Category: происшествия

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

О ЖИЗНИ, О СМЕРТИ И О СОБАКАХ. 70-ЛЕТНИЙ ФРЕЙД – ОТРЫВКИ ИЗ ИНТЕРВЬЮ…



Несколько лет назад в книге «Psychoanalysis and the Future», мемориальном сборнике материалов, посвященных жизни и учению Зигмунда Фрейда, изданном еще в далеком 1957 году под редакцией Теодора Райка, обнаружил я неизвестное мне ранее интервью, данное Фрейдом летом 1926 года.
Интервьюером был американец Георг Вирек (1884-1962) – сам по себе занимательный персонаж, внук германского кайзера, сын социалиста - сподвижника Маркса и Энгельса, поэт и романист, издатель и публицист, политтехнолог и пиарщик, германофил и пронацистский пропагандист, психоаналитик-любитель. Близкий друг Генри Форда, Николая Тесла и Алистера Кроули. Но прежде всего, как сказали бы ныне – «интервьер Випов». У него было чутье на людей, судьбы которых влияли на судьбу человечества (так свое знаменитое интервью с Адольфом Гитлером - «Когда я встану во главе Германии» - он сделал еще в 1923 году, опубликовав его в июле 1932-го). Ему открывали двери и душу политики и военные (Клемансо, Муссолини, Гинденбург, даже бывший кайзер Вильгельм II, кузен Вирека), писатели и ученые (Шоу, Барбюс, Шницлер, Шпенглер, Эйнштейн, и многие другие). Интервью, взятое им у Фрейда, стало одним из последних в этой серии бесед, которую в 1930 году он свел в единую книгу – «Проблески Великого» (“Glimpses of the Great”).
Еще одной страстью Вирека была популяризация новейших научных открытий. Помимо теории относительности Эйнштейна и системы омоложения Штейнаха (о которой он даже написал отдельную книгу – «Rejuvenation: How Steinach Makes People Young», NY, 1923), в фокус его внимания как раз и попал и психоанализ Зигмунда Фрейда, которым он всерьез интересовался.

Но речь тут не о Виреке, а о Фрейде и его мыслях, выраженных им в беседе с интервьюером.
Я сразу же перевел это интервью, хотел было ознакомить с ним российских коллег, но по возвращению в Россию обнаружил, что оно уже издано по-русски в 2013 году в приложении к роману Вирека «Дом вампира» и потому общедоступно. Засунул я тогда свой перевод, условно говоря, в ящик стола, довольствуясь той радостью, которую мне доставила сама работа над ним.
Но вот вчера получил я из лондонского Дома-музея Зигмунда Фрейда несколько редких его фотографий, среди которых было фото как раз лета 1926 года, лета его 70-летия. И мне снова захотелось вернуться к данному им тогда интервью, проиллюстрировав его этим портретом.

Само интервью чрезвычайно объемно – собеседники общались целый день, до позднего вечера. Поэтому приведу из своего перевода этой беседы лишь несколько наиболее поразивших меня отрывков:

О ТЯГОТАХ И РАДОСТЯХ ЖИЗНИ

«… Возможно, что боги все же добры к нам, - продолжил отец психоанализа, - делая нашу жизнь с возрастом все более неприятной. В конце концов смерть может оказаться менее ужасной, чем те многообразные жизненные тяготы, которые мы выносим».
Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел.
 «А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям.
И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. Я даже встретил пару людей, которые почти-что понимали меня. О чем еще я могу просить?».

О СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ

G.V.: Бернард Шоу провозгласил наш век слишком коротким. Он полагает, что человек способен продлить диапазон своей жизни, если он того пожелает, путем волевого воздействия на эволюционные механизмы. Человечество, по его мнению, способно возродить долговечность патриархов.

Z.F.: Вполне возможно, что смерть как таковая может и не быть биологической необходимостью. Может быть мы умираем потому, что хотим умереть.
Как любовь и ненависть к одному и тому же человеку могут присутствовать в нашей душе одновременно, так и стремление к самоуничтожению в течение всей нашей жизни амбивалентно сочетается с стремлением к самосохранению.
Как растянутая резиновая лента стремится восстановить свою изначальную форму, так и все живое, сознательно или же неосознаваемо, жаждет восстановления полного и абсолютного покоя неорганического существования. Желание смерти и желание жизни обитают бок о бок внутри каждого из нас.
Смерть – это напарница Любви. Вместе они правят миром. Это главная мысль моей книги «По ту сторону принципа удовольствия». С самого начала психоанализ утверждал, что в основе всего лежит Любовь. Сегодня же мы знаем, что Смерть столь же важна.
С биологической точки зрения всякое живое существо, как бы сильно жизнь в нем не пылала, стремится к Нирване, к прерыванию «жизненной лихорадки», к возвращению в «лоно Авраамово».  Это желание может быть замаскировано теми или иными обстоятельствами. И все же конечной целью жизни является ее прекращение!

G.V.: Это же философия саморазрушения, которая оправдывает самоуничтожение! Подобного рода идея, согласно теории Эдуарда фон Гартманна, приведет человечество к тотальному самоубийству.

Z.F.: Человечество в целом никогда не изберет суицида, поскольку законом его бытия предписано избегание прямых путей к цели. Жизнь обязана завершать цикл своего существования. В каждом нормальном живом существе желание жизни достаточно сильно для того, чтобы уравновешивать желание смерти, хотя в конце концов последнее оказывается сильнее.
Мы можем принять странное допущение, что Смерть приходит к нам по нашей собственной воле. И потому вполне возможно, что мы можем одолеть Смерть, но не ее пособника, таящегося в глубинах нашей души.
В этом смысле, - добавил Фрейд с улыбкой, мы вполне могли бы сказать, что любая Смерть есть замаскированное самоубийство.

О НЕМЕДИЦИНСКОМ ПСИХОАНАЛИЗЕ

Z.F.: Я пишу сейчас работу в защите «немедицинского анализа» («lay-analysis»), психоанализа, практикуемого неспециалистами (в оригинале - «laymen», т.е. «миряне» - В.М.). Врачи желают объявить незаконным любой анализ, проводимый без медицинской лицензии. История, старый плагиатор, повторяется после каждого открытия. В начале доктора встречают каждую новую истину в штыки, а потом они стремятся установить над нею свою монополию….

О САМОАНАЛИЗЕ

G.V.: А Вы когда-нибудь анализировали самого себя?

Z.F.: Безусловно. Психоаналитик обязан себя постоянно анализировать. Анализируя себя, мы улучшаем способность анализировать других.
Любой психоаналитик подобен «козлу отпущения» у евреев. Люди загружают его своими грехами. И он должен постоянно оттачивать свое мастерство, чтобы освобождаться от сброшенного на него бремени….

О ПОПУЛЯРНОСТИ ПСИХОАНАЛИЗА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Z.F.: … Я опасаюсь своей популярности в Соединенных Штатах. Ведь американский интерес к психоанализу не очень глубок.
Широкая популяризация приводит к поверхностному принятию без серьезной исследовательской работы. Люди лишь повторяют определенные фразы, которые слышат в театре или читают в прессе. Им кажется, что они понимают психоанализ, поскольку они могут бессмысленно повторять его «словечки» (в оригинале – «patter», т.е. «жаргон», «условный язык» - В.М.). Я предпочитаю более интенсивное изучение психоанализа, проводимое в европейских центрах.
Америка была первой страной, которая признала меня официально. Университет Кларка удостоил меня почетной степени в то самое время, когда в Европе я все еще подвергался остракизму. И, несмотря ни на что, Америка имеет определенное количество достижений в области изучения психоанализа.  
Американцы сильны в обобщениях, но они редко способны к творческому мышлению. Кроме того, медицинское сообщество в Соединенных Штатах, как, впрочем, и в Австрии, пытается монополизировать психоанализ.  А оставить психоанализ исключительно в руках врачей было бы фатально для его развития. Медицинское образование для психоаналитика дает ему некое преимущество, но зачастую является и определенной помехой. Помехой оно является потому, что принятые в нем научные установки слишком глубоко внедряются в психику студентов.

И МОЙ ЛЮБИМЫЙ ОТРЫВОК – О СОБАКАХ

G.V.: А вот мне интересно», не были бы мы гораздо счастливее, если бы поменьше знали о тех процессах, которые формируют наши мысли и эмоции? Психоанализ отнимает у жизни ее очарование, сводя каждое чувство к изначальной совокупности комплексов. Да и какую радость нам может принести открытие того обстоятельства, что в сердце каждого из нас таятся дикарь, преступник и животное?

Z.F.: А что Вы имеете против животных? Для меня общение с животными безмерно предпочтительнее общению с людьми.

G.V.: Почему?

Z.F.: Потому что они ничего не усложняют. Они не страдают от разделения личности, от дезинтеграции Эго, порождаемых стремлением человека адаптироваться к стандартам цивилизации. Стандартам слишком высоким для его умственного и телесного аппарата.
 Дикарь жесток, как и зверь, но ему недостает злобной подлости цивилизованного человека.
Эта подлость выступает местью человека обществу за те ограничения, которые оно на него налагает. Эта мстительность воодушевляет нас всех – от общественного деятеля до простого хлопотуна. Дикарь может отрубить вам голову, от может мучить вас или даже съесть, но он избавит вас от тех непрерывных булавочных уколов, которые порою делают жизнь в цивилизованном сообществе почти невыносимой.
Наиболее неприятные обыкновениями и чертами характера человека – такие как коварство, трусость, недостаток почтения – порождены неполнотой его приспособления к сложностям цивилизации. Все это результат конфликта между нашими инстинктами и нашей культурой.
Насколько же приятнее на этом фоне выглядят простые, непосредственные и сильные эмоции какой-либо собаки, виляющей хвостом или же лающей от недовольства!
Эмоции собаки, - задумчиво добавил Фрейд, - подобны эмоциям героев античности. Возможно именно поэтому мы неосознаваемо наделяем наших собак именами античных героев, таких как Ахилл или Гектор.

G.V.: Мою собственную собаку, добермана, зовут Аякс.

Фрейд улыбнулся.

P.S. От себя добавлю - а ведь Фрейд нечасто улыбался. А точнее – всего лишь при трех обстоятельствах. Но об этом я напишу подробнее как-нибудь в другой раз.
А эту публикацию завершу финальными словами Георга Вирека, которыми он резюмирует интервью с тем, кого он назвал "Колумбом бессознательного", разгадавшим загадку Сфинкс:
«Подобно Эдипу, Фрейд излишне пристально вгляделся в глаза Сфинкс. Это чудовище загадывает свою загадку каждому путнику. Тех, кто не знает ответа, она безжалостно убивает, хватая и швыряя со скалы. И все же – возможно она гораздо милосерднее к тем, кого уничтожает, чем к тем, кто разгадывает ее секрет».

Такие дела…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ: ЕЩЕ НЕМНОГО О РЕЛИГИОЗНЫХ СПОРАХ ФРЕЙДА И ЮНГА



Я решил продолжить разговор о спорах Фрейда с Юнгом по поводу природы психоанализа как религиозной конфессии, поскольку столкнулся вчера с одним прелюбопытнейшим фактом. Которым хочу с вами поделиться и высказать свои «мысли по поводу».
Столкнулся мистическим образом, как бы случайно. Но с учетом того, что в нашем опыте нет вообще ничего случайного (как любил повторять Фрейд – в тотальной детерминации нашего опыта волей БСЗ нет ни малейшего пробела), эта мистика легко объяснима – мы с вами просто попали в правильное течение и нас влечет в правильном направлении. «Правильное» тут, правда, означает только наличие неких непонятных, а точнее – принципиально недоступных нашему разумению, «правил», но разумение тут и не потребуется. Нужно только быть открытым для нового опыта и не бояться его; как открыты и почти всего бесстрашны мы по отношению к миру сновидений, этой первичной для каждого психоаналитика матрице общения с БСЗ. А сталкиваясь с мистикой, нужно «просто» оставаться «мистом» (в античном смысле этого слова, «мистом» как участником мистерий, психика которого символична, ориентирована на восприятие нуминозных посланий) и переживать ее послание в режиме деятельного истолкования, становящегося привычкой и формирующего образ жизни и стиль мышления.

Когда живешь внутри пространства психоанализа, все происходящее с тобой и вокруг тебя представляется чем-то обыденным, само собой разумеющимся, чуть ли не скучным. И только выйдя «по ту сторону» психоанализа обнаруживаешь, насколько странными и порою даже мистическими представляются людям твои рассказы об «истинной реальности». Ситуация эта типичная для любой школы «глубинной психологии»: выныривая и пытаясь рассказать людям о пережитом, обнаруживаешь с изумлением, что обыденное и привычное для тебя воспринимается ими как нечто мистическое до ужаса. Так, к примеру, выглядит в глазах «непосвященных» обычная для любого юнгианца синхрония.
Это превращение реальности в миф работает и в обратном направлении – ведь все то, что полагается обыденным и привычным людям, живущим вне живого контакта с БСЗ, представляется нам, этот контакт перманентно переживающим, набором странных и ничем реально не подтверждаемых иллюзий, просто принимаемых на веру. Типа иллюзии безусловного существования «внешнего мира», не зависящего от нашего субъективного к нему отношения; или же – интерсубъективной иллюзии, т.е. переноса на других людей результатов нашей собственной интроспекции.

Но тогда в контексте составляемого нами психоаналитического Катехизиса возникает простой вопрос: а чем эта простая и наивная вера, формирующая реальность обыденности, отличается от нашей «психоаналитической веры», формирующей, как мы полагаем некую «истинную реальность»? Мы еще не раз тут будем задавать сете этот вопрос: ведь любой Катехизис и есть набор вопросов и ответов о природе веры; а сейчас я готов высказать по этому поводу только одно соображение.
В том мире многоуровневых и переплетенных друг с другом иллюзий, в которых все мы живем – чем бы мы ни занимались и что бы о себе ни придумывали – и из кусков которого своей верой формируем персональные, групповые или же массовые квази-реальности, есть только одна единственная сфера «истинно реального». Это наша старая знакомая Смерть и все те телесные в своей основе подключения, посредством которых она властвует над нами с момента рождения как первого опыта умирания, как перехода в мир, управляемый Смертью.
И потому та совокупность психоаналитических иллюзий и фантазий, которая структурируется доминантой Смерти, и была объявлена Фрейдом «истинной реальностью», а та вера, которая, и только которая, превращает эти иллюзии и фантазии в реальность, полагалась им чем-то достойным нового и перспективного религиозного культа. Культа, призванного сменить в качестве фундамента этой «истинной реальности» бытующие формы религиозного опыта, по ряду причин приобретшие патогенный характер. И прежде всего – по причине их регрессивного, а значит – невротического, характера. Религию может и должна заменить только религия, но религия без лжи и обмана, религия без ладана и астральных колокольчиков, религия взрослого человек, а не привязанного к родительским комплексам инфанта.
И вот тут возможны варианты, поскольку, взглянув на черное Солнце Смерти и обретя «эдипальную слепоту», первые пророки религии БСЗ переживали этот опыт по-разному. И по-разному его трансформировали в вероучение и культ.
Фрейд и Юнг по итогам своей миссии стали олицетворением двух крайних вариантов религии БСЗ. Фрейд создал конфессию, ориентированную на героическую борьбу с всевластием Смерти, создал религию страдания как жертвенного искупления. Юнг же, напротив, создал конфессию примирения со смертью и даже – влюбленности в Смерть, ее тотального принятия и растворения в ней; его религия – это гимн предсмертной радости, а не страдания; радости, замешанной на вере в психическое бессмертие, отрицаемого фрейдистами.
Это итоговое расхождение было уже заметно и тогда, когда они были едины, когда часами рассказывали друг другу свои сны, когда Юнг учил Фрейда молиться и верить, а Фрейд Юнга – налаживать телесные контакты с БСЗ. Отсюда и их спор, о котором я писал недавно: что должно лежать в основании психоанализа как религии – дионисийский или же аполлонический подход к вере…

Именно этих античных богов, Диониса и Аполлона, живых и деятельных, а точнее – одного из них, призывали воздвигнуть на алтарь психоанализа его изначальные лидеры, творцы нового мира, мира новой веры и новой, формируемой этой верой, реальности.
Именно образом одного из них они хотели заменить в качестве олицетворенного культового идеала тот труп, агонизирующий на кресте, посредством идентификации с которым человечество попыталось заключить договор со Смертью. Попыталось, но и итоге не смогло.
Дионис, бог экстатического опьянения и мистического восторга, к культу которого склонялся и в итоге склонился-таки Карл Густав Юнг, олицетворял стратегию отождествления БСЗ со Смертью и растворения в нем (кто хочет понять, как это выглядит – просто перечитайте юнговскую «Красную книгу»).
Аполлон, бог разума и искусства, протежируемый Фрейдом, олицетворял сублимационные и интерпретационные формы отстранения от Смерти, позволял формировать культ БСЗ как ее, Смерти, отражения, с которым можно (как с отражением горгоны Медузы) сосуществовать и взаимодействовать, принося ему в жертву многое, но не самого себя.

Мы, психоаналитики, бродящие по пространству «истинной реальности» по фрейдовским следам, принимаем его выбор как нечто безусловное и не подлежащее сомнению и обсуждению. Порою с завистью поглядывая в сторону братьев наших юнгианцев, мы не сворачиваем с избранного пути, проложенного некогда Зигмундом Фрейдом, пути страдания, лишения и жертвенности, пути героического пессимизма.
Этим путем прошел и сам Фрейд, трансформировав свою танатофобию в героический культ, посягнувший на противостояние Смерти и в итоге вроде бы преуспевший в этом противостоянии, добровольно перешедший в обитель Смерти, отбросив все страхи и порвав все связи с миром обыденного опыта. И поселившись в прекрасной античное вазе, подаренной Мари Бонапарт, где прах его до недавнего времени мирно покоился вперемешку с прахом любимой супруги в крематории лондонского кладбища Golders  Green.
Вот, как это выглядело еще не так давно. Кстати, в коробочке на полке покоится прах Анны Фрейд, воплощения психоанализа, зачатой и рожденной на свет одновременно с последним (напоминаю, что психоанализ по-немецки – женского рода; и произноситься он так: психо-анна-лииза).





Вот тут-то мы и сталкиваемся с той самой мистикой, упоминанием которой я начал этот текст.
Совершенно случайно во время поиска информации совершенно на другую тему Интернет предъявил мне изображение фрейдовской могилы. И я спросил себя – а что изображено на той вазе, которую Фрейд избрал для своего праха? Ведь в его коллекции было немало античных ваз с различными изображениями. Но для своего посмертного обитания и для своего посмертного явления нам он выбрал одну из них – вот именно эту.
Чем она отличалась от прочих и почему именно ее он решил предъявить нам как фон переживания его встречи со Смертью?
Ответ на эти вопросы меня буквально поразил своей неожиданной парадоксальностью.
На этой вазе 4 века до нашей эры изображен Дионис со своими менадами (или – вакханками)! Не Афина Паллада, символизирующая для него сам психоанализ, с фигуркой которой, спрятанной под одеждой, он отправился в изгнание. Не лучезарный Аполлон, к атрибутике которого Фрейд призывал, обустраивая психоанализ как миф и как культ БСЗ. А именно тот самый Дионис, «живой бог виноградной лозы», поклонение которому он посчитал в предвоенные годы настолько недопустимым, что предпочел расстаться со своим «наследным принцем», но не поддаться искушению.
Что же он хотел нам всем сказать этим своим посмертиным посланием?
И как это все согласуется с той предсмертной запиской, которую он нам оставил?
Как вы думаете?

P.S. А вазы этой уже не существует… В новогоднюю ночь с 2013 на 2014 год так и не установленные пьяные гуляки устроили в вакханалию в здании крематория, где, кроме прочих «подвигов», уронили на пол надгробие Фрейда, разбили на мелкие осколки бесценную вазу и рассыпали по полу фрейдовский прах.
Ирония судьбы… Призыв к Дионису был услышан и этот вечно умирающий и воскрешающийся бог пришел на зов фрейдовской тени. Пришел и отпустил его прах (а может быть и его дух) на свободу.
Не этого ли и хотел наш Пророк и Учитель? Не об этом ли он нас и просил, выбирая для старта в вечность именно эту античную вазу?...

АНАЛИЗИРУЙ ЭТО: СЦИЛЛА И ХАРИБДА



Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию небольшую «психоаналитическую виньетку», которой, при желании, вы могли бы украсить свое общение с людьми, любящими употреблять «для красного словца» классические идиомы, не всегда задумываясь о том, что они имеют несколько уровней скрытых смыслов.

Темой разговора станет выражение «между Сциллой и Харибдой», которое мне что-то часто стало в последнее время попадаться на глаза. Недавно перечитывал материал Вадима Барсукова «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма» (https://vadimbarsukov.ru/psihoanaliz-mezhdu-stsilloj-amoral-no/). На московской конференции, посвященной психоаналитическому пониманию границ, с которой я только что вернулся, моему докладу предшествовало выступление Наталии Нефедьевой «К вопросу о психоаналитических границах: между Сциллой и Харибдой внутреннего и внешнего». А уже в самолете, подлетая к Питеру, я прочел в «Ведомостях» статью своего давнего знакомого Дмитрия Травина «Что мешает реформам», статью чрезвычайно глубокую и интересную, в которой он охарактеризовал идеологию горбачевских реформ как желание «проскочить между Сциллой сталинского административного социализма и Харибдой капитализма». Назвал, явно или неявно намекая на двойственность природы и нынешней российской коллективной идентичности, разрываемой глубинным противостоянием иллюзий модернизации и реалий «ползучей реставрации».

 Использование древней мифологемы и по отношению к истории России, и (что еще интереснее, по крайней мере – для меня) по отношению к нюансам болезненного становления и роста отечественного психоанализа открывает ряд интерпретационных возможностей, позволяющих внести в контекст рассуждений те неявные содержания, которые, будучи изначально заложены в самой употребленной идиоме, позволяют судить о скрытых, порою даже от самого автора, смыслах и посланиях анализируемых текстов.

Итак – анализируем Сциллу и Харибду.

Древние мифы учат нас, что жизнь любого Героя, т.е. Я-центрированной личности, наделенной персональной волей и индивидуальным сознанием, всегда подобна путешествию.
Мы скользим по поверхности экрана реальности, подчинив воле течений и ветров (т.е. глубинных влечений и телесных желаний) утлый челн своей идентичности, нагруженный нашими воспоминаниями, мечтами и иллюзиями.

В открытом море (т.е. наедине лишь со своими сновидениями) нам одиноко и страшно. И потому наш челн периодически прибивается к берегу, под которым подразумевается встречная воля других людей, которая связывает нас, затягивает в сети чужих и чуждых целей и ценностей, а в итоге – личностно убивает, лишает динамики «Пути». Только истинные Герои умудряются мучительно рвать эти сети и продолжать свой Путь к избранной цели.

Но и вдали от опасных берегов и от их обитателей путешественников («идущих по Пути») ожидают смертельные опасности и угрозы. Порою они производны от воли «богов», контролирующих подводный,  подземный и небесный миры, т.е. области «первичных реальностей», чья власть над нами ничем не ограничена и чьи волевые импульсы («первичные позывы») мы либо исполняем, либо гибнем духовно, а порою и телесно.

Это очень интересная тема для анализа, частично затронутая Фрейдом в его работе «По ту сторону принципа удовольствия», где он, опираясь на античные метафоры и прикрываясь ими от злобной воли древних хтонических богов, попытался заглянуть на пределы той сферы иллюзий, которую мы называем «человеческой ситуацией». Но вернемся к ней как-нибудь в другой раз…


А сегодня стоит вспомнить и о том, что смертельные опасности подстерегают нас и внутри этой сферы, будучи порожденными яростным дуализмом, амбивалентностью, самой природы индивидуальной человеческой психики. Психики Героя, сына богов, который одновременно и горд своим правом быть личностью, противостоять материнской массе, и подавлен этой ношей.  Одновременно и агрессивен в отстаивании своего права на выбор Пути, и одержим виной за этот выбор.

Мифология дает нам множество образов и сюжетов для представления и отыгрывания этой амбивалентности личностного героизма. Ежегодные театральные мистерии, на которые собиралось все население античных полисов, были посвящены как раз этой трагической психодинамике.

Но наиболее ярко эта динамика представлена в мифологеме о Сцилле и Харибде.

Сцилла – это живой Утес, внезапно вырастающий из-под водной поверхности нашего мира. Он имеет форму женского тела, из которого, подобно гигантским щупальцам, растут шеи шести огромных и вечно голодных собак.
Проплыть мимо Сциллы нельзя без жертвоприношения: собаки-людоеды требуют жертвы и  непременно ее получают. Не спрашивая разрешения и не заботясь о состоянии этой жертвы; они просто откусывают отмеренную им часть ее жизни, отнимают энергию ее желаний, принося страдания и нанося ощутимый, но не смертельный ущерб. Одиссей, проплывший мимо Сциллы, «просто» потерял шесть своих товарищей, т.е. стал слабее и беззащитнее. Но не погиб и продолжил свое путешествие.  

Альтернативой этому значимому, но не смертельному, ущербу является поворот жизненного корабля в сторону от Сциллы (ее собачьи шеи не так уж и длинны). Но тогда ты попадаешь в зону действия Харибды. Последняя представляет собой огромный водоворот, засасывающий корабль нашей идентичности на дно, возвращающий нас в первичный мир праматеринской симбиотической обезличенности, в мир личностной смерти.

Не затрагивая напрашивающиеся телесные привязки Сциллы с «зубасной вагиной», а Харибды – с анальным проходом, стоит обратить внимание на символику двух первичных влечений (позывов) – Эроса и Танатоса. В равно губительном по отношению к индивидуальной «человеческой ситуации» притяжении мы явным образом предпочитаем укусы Сциллы тотальной убийственности Харибды. Предпочитаем, подобно товарищу Сухову из культового кинофильма, не сразу умереть, а все же пожить и помучиться.

Такова наша жизнь, отраженная в зеркале мифа…

А теперь давайте подумаем: что происходит в душе человека, который пытается выразить некие смыслы, чувства и неосознаваемые желания путем обращения именно к этой мифологеме, к образу опасной щели между Сциллой и Харибдой, в которую загоняет нас вновь и вновь безжалостная судьба.

Сразу можно сказать (это в мифе предполагается априрно), что обращающийся к данному мифу человек не ищет в нем опоры для выбора; выбор предопределен заранее. Лучше мучиться, но жить, лучше понести ущерб, но не разрушиться, не исчезнуть, не обезличиться, не провалиться в мир безумия или же массового обезличивания.

Повторяю – тут нет выбора «меньшего из двух зол». Зло Харибды абсолютно и потому «примат Сциллы» самоочевиден. И мы можем по этому поводу уже на этой стадии нашего анализа высказать универсальную мудрость:
Человек, употребляющий в ситуации оценочного выбора выражение «между Сциллой и Харибдой» (например – «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма»), явным образом уже сделал выбор в пользу того полюса, который привязал к Сцилле. Даже если он сам этого своего выбора и не осознает…

Но интересен в этой ситуации даже не выбор как таковой (выбор тут, повторяю, самоочевиден), а поиск объекта для этого выбора. Недостатка в Харибдах мы не испытываем; можно даже сказать, что весь наш мир – это и есть огромная Харибда, воронка, затягивающая нас в смерть…
И цепляться в этом водовороте мы можем только за собачьи головы Сциллы, чьи укусы поддерживают в нас энергию «бегства от смерти», а страшные зубы дают для этого бегства стимульную опору.
Парадокс? Нет, просто таково она – наша «человеческая ситуация», если на нее посмотреть, немного ослабив концентрацию морока защитных иллюзий.

Отсюда – вывод номер два:
«Человеческая ситуация» по своей сути носит жертвенный, искупительный характер, позволяющий удерживаться от «соскальзывания в смерть» путем организации системных жертвоприношений, вынужденных отказов и фрустраций, называемых в психоанализе «принципом реальности», а в мифологии представленных образом Сциллы.

В нашем мире Сцилла – это культура, основанная на запретах и предписаниях. Неудовлетворенность мучениями, которые она нам доставляет, стала предметом рассуждений Зигмунда Фрейда в конце 20-х годов прошлого века. Но альтернативой этим мучениям является смерть…

Почему Сцилла, эта скала, спасительно торчащая над поверхностью губительной водной стихии, выглядит как каменная женщина?
Это как раз понятно: ее собачьи головы питаются именно сексуальными влечениями, подчас, по мнению Фрейда, выгрызая их полностью.

Почему именно собаки занимаются этим жутким делом? Эти собаки, как было уже неоднократно отмечено культурологами, роднят Сциллу с Артемидой-охотницей, собачья свора которой тоже загрызла немало Героев. За что? За сексуальные домогательства и приставания к богине-девственнице. Собака – это символ приграничного стража (вспомним многоголового Цербера). В данном случае речь идет все о той же границе жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Только собачьи зубы не устрашают, а мучительно удерживают нас радом со спасительным, как его называл Фрейд, Эросом.

Но что такое – «неудовлетвренность культурой»? Это ситуация, когда Сцилла начинает питаться нашими желаниями, высасывать наши жизненные силы «всуе», т.е. вдали от Харибды, вне ситуации смертельной угрозы.
И тогда, считал Фрейд, мы сами, мы – психоаналитики, должны встать рядом с водоворотом Харибды и принять на себя роль безжалостной Сциллы, требующей значимых жертв, но при этом гарантированно спасающей от «скольжения в смерть». Практически по принципу – кошелек или жизнь…

Фрейд, кстати, в период этих размышлений начал проводить анализ в присутствии своих собак. Но это уже совсем иная и долгая история…


А здесь, в завершении этой «виньетки», стоит вернуться к текстовому употреблению анализируемого нами словосочетания «между Сциллой и Харибдой».

Вернуться и констатировать третью максиму:
Людой автор, использующий эту мифологему решает две задачи. Прежде всего он обозначает зону смерти, т.е. Харибду, в той области, о которой рассуждает. Для коллеги Барсукова смерть психоанализа – в непрофессионализме, для коллеги Нефедьевой – в привязках к внешней реальности, и т.д. Вторая задача – это поиск и фиксация искупительной жертвенности, т.е. Сциллы, привязка к которой вызовет ряд мучений, нанесет ущерб, сформирует вину, и т.д. Но убережен от потери  себя, своей идентичности и своей героической роли.

Вот и все на сегодня. Осталось только применять эти рассуждения и выявлять скрытые смыслы текстов и речей.
Как это можно сделать, я проиллюстрирую на примере фрейдовского текста (бывает, что и великие отцы-основатели подставляются и грех этим не воспользоваться). Правда, полагаю, что подставляются они именно для этих, дидактических целей, обучая нас искусству целительных собачьих укусов.

Позволительно было бы спросить: а как сам Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, проводил свой корабль («который качает, но он не тонет») мимо Сциллы и Харибды?

Вот соответствующий отрывок из его 34-ой лекции по введению в психоанализ:
«Ребенок должен овладеть влечениями. Дать ему свободу с тем, чтобы он неограниченно следовал всем своим импульсам, невозможно. Это был бы очень поучительный эксперимент для детских психологов, но при этом не должно было бы быть в живых родителей, а самим детям нанесен был бы большой вред, который сказался бы отчасти сразу, отчасти в последующие годы. Итак, воспитание должно тормозить, запрещать, подавлять, что оно во все времена успешно и делало. Но из анализа мы узнаем, что как раз это подавление влечений несет в себе опасность невротического заболевания. Помните, мы тщательно исследовали, какими путями это происходит. Таким образом, воспитание должно искать свой путь между Сциллой предоставления полной свободы действий и Харибдой запрета».

Теперь давайте порассуждаем, вооруженные нашим анализом Сциллы и Харибды.
Использованная мифологема полностью девальвирует все предшествовавшие ей рассуждения и явным образом говорит нам о том, что на самом деле, по мнению Фрейда, смерть личности («Харибда») таится именно в запретах, в границах и предписаниях. А вот полная свобода действий приводит к мучительным жертвам, к возможному неврозу, но сохраняет ресурс личностности и деятельного «героизма».

Кстати, самого Фрейда воспитывали именно так – вне запретов и догматов.

Другое дело, что путь Героя осыпан не лепестками роз, а лишь их шипами…