»).
Так работали (а местами еще и работают) наши коллеги – священнослужители, поголовно проводя верующих через установочные таинства и ритуалы, закрепляемые ежегодными праздниками рождения/смерти (Рождества) и смерти/рождения (Пасхи).
Так работает и нынешняя система «эфирного программирования», подкрепляя свои перманентные усилия ежегодным ударным воздействием, обозначенным мною как «новогодние мистерии».

В канун Нового года к обычным возможностям «телевизионной транс-ляции» добавляются следующие факторы:
- Символика «смерти-рождения» - конца времени и нового начала;
- Травматизм новизны и неопределенности (иллюзорных, но все же ощущаемых), порождающий потребность в ритуальных психзащитах, готовность принять их на веру и к исполнению;
- Ситуация ритуализированной «праздности»; любой «праздник» на время выводит людей из обыденной реальности в псевдореальность «карнавала», что растворяет их в массе и делает открытими для суггестивного воздействия;
- Традиционное и порою неумеренное потребление спиртных напитков (использовавшихся для наведения транса и иерофантами мистерий, и священнослужителями, но в годаздо меньших дозах), добавляющее к трансовому воздействию телеэфира и к виртуальному (карнавальному) массообразованию еще и состояние опьянения;
- Особым образом отобранный набор кинофильмов (искусственных сновидений), которые в последнем своем понимании являются типическими, программируют нашу индивидуальную психику с самого детства, но требуют ежегодного повторения с целью актуализации их неосознаваемого программного воздействия. Содержание этого воздействия я уже подробно проанализировал в «третьеянварском» материале 2016 года, ссылка на который у вас уже имеется. В том числе проанализировал и природу тех желаний, которые, провоцируемые этими типическими искусственными сновидениями и не удовлетворяемые ими, своей энергетикой формируют то самое «социальное БСЗ», о котором я тут уже неоднократно говорил.

Можно сказать, что новогодние мистерии, лишенные своей религиозной подосновы (сместившиеся с Сочельника на календарное начало года, привязанное к языческому солнечному циклу) сегодня более всего напоминают именно ежегодные античные Дионисии (как «большие» - городские и окультуренные, так и «малые» - сельские и оргастические).
И главное здесь слово – ежегодные; я его выше уже использовал неоднократно и далеко не случайно. Опыт наших коллег последних тысячелетий европейской истории показывает, что для людей нашей культуры именно годовой период является критическим для жизнеспособности той порции «социального БСЗ-го», которую мы усваиваем в измененном состоянии психики в ритуалах праздничных мистерий. И с прошествием этого периода данный опыт необходимо повторять.
Сначала это делалось с привязкой к годичному циклу смерти и возрождения природы, потом – к таинству смерти и возрождения божества, а ныне – к ежегодному рубежу «смерти» (завершенности) одного календарного периода нашей судьбы и «рождению» (началу) другого.
Даже язык напоминает нам в своем «коренном» использовании слова «год» об этой древней мудрости, которую можно свести к «правилу трех Г»:

  1. Ежегодно нам следует «поГодить», т.е. остановиться, упереться в прошлый опыт, обозначить грань нового и шагнуть за эту грань не случайным образом, а в рамках коллективного ритуала;

  2. Ежегодно нам нужно «уГодить» (причем – и чем, и кому, и куда), т.е. вписаться в логику властвующих над нами сил и процессов, природа которых в норме неосознаваема;

  3. Ежегодно нам необходимо «сГодиться», стать «годными», т.е. созревшими для нового посева, нового вхождения в материнское лоно массы в качестве носителей «социального БСЗ-го».

И пока эта «годовщина» продолжается, наша социальность устойчива и непоколебима.

Ну вот, пожалуй, и все, что можно добавить к информации о глубинном основании новогодней мистерии в публичном пространстве. Фрейд учил нас знать меру в подрывании фундамента здания, в котором еще живут люди. Даже если мы сами оттуда съехали и построили себе иное убежище. Даже если мы полагаем, что старое здание находится в аварийном состоянии…
Хотите копнуть глубже – приходите в мою АПШ и записывайтесь на тематические вебинары и тренинги персональной психоаналитичности. Вот по этому адресу - https://spbanalytic.ru/vebinary/

Гораздо больше вам скажет, пожалуй, вот эта песня. Песня из кинофильма (искусственного типического сновидения), входящего в арсенал традиционных средств новогоднего психопрограммирования. Песня, наиболее точно выражающая суть происходящего на этих таинствах.
Кстати говоря, песня (как, впрочем, и музыка со стихами по отдельности) есть форма опыта, как пассивного, так и активного, наиболее плотно соприкасающего нас с неосознаваемыми компонентами психики.

Итак, слушайте и пойте о главном для нас с вами на сегодняшний день. Причем именно – для нас с вами, ведь это песня Преступника, человека, выпавшего из мира дисциплинарных пространств, не имеющего дома и телевизора, а потому – самостоятельно решающего задачу «трех Г»: поГодить, уГодить и сГодиться…

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к маменьке родной с последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына.
Твой сын не такой, как был вчера.
Меня засосала опасная трясина,
И жизнь моя — вечная игра.
Постой, паровоз, не стучите, колеса.
Есть время взглянуть судьбе в глаза…
Пока еще не поздно
Нам сделать... Остановку, а?
Кондуктор, нажми на тормоза!!!

Владимир Медведев
03 января 2019 г.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

АНАЛИЗИРУЙ ЭТО: СЦИЛЛА И ХАРИБДА



Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию небольшую «психоаналитическую виньетку», которой, при желании, вы могли бы украсить свое общение с людьми, любящими употреблять «для красного словца» классические идиомы, не всегда задумываясь о том, что они имеют несколько уровней скрытых смыслов.

Темой разговора станет выражение «между Сциллой и Харибдой», которое мне что-то часто стало в последнее время попадаться на глаза. Недавно перечитывал материал Вадима Барсукова «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма» (https://vadimbarsukov.ru/psihoanaliz-mezhdu-stsilloj-amoral-no/). На московской конференции, посвященной психоаналитическому пониманию границ, с которой я только что вернулся, моему докладу предшествовало выступление Наталии Нефедьевой «К вопросу о психоаналитических границах: между Сциллой и Харибдой внутреннего и внешнего». А уже в самолете, подлетая к Питеру, я прочел в «Ведомостях» статью своего давнего знакомого Дмитрия Травина «Что мешает реформам», статью чрезвычайно глубокую и интересную, в которой он охарактеризовал идеологию горбачевских реформ как желание «проскочить между Сциллой сталинского административного социализма и Харибдой капитализма». Назвал, явно или неявно намекая на двойственность природы и нынешней российской коллективной идентичности, разрываемой глубинным противостоянием иллюзий модернизации и реалий «ползучей реставрации».

 Использование древней мифологемы и по отношению к истории России, и (что еще интереснее, по крайней мере – для меня) по отношению к нюансам болезненного становления и роста отечественного психоанализа открывает ряд интерпретационных возможностей, позволяющих внести в контекст рассуждений те неявные содержания, которые, будучи изначально заложены в самой употребленной идиоме, позволяют судить о скрытых, порою даже от самого автора, смыслах и посланиях анализируемых текстов.

Итак – анализируем Сциллу и Харибду.

Древние мифы учат нас, что жизнь любого Героя, т.е. Я-центрированной личности, наделенной персональной волей и индивидуальным сознанием, всегда подобна путешествию.
Мы скользим по поверхности экрана реальности, подчинив воле течений и ветров (т.е. глубинных влечений и телесных желаний) утлый челн своей идентичности, нагруженный нашими воспоминаниями, мечтами и иллюзиями.

В открытом море (т.е. наедине лишь со своими сновидениями) нам одиноко и страшно. И потому наш челн периодически прибивается к берегу, под которым подразумевается встречная воля других людей, которая связывает нас, затягивает в сети чужих и чуждых целей и ценностей, а в итоге – личностно убивает, лишает динамики «Пути». Только истинные Герои умудряются мучительно рвать эти сети и продолжать свой Путь к избранной цели.

Но и вдали от опасных берегов и от их обитателей путешественников («идущих по Пути») ожидают смертельные опасности и угрозы. Порою они производны от воли «богов», контролирующих подводный,  подземный и небесный миры, т.е. области «первичных реальностей», чья власть над нами ничем не ограничена и чьи волевые импульсы («первичные позывы») мы либо исполняем, либо гибнем духовно, а порою и телесно.

Это очень интересная тема для анализа, частично затронутая Фрейдом в его работе «По ту сторону принципа удовольствия», где он, опираясь на античные метафоры и прикрываясь ими от злобной воли древних хтонических богов, попытался заглянуть на пределы той сферы иллюзий, которую мы называем «человеческой ситуацией». Но вернемся к ней как-нибудь в другой раз…


А сегодня стоит вспомнить и о том, что смертельные опасности подстерегают нас и внутри этой сферы, будучи порожденными яростным дуализмом, амбивалентностью, самой природы индивидуальной человеческой психики. Психики Героя, сына богов, который одновременно и горд своим правом быть личностью, противостоять материнской массе, и подавлен этой ношей.  Одновременно и агрессивен в отстаивании своего права на выбор Пути, и одержим виной за этот выбор.

Мифология дает нам множество образов и сюжетов для представления и отыгрывания этой амбивалентности личностного героизма. Ежегодные театральные мистерии, на которые собиралось все население античных полисов, были посвящены как раз этой трагической психодинамике.

Но наиболее ярко эта динамика представлена в мифологеме о Сцилле и Харибде.

Сцилла – это живой Утес, внезапно вырастающий из-под водной поверхности нашего мира. Он имеет форму женского тела, из которого, подобно гигантским щупальцам, растут шеи шести огромных и вечно голодных собак.
Проплыть мимо Сциллы нельзя без жертвоприношения: собаки-людоеды требуют жертвы и  непременно ее получают. Не спрашивая разрешения и не заботясь о состоянии этой жертвы; они просто откусывают отмеренную им часть ее жизни, отнимают энергию ее желаний, принося страдания и нанося ощутимый, но не смертельный ущерб. Одиссей, проплывший мимо Сциллы, «просто» потерял шесть своих товарищей, т.е. стал слабее и беззащитнее. Но не погиб и продолжил свое путешествие.  

Альтернативой этому значимому, но не смертельному, ущербу является поворот жизненного корабля в сторону от Сциллы (ее собачьи шеи не так уж и длинны). Но тогда ты попадаешь в зону действия Харибды. Последняя представляет собой огромный водоворот, засасывающий корабль нашей идентичности на дно, возвращающий нас в первичный мир праматеринской симбиотической обезличенности, в мир личностной смерти.

Не затрагивая напрашивающиеся телесные привязки Сциллы с «зубасной вагиной», а Харибды – с анальным проходом, стоит обратить внимание на символику двух первичных влечений (позывов) – Эроса и Танатоса. В равно губительном по отношению к индивидуальной «человеческой ситуации» притяжении мы явным образом предпочитаем укусы Сциллы тотальной убийственности Харибды. Предпочитаем, подобно товарищу Сухову из культового кинофильма, не сразу умереть, а все же пожить и помучиться.

Такова наша жизнь, отраженная в зеркале мифа…

А теперь давайте подумаем: что происходит в душе человека, который пытается выразить некие смыслы, чувства и неосознаваемые желания путем обращения именно к этой мифологеме, к образу опасной щели между Сциллой и Харибдой, в которую загоняет нас вновь и вновь безжалостная судьба.

Сразу можно сказать (это в мифе предполагается априрно), что обращающийся к данному мифу человек не ищет в нем опоры для выбора; выбор предопределен заранее. Лучше мучиться, но жить, лучше понести ущерб, но не разрушиться, не исчезнуть, не обезличиться, не провалиться в мир безумия или же массового обезличивания.

Повторяю – тут нет выбора «меньшего из двух зол». Зло Харибды абсолютно и потому «примат Сциллы» самоочевиден. И мы можем по этому поводу уже на этой стадии нашего анализа высказать универсальную мудрость:
Человек, употребляющий в ситуации оценочного выбора выражение «между Сциллой и Харибдой» (например – «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма»), явным образом уже сделал выбор в пользу того полюса, который привязал к Сцилле. Даже если он сам этого своего выбора и не осознает…

Но интересен в этой ситуации даже не выбор как таковой (выбор тут, повторяю, самоочевиден), а поиск объекта для этого выбора. Недостатка в Харибдах мы не испытываем; можно даже сказать, что весь наш мир – это и есть огромная Харибда, воронка, затягивающая нас в смерть…
И цепляться в этом водовороте мы можем только за собачьи головы Сциллы, чьи укусы поддерживают в нас энергию «бегства от смерти», а страшные зубы дают для этого бегства стимульную опору.
Парадокс? Нет, просто таково она – наша «человеческая ситуация», если на нее посмотреть, немного ослабив концентрацию морока защитных иллюзий.

Отсюда – вывод номер два:
«Человеческая ситуация» по своей сути носит жертвенный, искупительный характер, позволяющий удерживаться от «соскальзывания в смерть» путем организации системных жертвоприношений, вынужденных отказов и фрустраций, называемых в психоанализе «принципом реальности», а в мифологии представленных образом Сциллы.

В нашем мире Сцилла – это культура, основанная на запретах и предписаниях. Неудовлетворенность мучениями, которые она нам доставляет, стала предметом рассуждений Зигмунда Фрейда в конце 20-х годов прошлого века. Но альтернативой этим мучениям является смерть…

Почему Сцилла, эта скала, спасительно торчащая над поверхностью губительной водной стихии, выглядит как каменная женщина?
Это как раз понятно: ее собачьи головы питаются именно сексуальными влечениями, подчас, по мнению Фрейда, выгрызая их полностью.

Почему именно собаки занимаются этим жутким делом? Эти собаки, как было уже неоднократно отмечено культурологами, роднят Сциллу с Артемидой-охотницей, собачья свора которой тоже загрызла немало Героев. За что? За сексуальные домогательства и приставания к богине-девственнице. Собака – это символ приграничного стража (вспомним многоголового Цербера). В данном случае речь идет все о той же границе жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Только собачьи зубы не устрашают, а мучительно удерживают нас радом со спасительным, как его называл Фрейд, Эросом.

Но что такое – «неудовлетвренность культурой»? Это ситуация, когда Сцилла начинает питаться нашими желаниями, высасывать наши жизненные силы «всуе», т.е. вдали от Харибды, вне ситуации смертельной угрозы.
И тогда, считал Фрейд, мы сами, мы – психоаналитики, должны встать рядом с водоворотом Харибды и принять на себя роль безжалостной Сциллы, требующей значимых жертв, но при этом гарантированно спасающей от «скольжения в смерть». Практически по принципу – кошелек или жизнь…

Фрейд, кстати, в период этих размышлений начал проводить анализ в присутствии своих собак. Но это уже совсем иная и долгая история…


А здесь, в завершении этой «виньетки», стоит вернуться к текстовому употреблению анализируемого нами словосочетания «между Сциллой и Харибдой».

Вернуться и констатировать третью максиму:
Людой автор, использующий эту мифологему решает две задачи. Прежде всего он обозначает зону смерти, т.е. Харибду, в той области, о которой рассуждает. Для коллеги Барсукова смерть психоанализа – в непрофессионализме, для коллеги Нефедьевой – в привязках к внешней реальности, и т.д. Вторая задача – это поиск и фиксация искупительной жертвенности, т.е. Сциллы, привязка к которой вызовет ряд мучений, нанесет ущерб, сформирует вину, и т.д. Но убережен от потери  себя, своей идентичности и своей героической роли.

Вот и все на сегодня. Осталось только применять эти рассуждения и выявлять скрытые смыслы текстов и речей.
Как это можно сделать, я проиллюстрирую на примере фрейдовского текста (бывает, что и великие отцы-основатели подставляются и грех этим не воспользоваться). Правда, полагаю, что подставляются они именно для этих, дидактических целей, обучая нас искусству целительных собачьих укусов.

Позволительно было бы спросить: а как сам Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, проводил свой корабль («который качает, но он не тонет») мимо Сциллы и Харибды?

Вот соответствующий отрывок из его 34-ой лекции по введению в психоанализ:
«Ребенок должен овладеть влечениями. Дать ему свободу с тем, чтобы он неограниченно следовал всем своим импульсам, невозможно. Это был бы очень поучительный эксперимент для детских психологов, но при этом не должно было бы быть в живых родителей, а самим детям нанесен был бы большой вред, который сказался бы отчасти сразу, отчасти в последующие годы. Итак, воспитание должно тормозить, запрещать, подавлять, что оно во все времена успешно и делало. Но из анализа мы узнаем, что как раз это подавление влечений несет в себе опасность невротического заболевания. Помните, мы тщательно исследовали, какими путями это происходит. Таким образом, воспитание должно искать свой путь между Сциллой предоставления полной свободы действий и Харибдой запрета».

Теперь давайте порассуждаем, вооруженные нашим анализом Сциллы и Харибды.
Использованная мифологема полностью девальвирует все предшествовавшие ей рассуждения и явным образом говорит нам о том, что на самом деле, по мнению Фрейда, смерть личности («Харибда») таится именно в запретах, в границах и предписаниях. А вот полная свобода действий приводит к мучительным жертвам, к возможному неврозу, но сохраняет ресурс личностности и деятельного «героизма».

Кстати, самого Фрейда воспитывали именно так – вне запретов и догматов.

Другое дело, что путь Героя осыпан не лепестками роз, а лишь их шипами…

ТОЛКОВАНИЕ ТЕЛЕВИДЕНИЙ: ОТВЕТЬ НАМ ШЕРЛОК – ГДЕ ТУТ «КУШЕТКА»?… (ПЕРЕПЕЧАТКА ИЗ "СНОБА")



Входить в одну и ту же реку дважды, как известно, не удавалось еще никому, а тем более – в современный информационный поток. На тебя текут все новые и новые сообщения, отправляя за горизонт внимания, а в перспективе – и памяти, все, казавшееся еще недавно интересным и актуальным.
Даже дважды нельзя, а я в седьмой раз пытаюсь привлечь ваше внимание, мои читатели, к одному и тому же – к миру телевидений и возможности стать в этом мире не реципиентом, не объектом манипулирования в среде эфирной трансляции, а более или менее свободным наблюдателем. Стать пользователем, узнавшим о наличии неких ранее скрытых от него возможностей у стоящего в каждом доме универсального гаджета – телевизора, и научившимся пользоваться этими возможностями для достижения своих целей. И прежде всего – для понимания природы манипулятивных технологий современного телевидения и использования их результатов для достижения своих профессиональных целей. Или же хотя бы – для формирования и гордого удержания иллюзии невовлеченности в массовые ритуалы добровольного стандартизирующего психопрограммирования. Для снобов подобного рода цели более чем естественны.

Обсуждать все это в кругу потенциальных единомышленников неимоверно круто, но вряд ли подобного рода обсуждение сможет конкурировать с такими хитами «Сноба», как мемуарный рассказ о тяжелом труде порноактрис, или же – пафосное отрицание старения женщин. И поэтому я решил не отгребать против течения этого мощного потока, принуждая своих читателей к «вечному возвращению» к уже прочитанному ранее, а просто соорудить небольшой плотик под названием «Толкование телевидений» и приглашать вас на него по мере появления на нем чего-то нового и, возможно, даже интересного.

Ну а для того, чтобы напомнить вам, чем мы уже нагрузили это воображаемое плавстредство, я сегодня начну свою публикацию с краткого обзора того, что мы уже обсудили, с чем согласились и что мы берем с собой в путешествие по зоне «телевидений» в качестве своего рода «багажа», который может нам пригодиться.
Начали мы наше путешествие чуть больше месяца назад, обратив внимание на явный кризис тех, еще советских, форм массового психопрограммирования, которые традиционно обрушиваются на массу отечественных телезрителей в канун Нового года и которые начали вызывать у нее все нарастающее отторжение. Мы убедились в том, что и форма, и содержание этих «новогодних таинств» выглядят все более и более архаичными, что их влияние ослабевает. Но не стареет и не слабеет та система подключения к виртуальному опыту, в оболочке которой все это нам подается, опыту, который называется странным, но уже привычным для нас словом «телевидение». Мы проанализировали те каналы, посредством которых телевизионные программы транслируются в нашу психику (уделив особое внимание Первому и самому влиятельному из этих каналов). И заметили, что по механизму и уровню психологического воздействия телевидение аналогично психоаналитической процедуре, т.е. процедуре работы с Бессознательным (БСЗ), внедрения в него целевых искусственных конструкций. За одним лишь исключением – психоанализ вырос из исследования сно-видения как измененного состояния сознания и технически воспроизводит телесноориентированные механизмы программирования и перепрограммирования нашей психики, происходящие в состоянии сна. А эффективность теле-видения производна от массового опыта изначального сращивания психики людей с особого рода техническим устройством – телевизором.
Метафора идентичности психокоррекционного воздействия аналитической процедуры и телевизионной трансляции позволила нам особо выделить в структуре последней телесериал как программный модуль, по ряду разобранных нами причин наиболее эффективный для организации устойчивого подключения к неосознаваемым механизмам психорегуляции зрительской массы. Помимо сериалов как таковых, к материалам подобного же рода мы причислили и иные разновидности пролонгированного и особым образом структурированного теле-воздействия со схожим постэффектом: новостные блоки, тематические шоу, а также, пожалуй, и большинство спортивных трансляций.
И тут, буквально сразу же после прохождения нами традиционных новогодних таинств, все тот же Первый канал начал показ очередного сезона сериала «Шерлок». Мне он показался идеальным материалом для погружения в Зону того БСЗ, которое производно от опыта переживания теле-видений и которое сформировало уже у нескольких поколений людей в результате их выращивания в особой виртуальной среде (в среде «теле-эфира»), где они проводят несколько часов ежедневно, начиная с раннего детства и вплоть до самой смерти.
Мы с вами начали рассматривать телесериал «Шерлок» как аналитическую ситуацию контакта с подобного рода БСЗ и постепенно пришли к выводу, что было бы интересно и даже полезно войти в пространство этого сериала, вооружившись инструментарием психоаналитического исследования, и понять на его примере – что с нами делает телевидение и как оно это с нами делает. Мы решили войти в эту Зону контакта с БСЗ вне атмосферы обычного трансового подключения, т.е. как исследователи, защищенные данной позицией от дурманящего воздействия телеэфира.

Эту защиту нам обеспечивает последовательно отрабатываемая рабочая аналогия, гипотеза о конгениальности телевидения и психоанализа. Иначе нельзя – БСЗ ведь можно уловить и понять только по аналоговым моделям; непосредственное же «общение» с ним чревато большими проблемами для телесного и психического здоровья.
И потому сегодня мы с вами, как и собирались, входим в эту Зону как в аналитический кабинет, ориентируясь в ней при помощи уже неоднократно обоснованной мною аналогии.
Заодно не могу не отметить, что и современным психоаналитикам полезно было бы поработать с этой аналогией, развернув ее в противоположную сторону и попытавшись с опорой на нее проанализировать новации в своей собственной практике (например – «психоанализ по скайпу») как переход а пространство «теле-видений». Где своя психодинамика (в том числе – и трансфертных проекций), свой предустановленный сеттинг, свои базовые программные комплексы и свои устойчивые реактивные образования. И свое, причем – весьма специфичное БСЗ, как мы в дальнейшем убедимся…

Тема нынешней моей публикации, посвященной пониманию телесериала как аналитического пространства, была уже предварительно анонсирована как поиск в этом пространстве психоаналитической «Кушетки». Т.е. всего того, что связано с вхождением в транс и удержанием в состоянии трансовой подключенности к поддерживающим или же коррекционным программам, действие которые не осознается, а результатом воздействия которых как раз и является наша с вами обыденная жизнь.
Сформулированные уже вопросы: где же тут у нас «Кушетка» и кто проходит на ней психоанализ (в том числе – и в сериале «Шерлок»), не требуют уже привычного для вас многословного и осторожного приближения к теме очередной публикации.
Все, мы вошли, и топтаться на месте, рассказывая о посторонних вещах, больше не нужно. Да, в закулисье мира телевидений, куда мы проникли, пока что темно (иначе и быть не может, ведь все его системообразующее программное обеспечение скрыто от восприятия «пользователями» именно для того, чтобы организуемое воздействие не блокировалось защитными установками), но мы еже знаем – что искать. Ну а когда найдем – подсветим и рассмотрим…

Итак, где же тут «Кушетка»?
Если начать разговор с предметного ее воплощения, то вот она, стоит напротив вашего телевизора. Обрабатывая психику уже четвертого поколения людей, телевизор уже успел создать вокруг себя особым образом организованное культовое пространство, опорным объектом которого является Диван. Не стоя же нам телевизор смотреть!
Кстати, давайте сразу же отметим эту языковую подсказку, она нам еще пригодится: мы с вами не «смотрим на телевизор», а именно «смотрим телевизор»… Причем это «на» исчезает тогда, когда телевизор «включен», а точнее – когда мы подключаемся к нему. Это уникальное словосочетание (ведь нельзя же «смотреть» какой-либо иной предмет, без обязательного «на», т.е. в процессуальном режиме, как смотрят кино, спектакль или же спортивное соревнование) явным образом говорит нам об уникальности самого этого гаджета и всего связанного с ним опыта. Ведь когда человек говорит, что он «смотрел картину», мы сразу же понимаем, что он не из музея пришел, а из кинотеатра. Так говорят только о живом и процессуальном опыте, опыте погружения, подключения, где исчезает отстранение, стирается грань субъектно-объектного противостояния. И единственный предмет в нашем обыденном окружении, которому мы придаем такой статус, который мы особо выделяем, воспринимая его не как объект реальности, а как процесс, как некую воронку вовлеченности во что-то, нами пока что не до конца понятое и проанализированное, это и есть – телевизор.

А теперь вернемся к любимому Дивану, всегда и везде стоящему напротив телевизионного экрана (не забывая и о тех телевизорах, что расположены напротив кроватей в наших спальнях, в гостиничных номерах, и т.д.). Смею настаивать на рекомендации, что для полноты эффекта восприятия «телевидений», их следует вводить в мир своей психики именно в лежачем положении. Таким образом к возможностям специализированного технического устройства добавляются еще и те телесные автоматизмы перехода в измененное состояние психики и выхода из него (засыпания и пробуждения), на которые как раз и опирается «эффект Кушетки», используемый в классической психоаналитической процедуре.
И еще пара полезных советов, которые стоит проговорить, пока мы с вами еще находимся по эту сторону телеэкрана.
Телевизионные «передачи», ориентированные на стимуляцию агрессии и отыгрывание деструктивных аффектов (типа политических ток-шоу и спортивных трансляций), лучше все же смотреть в сидячем положении, предоставляющим больше возможностей для телесного выражения (отыгрывания) инфицируемых эмоций.
И второе. Зарубежная, да и отечественная, психоаналитическая практика показывает, что зоны подключения к динамике неосознаваемой психической саморегуляции у наших современников все более и более смещаются в область младенческого психического травматизма и механизмов его компенсации. Именно там расположены неосознаваемые травматические фиксации, связанные с образом (имаго) Матери, работа с которыми позволяет осуществлять вмешательство в глубины психики и провоцировать более или менее предсказуемые изменения. Поэтому все факторы, связанные с оральной фазой развития – курение, выпивка, еда и пр. – усиливают динамику «эфирного транса» и подкрепляют суггестивное воздействие «телевидений».  Это было известно испокон веков: самые первые методики глубинно-психологической обработки людей, практиковавшиеся в античности в виде храмовых мистерий, включали в себя обязательное выпивание «мистами» довольно-таки вместительного кувшина с «кикейоном» (представлявшим собой перебродивший ячменный напиток, типа крепкого пива).
И напротив: отсутствие оральных подкреплений позволяет удерживаться в исследовательской позиции. Хотя сам Фрейд безостановочно курил, укрывшись за изголовьем кушетки и приговаривая: «Нет дыма без огня!»… Но что тут поделаешь – травматизм его собственного материнского комплекса буквально зашкаливал. Да он и расплатился за эту слабость по полной мере – раком полости рта и добровольной смертью.
Так что – выбирайте сами. Главное только – не смотрите телевизор во время регулярной еды (за исключением праздничного застолья, по традиции, в качестве ритуала, специально предназначенного для коллективной психокоррекции в среде измененного состояния сознания). Почему? А потому, что пищевые психогенные нарушения настолько сегодня широко распространены, что их дополнительная стимуляция выглядит явно неуместной.

Так. С позой мы определились; но только с позой. Теперь устраиваемся поудобнее и включаем телевизор. «Кушетку» мы будем искать там, в мире телевидений. Наш с вами Диван – это лишь реплика искомой «Кушетки», ее опредмеченное отражение в мире обыденной для нас бытовой реальности. Но это не сама «Кушетка» (и это не сама «Реальность»!).
Пока он нагревается, давайте поговорим немного еще обо одном важном устройстве – телевизионном пульте.
Только с изобретением пульта и началом его массового использования телевизор окончательно превратился из приемника, ретранслятора удаленных изображений, в полноценный аппарат для группового и персонального глубинно-психологического программирования и перепрограммирования. Можно даже сказать, что в «допультовую эпоху» высшим достижением телевидения была целевая пропаганда и ментальная унификация  зрительской массы. Неосознаваемые же глубины психики были недоступны для воздействия в силу невозможности его привязки к индивидуальным особенностям реципиентов. Мы ведь не в античности живем, где даже совесть у людей проявлялась в форме групповых проективных галлюцинаций. У современного человека уровень индивидуации настолько высок, что не персонализированное воздействие рискует потерять практически весь заложенный в нем потенциал.
Классический психоанализ применяет для такой персональной привязки универсального воздействия к индивидуальным особенностям психики пациентов/клиентов многочисленные технические приемы, и прежде всего – требование «свободного ассоциирования», т.е. максимально возможного в состоянии бодрствования подключения лежащего на Кушетке человека к спонтанному потоку своих уникальных сиюминутных психических содержаний.
В мире транслируемых на нас «телевидений» функцию технического обеспечения «свободного ассоциирования» взял на себя именно вот этот пульт. Особенно явно это заметно в среде современного интернет-телевидения, где выбор желанной модели телевизионного психопрограммирования практически беспределен и сугубо индивидуален.

Ну все – наш телевизор нагрелся и начал «показывать»… В глубине до того черного экрана появилась жизнь, замелькали люди и события, зазвучали человеческие голоса, вплетаясь в сюжеты и обрастая шлейфом смыслов и переживаний.
Где все это происходит? Может быть и вправду – по ту сторону экрана? Думаете? Тогда подойдите к телевизору и загляните, подобно Карлсону, за него – может быть там кто-то прячется или что-то прячут? Увы, нет там ничего, кроме задней панели того же телевизионного аппарата. Панели с разнообразными «выходами» для подключений, сразу же вызывающими в памяти соответствующую сцену из «Матрицы».
И вот тут мы наконец понимаем – этот аппарат генерирует и транслирует их в нас некие стимулы, в ответ на которые мы с вами сами выстраиваем мир квазиреальности, или, иначе говоря, мир психической реальности. Он, этот мир, существует лишь в пределах нашего восприятия, его сотворяющего и поддерживающего, наделяющего его смыслами и эмоциями. И не мы затягиваемся в этот виртуальный мир, становясь его частью, усаживаясь на скамейку в ток-шоу или же на трибуну стадиона, отнюдь. Все происходит с точностью до наоборот: мы формируем этот мир на границе своего восприятия и интроецируем его, вбираем в себя, превращаем в дополнительную, третью по счету, реальность. Реальность, в которой мы выросли, в которой мы живем и которая формирует нас, делая людьми конкретного времени и конкретного места.
Те же, кто уклоняется от жизни в «третьей реальности», считая для себя достаточными экран сновидения и экран «внешнего объективного мира», выпадают из координат места и времени. Они не калиброваны, не настроены на общую волну мировосприятия и эмоционального реагирования, они – чужаки, они – посторонние.

Тут нужна небольшая ремарка. А то вы, мои читатели-снобы, можете встревожено воскликнуть: что же получается? Неужели тот, кто не «смотрит телевизор», не служит ему, ежедневно затрачивая часы и дни, а в сумме – годы, своей настоящей и единственной жизни на поддержание существования генерируемых им виртуальных телевидений, не поддается власти транслируемых им программ, и т.д., тот – по определению маргинал, заблудшая овца, ходячий неадекват?
Отнюдь. У каждого из нас есть своя «третья реальность». Между миром снов и физическим миром, равным образом уводящих каждого из нас в недоступную нашему опыту обезличенность, должна существовать некая прослойка, где наше «Я» могло бы обрести границы без страха выпадания в трансцензус. Для кого-то это – религия, для кого-то – мир книг и знания. Годится и кино, снабжающее своих адептов типическими образами и сюжетами для формирования персональной и групповой идентичности. Есть вполне привлекательные опоры в сфере национально-культурных, региональных или семейных традиций. Можно, хотя это уже и близко к границе психопатологии и социопатии, сплетать эту «третью реальность» из материала собственных творческих фантазий.
Но всегда и везде была, есть и будет некая базовая, ведущая и массовая форма обретения и поддержания идентичности. Некий тренд, определяющий собою общее направление и общее содержание социальной жизни, ее коллективные смыслы и цели. И сегодня это – мир телевидений, толкованием которого мы с вами и собираемся тут время от времени заниматься.
Подобного рода позиция – внешнего наблюдателя и нейтрального интерпретатора – и вправду весьма уязвима и порою даже травматична для обычного человека. Но, во-первых, нам, снобам, не привыкать демонстративно отстраненными от массовых ритуалов (иное вообще было бы странным). А во-вторых, эпоха телевидения явным образом заканчивается, сменяясь еще более интересной эпохой индивидуализированных гаджетов, формирующих уже даже не квазиреальность, а квазисоциальность у изолированных нарциссов, объединяемых лишь постоянно обновляемым программным обеспечением технических средств поддержания и проявления своей уже абсолютно искусственной идентичности.
О ней, об этой грядущей эпохе, тоже будет интересно поговорить, но лишь в плане неких прогнозов. Телевидение же – это пока еще «наше все», это основа современного социума и современного типа психической организации индивидов и масс. Его сегодняшний кризис и грядущий крах порождает весьма драматические процессы отпадания от «мира телевидений» множества людей и целых социальных групп, выхода их из поддерживающего в них идентичность и социальное чувство транса и обнаружения себя в ситуации обесценивания (в более приемлемом варианте – переоценки) привычных ценностей. Этим людям требуется поддержка, а порою и помощь, в том числе и психотерапевтическая. Но эффективна она будет только при условии, что мы будем помнить, что перед нами – люди, потерявшие подключение к привычному «миру телевидений». И желающие срочно найти его аналог для нового подключения. Вне телевидений мир для них слишком сложен и потому – страшен…

Но я снова отвлекся. А ведь включенный нами телевизор во всю уже «работает», запуская механизм «передачи» в нашу психику программы формирования выбранной нами сюжетной квазиреальности. В нашем случае – сериала «Шерлок», так уж мне захотелось. Что поделаешь – пульт пока еще в моих руках… Так что других материалов для анализа у нас не будет.
Были бы мы с вами  обычными реципиентами («телезрителями»), я бы просто водил вас по пространству этого сериала, как экскурсовод по Храму, превращенному в музей. И объяснял бы – как и кем тут все так славно выстроено, демонстрировал бы выигрышные ракурсы и рассказывал бы занимательные истории. А вы получали бы скрытое от сознания воздействие, даже не замечая того, что перешли невидимую черту и ходите уже не по красивому зданию, а по пространству сакрального опыта общения с Божеством.
Но мы с вами решили выйти за пределы организуемой иллюзии, принять дозу «очухана» (любимый мною термин из «Футурологического конгресса» Станислава Лема) и посмотреть на телевидения со стороны, опираясь на психоаналитичесую аналогию. Мы дерзко пожелали увидеть то Божество, которое уже более полувека создает нас по своему образу и подобию, которое управляет нами и жестко нас контролирует. Мы с вами захотели понять сущность божественной природы телевидения, проникнуть в логику его воли, реализуемой посредством пожизненного удержания нас в особой реальности, специально сконструированной и поддерживаемой для исполнения этой воли. 

А для этого нам нужна «Кушетка», без которой уже невозможно обойтись.
Пришла пора окончательно объясниться – что же я имею в виду, когда использую здесь это закавыченное слово.
Начну с метафоры: «Кушетка» – это портал в иное измерение; это уникальная возможность перехода в иную реальность, где наша психика свободна от нарциссической брони и эшелонированных Эго-защит, где магический театр теней позволяет нам отыграть любые желания, где образы (имаго), таящиеся в закоулках вытесненного, обретают плоть и кровь, где нет боли и смерти (по крайней мере – для самого субъекта такого перехода), где все дозволено.
Ну а теперь – более прозаически: «Кушетка» есть некое телесное состояние, некое переживание, и некое изменение, трансформация, которые, будучи объединенными и удержанными в едином процессуальном ритуале, обеспечивают то, что знаменитая первая пациентка психоанализа Анна О. назвала «прочисткой дымоходов», т.е. относительно свободную коммуникацию с глубинными пластами психики.
А если совсем просто, то вот так: «Кушетка» – это искусственно организованная среда, попав в которую и подчинившись воздействию которой, человек входит в особого рода трансовое состояние, актуализируя глубинные, неосознаваемые, пласты своей психики. В этом состоянии его психика открыта как для прямого, суггестивного, так и для манипулятивного воздействия, коррекции и программирования.

Естественным аналогом «Кушетки», что как раз и открыл Фрейд, ставя опыты на самом себе, является все то, что происходит с нами в состояние сна; под воздействием различного рода психостимуляторов возможно переживания подобного рода опыта и наяву.
В нашем же случае речь идет об искусственном моделирования условий для запуска подобного рода психической трансформации, первым опытом которого как раз и было использование Фрейдом фактора кушетки как таковой, как вида мебели, лежащий на которой пациент/клиент при помощи специальных процедур вводился в измененное (трансовое) состояние психики, подобное предсонному  и «проходил психоанализ».
Отсюда и термин, который я здесь употребляю и буду употреблять на всем протяжении начатого анализа телесериала. Он предельно условен, хотя в сериале «Шерлок» есть множество сцен, где обыгрывается символика аналитической кушетки как таковой, как предмета мебели, по отношению к которому титульный герой выстраивает сложную систему диспозиций.

Но об этом говорить еще рано.
Сегодня мы лишь искали «Кушетку» в «мире телевидений», поняли, наконец-то, что же именно мы ищем и должны теперь привязать свое понимание к задачам нашего анализа.
У любой кушетки есть несколько взаимосвязанных функциональных компонентов:
1)      Телесная диспозиция, которая позволяет подключать к организуемому процессу «перехода» в особую психическую реальность естественные автоматизмы, работающие в предсонных состояниях и в состоянии сна. Тут мы не имеем никаких вариантов, кроме помещения реципиента, подключающегося к миру телевидений, на Диван в максимально комфортном лежащем положении. Для опоры на автоматизмы предсонного состояния наиболее значимые программы запускаются в действе в вечернее или даже в ночное время; трансляция того же «Шерлока», напоминаю, начиналась в первом часу ночи (и никаких утренних повторений!).
2)      Переход в психическую реальность возможен лишь в ситуации защищенности и конфиденциальности происходящего. Поэтому важным компонентом «Кушетки» является индивидуальность переживания, его персонализированность. Коллективные «просмотры телевизора» показаны только в пределах новостных и спортивных передач (ориентированных как раз на стимулирование и разрядку групповой агрессивности); причем в случае спортивных зрелищ тут подходят только трансляции с групповых игр. Вне этого исключение любая коммуникация препятствует полноценному кодирующему воздействию. Отсюда совет – если хотите сохранить исследовательскую позицию, то старайтесь не оставаться один на один с телевизором и проговаривать свое понимание смысла происходящего с теми, кто делит с вами этот опыт. Как бы они при этом не сопротивлялись не пытались заткнуть вам рот. А они будут, если они не снобы и не психоаналитики…
3)      Элементом защищенности в ситуации подключения к «Кушетке» является еще и контроль над ситуацией, доступный реципиенту. И точно также, как и в психоаналитической ситуации, где пациент/клиент может поменять психоаналитика или же вообще в любое время прервать анализ, погруженный в телевизионную трансляцию зритель может поменять канал «передачи» воздействия, выбрать иную «программу», или же вообще выключить телевизор, прервав сеанс психопрограммирования. Может, но, как и в случае психоанализа, не делает этого, подчиняясь сформировавшейся зависимости. О глубинно-психологической природе которой мы еще поговорим.
4)      Важным фактором обеспечения «эффекта Кушетки» является концентрация внимания реципиента на запущенных в его психике процессах виртуализации глубинных слоев психики, недоступных сознательному контролю. Тут психоаналитики могут только завидовать возможностям, открывающимся при работе с экранными техническими устройствами (отсюда – желание многих из них работать «с экрана», а не «живьем»). Внимание «телезрителя» привязано к экрану, все образы и эмоции, транслируемые в его психику, сконцентрированы в зоне этого внимания и отрабатывают свой потенциал без возможных в иной ситуации потерь.
И последнее на сегодня.
За изголовьем любой «Кушетки» должен прятаться психоаналитик. Пускай коллеги не обижаются, но в контексте исследования структуры (структуры, а не процессуальности!) аналитического пространства фигура психоаналитика пока что идет в комплекте с «Кушеткой» в качестве своего рода аксессуара, к ней прилагаемого.
В дальнейшем эта фигура у нас станет главной и превратится в «Аналитика» как сложное, многоуровневое образование, в котором воля создателя и организатора таинства сплетается воедино с технологией осуществляемого воздействия и проективными фантазиями объектов последнего. 
К этому «Аналитику», который создал для нас этот сериал и который этим сериалом наделал делов в глубинах психики своих соотечественников (да и нас слегка зацепил мимоходом), мы в свое время непременно вернемся. А пока стоит отметить, что в набор значимых функционалов «Кушетки» входит аналитик как фигура… Хотел тут что-то добавить, но зачем? Именно – просто как «фигура», как теневой силуэт, отбрасываемый изголовьем кушетки. Как нечто, незримо присутствующее и становящееся своего рода «вешалкой» для тех проекций («трансфертных телевидений»), которые вызывает к жизни качественно выстроенная программная трансляция. Анализ наших эмоциональных реакций на эти проекции и нашего понимания их природы как раз и является тем «пряником», ради обретения которого мы и пошли в эту Зону контакта с БСЗ. Ведь в мире иллюзий и проективных галлюцинаций только этот материал является настоящим и может дать знание и о нас самих и о том мире, который существует за границей контроля над нами установочных «телевидений».

Но пойти дальше по этой Зоне контакта с БСЗ мы сможем только после того, как ответим на следующий важный вопрос, который мне уже задают заинтересованные читатели: а что мы тут понимает под Бессознательным? В следующем материале я напишу именно об этом.
Ну а в заключении проясню повисшее в воздухе непонимание: так где же в сериале «Шерлок» эта фигура для проекций, эта «тень изголовья Кушетки»?
Как где – вот же она. Это и есть титульный герой сериала – Шерлок Холмс.
Как я уже писал, сам Шерлок – это не человек, и даже не персонаж (в отличие от миссис Хадсон, инспектора Лестрейда и Молли Хупер – единственных реальных людей в этом сериале); он представляет собой наслоение проекций, образы (имаго) которых – отцовские и материнские, братские и сестринские, дружеские и враждебные, любовные и сексуальные, как раз и используются организаторами этого зрелища для провоцирования и тестирования наших соответствующих им глубинных переживаний.
Но об этом мы еще поговорим.
Для разговора об этом я и затеял всю историю с психоанализом телесериала «Шерлок»…

ШЕРЛОК



Ну и последнее и более или менее злободневное в этой новогодней кинотеме - "Шерлок".

В преддверии начала съемок нового 4-го сезона этого сериала ВВС подарила нам рекламный эпизод, снятый в жанре рождественской истории. Первый же канал, желая подзаработать, придумал этому эпизоду название, выдал его за новую серию и под это дело запустил повтор всех предыдущих сезонов. Вызвав волну негодования россиян - мол мы ждали, а они нас обманули... Да не обманывали они никого (если, конечно, речь идет о создателях фильма). Рождественская сказка строится именно по такой схеме, она нравоучительна (не колись, не обжирайся, уважай женщин и пр. – и будет тебе счастье), она местами страшна, но зато ее конец гарантированно благостен. Семья, любовь и дружба там непременно торжествуют.

Меня же лично за всей этой мишурой рождественских иллюзий порадовала одна настоящая штука - авторы явно решили вернуться к оригиналу Дойла и переместить «приключения» Шерлока в их изначальное пространство наркотического бреда. Бреда аутиста, выходящего из своего кокона лишь в мире своих фантазий под влиянием морфия (так у автора, сценаристы сериала разнообразят наркотические средства, включая в их список и родной для психоанализа кокаин).

Так что нас и вправду ожидает много интересного и неожиданного. Будем ждать…

И СНОВА ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ… МЫСЛИ НА ЗЛОБУ ДНЯ



Ну вот оно и наступило – 3 января. Закуски и остатки горячего практически доедены, пик алкогольного угара пройден, можно приступать к уборке и мытью посуды… И пора спросить себя – а что это было?

Почему со светящегося пространства телеэкрана, откуда подавляющее большинство «россиян» привыкло черпать смыслы своего существования, на нас в течение всех трех последних дней опять транслировался некий раз и навсегда установленный набор кинофильмов, созданных в советское время (а точнее – в интервале конца 60-х – начала 80-х годов, в период т.н. «блаженного застоя»).

Причем тот фон «развлекательных программ», в который эти фильмы были вкраплены в сетке телепередач, был настолько отвратителен (а в этом году особенно), что рука сама тянулась к пульту в поисках избавления от этой дряни и замирала, наткнувшись на искомой и привычное зрелище.
Перечислять тут смысла нет, но я все же напомню – о чем идет речь. Это фильмы Гайдая до «Ивана Васильевича» включительно, сдобренные «Иронией судьбы», «Чародеями», «Джентльменами удачи» и пр. отдельными шедеврами советского кинематографа.

А напомнив, попробую ответить на невольно возникающих вопроса:

1. Почему (а точнее – зачем) нам показывают все это каждый год? И будут показывать ежегодно в обозримой временной перспективе… А если, не дай Бог, не будут показывать, то все – приехали, нашему социуму и вправду конец.

Давайте присмотримся к данному набору кинофильмов (искусственных массовых сновидений, в данном случае – явно типических) повнимательнее.
Всех их объединяет одно сюжетное обстоятельство, благодаря которому они и попали в эту обойму. Главный их герой, объект идентификации, маргинален. Он выпал из своей обыденной жизни, из своей социальной роли, попал в мир «инаковости», своего рода – сна наяву, где исполнимы его тайные желания и где он может отыграть все свои фантазии.

Хирург из районной поликлиники, не блещущий талантами студент-зубрилка, обычный музыкант из оркестра, управдом, директор детского садика и пр. – все они по «иронии судьбы» на краткое время (каникул, командировки или просто, без затей, - новогодних выходных) выламываются из стереотипов привычной для них реальности, мира «надо», и переходят в мир «хочу», сопряженный с иллюзией чудесного всемогущества.
Жизнь маленького человека превращается в героическую сагу: любовь к Прекрасной Даме, борьба с Врагом, преодоление трудностей и итоговое обретение …
А вот тут начинается самое интересное – что именно в итоге обретает этот Герой-на-час? Вспомните все эти фильмы и подивитесь банальности ответа на этот вопрос: в итоге Герой, пройдя все испытания, обретает право «вернуться», т.е. снова стать обычным «маленьким человеком», занять свое место в социуме. Вернуться с облегчением и радостью, хотя по возвращению его ждет привычный набор «дисциплинарных ритуалов», ждет зона «долженствования» – обыденная работа, учеба, семья (а порою даже тюрьма и клиника как у ряда персонажей того же «Ивана Васильевича»).
Своими подвигами, а порою даже и жертвами герой обретает право «вернуться», право снова стать носителем своей изначальной социальной роли. И радоваться тому, что сохранил ее, хотя легко мог потерять безвозвратно. Сепарационный страх довлеет, манок «любви» девальвируется перед лицом угрозы потери «счастья». Провоцируемая индивидуация капитулирует перед лицом угрозы утери привычного симбиотизма.

Попробуем теперь подытожить сказанное и ответить на наш первый вопрос.
Итак, зачем все это было? А затем, что любой социальный муравейник нуждается в некоей силе, скрепляющей воедино миллионы людей, заставляющей их подчиняться «принципу реальности», подавлять (смещать по цели, оборачивать, сублимировать, и пр.) свои индивидуальные желания и воспроизводить (персонально и системно) надличностные ритуалы. Ну и, к тому же, делать все это практически вне внешнего контроля и принуждения, добровольно и радостно.
В условиях ослабления религии, как традиционно взращивающего и поддерживающего это «социальное чувство» института, функцию этой «мягкой силы» (в этой сфере есть и более жесткие агенты, но не о них нынче речь) как раз и исполняют кино и телевидение, совместно отвечающие за комплексное, не фиксируемое сознанием социализирующее воздействие.
В данном случае речь идет о неких регулярных таинствах перезагрузки нашей социальности, которые проводятся по схеме знаменитых античных мистерий. За одним лишь исключением – всех свободных граждан в античных полисах обрабатывали по достижению 16 лет и этой обработки им хватало на всю жизнь. Сегодняшняя жизнь индивида гораздо богаче искушениями и голос Дьявола-искусителя, вопрошающего: «Ну и зачем тебе нужны все эти мучения? А не лучше ли…», звучит гораздо убедительнее и чаще.
Поэтому перезагрузка «социального чувства» нынче проводится гораздо чаще, а именно в канун наступления каждого нового календарного года. Почему именно в это время? Тут совпало множество факторов, поддерживающих данный массовый тренинг и в своей совокупности гарантирующих его эффективность. Коллеги-психоаналитики (а прочим этот материал не очень-то и интересен и вряд ли кто-то иной дочитал его до данного предложения) легко назовут эти факторы. А я упомяну лишь о главном. Исследователи античных мистерий долго ломали голову над составом таинственного «кикейона», т.е. напитка, которым непрерывно поили «мистов» на протяжении всей недели их психологической обработки. И лишь недавно по остаткам на стенках священных сосудов, найденных на развалинах элевсинского святилища было обнаружено, что речь шла просто о ячменном хмельном напитке, типа крепкого пива. Короче, вы поняли мою мысль…

2. Второй вопрос еще более интересен: а почему мы все это регулярно пересматриваем? Причем, опять же, сугубо добровольно и с нескрываемой радостью. Мы ведь знаем сюжеты этих фильмов наизусть (они, кстати говоря, являются одним из краеугольных корней нашей групповой идентичности, кода «свой-чужой») и тянемся к ним явно не с желанием узнать что-то для себя новое и интересное…
Все так. И потому нас влечет не новизна зрелища, а некое переживание, навязчивое повторение которого нам (не только социуму, но и лично каждому из нас) насущно необходимо.

Но и с новизной все не так уж и просто. В своих деталях и подробностях виртуальные компоненты ежегодной «мистерии социализации» постоянно ускользают из памяти, ежегодно являя нам новые и парадоксально неожиданные грани своих сюжетов и образов. Это похоже на чтение фрейдовских текстов: общий сюжет известен, но читается каждый раз как заново. Почему? А потому, что речь идет о травматическом, фоново вытесняемом опыте. К тому же, как известно, защитной амнезией покрывается все, пережитое в измененном состоянии сознания (к примеру – во сне). А наложение эффекта виртуальной реальности, создаваемого телевидением, на эффект многодневного принятия «кинейона» дает такое качественное ИСС, которое можно сравнить, пожалуй, только с гипнотическим трансом.
Но и помимо устойчивой пост-амнезии у новогодних фильмов есть немало признаков, позволяющих однозначно квалифицировать их как травматический опыт (повторяю – однотипный по генезису и функциональности с травматическими типическими сновидениями, типа снов о публичном обнажении, смерти близких, полетах или же потере зубов).
Герои этих фильмов совершают нечто желанное для нас, неодолимо привлекательное, но подавляемое. Именно поэтому речь идет именно о комедиях, поскольку, как мы знаем, при совершении кем-то иным запретного для нас желания энергетика его, этого желания, подавления высвобождается, оборачивается в агрессию и трансформируется в смех.
Согласитесь, что смех в данном случае сугубо симптоматичен; если вспомнить сюжеты всех этих фильмов – там нет ничего комичного: пара милицейских спецопераций внедрения («Бриллиантовая рука» и «Джентльмены удачи»), а остальное – в основном мучительные страдания героев, сопрягаемые с впаданием с состояние глубокого алкогольного опьянения. Страдания, периодически сопровождаемые возгласами «Мама!!!». Что уж тут комичного…

Резюмирую ответ на второй вопрос.
Подобно, повторяю, травматическим сновидениям, типические новогодние кинофильмы играют защитную роль, демонстрируя в пространстве виртуальной реальности ужасы «бунта индивидуации» и оберегая нас от антисоциальных желаний картинами мучительных страданий и «вечного возвращения» бунтарей в материнское лоно социума. Заряжая нас негодованием ко всем тем, кто этим возвращением пренебрег (и понес заслуженное наказание в виде принудительного «лишения свободы»), и симпатией к тем, кто так же как и мы все тайно помышляет о бегстве, выпив «кикейона» (помните: «в следующем году я обязательно пойду в баню…»; вариант – «Песня про зайцев»).
Тайно помышляет, но явным образом готов к несению новой годичной вахты. И грезит о бане, поливая себя тепленькой водой из-под душа, только потому, что по «иронии судьбы» не смог в этот раз посмотреть телевизор за новогодним столом…

P.S.
Постскриптум для тех, кто посчитал эту публикацию надуманным фантазмом, порожденным побочными эффектами психоаналитической мифологии о наличии «темной таинственной силы, недоступной нашему сознанию и полностью детерминирующей все наши желания, эмоции и действия»…
Наступило 3 января и что дальше? А дальше следует неделя, наполненная иными, самыми свежими и специально для этой недели созданными зрелищами, использующими неодолимую тягу современного человека к компенсаторному виртуальному опыту.
И что вы думаете – эти новогодние «новоделы» будут построены на иных сюжетах и будут преследовать иные цели?
Отнюдь. Посмотрите сами и убедитесь в моей правоте.
Они будут этот эффект усиливать и углублять. Тем более, что в сферу описанного мною виртуального опыта сегодня вовлечена еще и та значительная группа «россиян», которая в последние годы привыкла получать заряд социальности путем реального перемещения в мир «иного» существования, покидая Родину на период новогодних и рождественских вакаций.
Они в последние годы несколько утеряли ориентиры и начали подозревать, что та теплая сказка, в которой они проводили новогодние вакации в отрыве от отечественного телевидения, и есть реальность, а мир, в который они возвращались, напротив, есть некое травматическое массовое сновидение.
Что ж, теперь и они в значительной своей части стали паствой виртуального телеманипулирования.
И потому 2016 год будет еще «страньше» и еще интереснее для анализа.

С Новым годом, коллеги! С новым счастьем