Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ПОБЕДА, ЭРОС И ТАНАТОС (авторский комментарий к "Апологии победы")



Столкнувшись сегодня, причем неоднократно, с вполне искренним удивлением знакомых мне людей, в том числе и коллег, по поводу тезиса о готовности повторить ужасы войны, идущего из современного массового "сознания" в России, я вот что решил добавить к своему вчерашнему апологическому материалу.
И пояснить - в чем тут суть проблемы, почему и зачем мы порою вынужденно жертвуем жизнью, такой приятной, такой комфортной, полной смартфонов, кабриолетов и курортов.

Мы помним с Вами пессимизм Фрейда, полагавшего войну естественным проявлением динамики межмассовых конфликтов, а смерть - базовым регулятором жизни людей. Но помним мы и его героизм, когда он противопоставлял Танатосу (а это и есть бог абсолютного Зла, железной рукой загоняющий в смерть все живое) Эрос как его равно бессмертного противника. Эрос же - это и есть массовая психика, готовая жертвовать чем угодно во имя выживания человечества.Человечества, но не каждого человека. Это как организм, который в случае угрозы защищается, жертвуя массой своих клеток, но выживая.

Гипертрофированно развитое Я, которое присуще многим, тут пишущим (и уж мне - тем паче) зачастую мешает нам это понять и принять.

Принять то, что в случае угрозы тотального поражения нашего общечеловеческого организма раковой опухолью абсолютного Зла (типа воинственного нацизма), требуется хирургическая операция и химиотерапия. Требуется жертвенная гибель множества нормальных, просто живущих и радующихся жизни клеток для того, чтобы через их жертву жизнь победила смерть.
И тем клеткам, которые, подобно нам с вами, сошли с ума и решили сами выбирать себе путь и способ смерти (а этому, помимо прочего, и учит психоанализ), остается только молиться, чтобы в случае тотальной угрозы организм человечества снова нашел в себе силы на такую радикальную жертвенность как единственный путь к своему (а значит - если повезет - и нашему) выживанию.

Настораживать же здесь может только одно: если масса по нарастающей начала будить в себе жертвенность и генерировать готовность (а то и желание) повторить судьбу миллионов погибших во имя победы в битве со Злом, значит эта битва уже близка.
Ведь и Танатос, вновь поднимающийся из глубин для того, чтобы всех нас уничтожить, и противостоящий ему Эрос всегда выходят в мир вместе и из одного источника. Чтобы снова помериться силами. И раз голос защищающего нас Эроса уже слышен в гуле массовой психодинамики, значит и Танатос уже где-то рядом...

Настораживает и динамика количества жертв, которые Танатос принимает при каждой попытке его утихомирить, насытить его смертельную алчность. В прошлый раз речь уже шла о десятках миллионов жертв. А теперь?

Но отказ от этих жертв равносилен капитуляции и тотальному уничтожению всего живого. Тут как в культовом кинофильме: "Ты сразу хочешь умереть или сначала помучиться? - Лучше, конечно, помучиться...". А товарищ Сухов плохих советов не давал.

Да и выбор тут на самом деле очевиден.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ: ЕЩЕ НЕМНОГО О РЕЛИГИОЗНЫХ СПОРАХ ФРЕЙДА И ЮНГА



Я решил продолжить разговор о спорах Фрейда с Юнгом по поводу природы психоанализа как религиозной конфессии, поскольку столкнулся вчера с одним прелюбопытнейшим фактом. Которым хочу с вами поделиться и высказать свои «мысли по поводу».
Столкнулся мистическим образом, как бы случайно. Но с учетом того, что в нашем опыте нет вообще ничего случайного (как любил повторять Фрейд – в тотальной детерминации нашего опыта волей БСЗ нет ни малейшего пробела), эта мистика легко объяснима – мы с вами просто попали в правильное течение и нас влечет в правильном направлении. «Правильное» тут, правда, означает только наличие неких непонятных, а точнее – принципиально недоступных нашему разумению, «правил», но разумение тут и не потребуется. Нужно только быть открытым для нового опыта и не бояться его; как открыты и почти всего бесстрашны мы по отношению к миру сновидений, этой первичной для каждого психоаналитика матрице общения с БСЗ. А сталкиваясь с мистикой, нужно «просто» оставаться «мистом» (в античном смысле этого слова, «мистом» как участником мистерий, психика которого символична, ориентирована на восприятие нуминозных посланий) и переживать ее послание в режиме деятельного истолкования, становящегося привычкой и формирующего образ жизни и стиль мышления.

Когда живешь внутри пространства психоанализа, все происходящее с тобой и вокруг тебя представляется чем-то обыденным, само собой разумеющимся, чуть ли не скучным. И только выйдя «по ту сторону» психоанализа обнаруживаешь, насколько странными и порою даже мистическими представляются людям твои рассказы об «истинной реальности». Ситуация эта типичная для любой школы «глубинной психологии»: выныривая и пытаясь рассказать людям о пережитом, обнаруживаешь с изумлением, что обыденное и привычное для тебя воспринимается ими как нечто мистическое до ужаса. Так, к примеру, выглядит в глазах «непосвященных» обычная для любого юнгианца синхрония.
Это превращение реальности в миф работает и в обратном направлении – ведь все то, что полагается обыденным и привычным людям, живущим вне живого контакта с БСЗ, представляется нам, этот контакт перманентно переживающим, набором странных и ничем реально не подтверждаемых иллюзий, просто принимаемых на веру. Типа иллюзии безусловного существования «внешнего мира», не зависящего от нашего субъективного к нему отношения; или же – интерсубъективной иллюзии, т.е. переноса на других людей результатов нашей собственной интроспекции.

Но тогда в контексте составляемого нами психоаналитического Катехизиса возникает простой вопрос: а чем эта простая и наивная вера, формирующая реальность обыденности, отличается от нашей «психоаналитической веры», формирующей, как мы полагаем некую «истинную реальность»? Мы еще не раз тут будем задавать сете этот вопрос: ведь любой Катехизис и есть набор вопросов и ответов о природе веры; а сейчас я готов высказать по этому поводу только одно соображение.
В том мире многоуровневых и переплетенных друг с другом иллюзий, в которых все мы живем – чем бы мы ни занимались и что бы о себе ни придумывали – и из кусков которого своей верой формируем персональные, групповые или же массовые квази-реальности, есть только одна единственная сфера «истинно реального». Это наша старая знакомая Смерть и все те телесные в своей основе подключения, посредством которых она властвует над нами с момента рождения как первого опыта умирания, как перехода в мир, управляемый Смертью.
И потому та совокупность психоаналитических иллюзий и фантазий, которая структурируется доминантой Смерти, и была объявлена Фрейдом «истинной реальностью», а та вера, которая, и только которая, превращает эти иллюзии и фантазии в реальность, полагалась им чем-то достойным нового и перспективного религиозного культа. Культа, призванного сменить в качестве фундамента этой «истинной реальности» бытующие формы религиозного опыта, по ряду причин приобретшие патогенный характер. И прежде всего – по причине их регрессивного, а значит – невротического, характера. Религию может и должна заменить только религия, но религия без лжи и обмана, религия без ладана и астральных колокольчиков, религия взрослого человек, а не привязанного к родительским комплексам инфанта.
И вот тут возможны варианты, поскольку, взглянув на черное Солнце Смерти и обретя «эдипальную слепоту», первые пророки религии БСЗ переживали этот опыт по-разному. И по-разному его трансформировали в вероучение и культ.
Фрейд и Юнг по итогам своей миссии стали олицетворением двух крайних вариантов религии БСЗ. Фрейд создал конфессию, ориентированную на героическую борьбу с всевластием Смерти, создал религию страдания как жертвенного искупления. Юнг же, напротив, создал конфессию примирения со смертью и даже – влюбленности в Смерть, ее тотального принятия и растворения в ней; его религия – это гимн предсмертной радости, а не страдания; радости, замешанной на вере в психическое бессмертие, отрицаемого фрейдистами.
Это итоговое расхождение было уже заметно и тогда, когда они были едины, когда часами рассказывали друг другу свои сны, когда Юнг учил Фрейда молиться и верить, а Фрейд Юнга – налаживать телесные контакты с БСЗ. Отсюда и их спор, о котором я писал недавно: что должно лежать в основании психоанализа как религии – дионисийский или же аполлонический подход к вере…

Именно этих античных богов, Диониса и Аполлона, живых и деятельных, а точнее – одного из них, призывали воздвигнуть на алтарь психоанализа его изначальные лидеры, творцы нового мира, мира новой веры и новой, формируемой этой верой, реальности.
Именно образом одного из них они хотели заменить в качестве олицетворенного культового идеала тот труп, агонизирующий на кресте, посредством идентификации с которым человечество попыталось заключить договор со Смертью. Попыталось, но и итоге не смогло.
Дионис, бог экстатического опьянения и мистического восторга, к культу которого склонялся и в итоге склонился-таки Карл Густав Юнг, олицетворял стратегию отождествления БСЗ со Смертью и растворения в нем (кто хочет понять, как это выглядит – просто перечитайте юнговскую «Красную книгу»).
Аполлон, бог разума и искусства, протежируемый Фрейдом, олицетворял сублимационные и интерпретационные формы отстранения от Смерти, позволял формировать культ БСЗ как ее, Смерти, отражения, с которым можно (как с отражением горгоны Медузы) сосуществовать и взаимодействовать, принося ему в жертву многое, но не самого себя.

Мы, психоаналитики, бродящие по пространству «истинной реальности» по фрейдовским следам, принимаем его выбор как нечто безусловное и не подлежащее сомнению и обсуждению. Порою с завистью поглядывая в сторону братьев наших юнгианцев, мы не сворачиваем с избранного пути, проложенного некогда Зигмундом Фрейдом, пути страдания, лишения и жертвенности, пути героического пессимизма.
Этим путем прошел и сам Фрейд, трансформировав свою танатофобию в героический культ, посягнувший на противостояние Смерти и в итоге вроде бы преуспевший в этом противостоянии, добровольно перешедший в обитель Смерти, отбросив все страхи и порвав все связи с миром обыденного опыта. И поселившись в прекрасной античное вазе, подаренной Мари Бонапарт, где прах его до недавнего времени мирно покоился вперемешку с прахом любимой супруги в крематории лондонского кладбища Golders  Green.
Вот, как это выглядело еще не так давно. Кстати, в коробочке на полке покоится прах Анны Фрейд, воплощения психоанализа, зачатой и рожденной на свет одновременно с последним (напоминаю, что психоанализ по-немецки – женского рода; и произноситься он так: психо-анна-лииза).





Вот тут-то мы и сталкиваемся с той самой мистикой, упоминанием которой я начал этот текст.
Совершенно случайно во время поиска информации совершенно на другую тему Интернет предъявил мне изображение фрейдовской могилы. И я спросил себя – а что изображено на той вазе, которую Фрейд избрал для своего праха? Ведь в его коллекции было немало античных ваз с различными изображениями. Но для своего посмертного обитания и для своего посмертного явления нам он выбрал одну из них – вот именно эту.
Чем она отличалась от прочих и почему именно ее он решил предъявить нам как фон переживания его встречи со Смертью?
Ответ на эти вопросы меня буквально поразил своей неожиданной парадоксальностью.
На этой вазе 4 века до нашей эры изображен Дионис со своими менадами (или – вакханками)! Не Афина Паллада, символизирующая для него сам психоанализ, с фигуркой которой, спрятанной под одеждой, он отправился в изгнание. Не лучезарный Аполлон, к атрибутике которого Фрейд призывал, обустраивая психоанализ как миф и как культ БСЗ. А именно тот самый Дионис, «живой бог виноградной лозы», поклонение которому он посчитал в предвоенные годы настолько недопустимым, что предпочел расстаться со своим «наследным принцем», но не поддаться искушению.
Что же он хотел нам всем сказать этим своим посмертиным посланием?
И как это все согласуется с той предсмертной запиской, которую он нам оставил?
Как вы думаете?

P.S. А вазы этой уже не существует… В новогоднюю ночь с 2013 на 2014 год так и не установленные пьяные гуляки устроили в вакханалию в здании крематория, где, кроме прочих «подвигов», уронили на пол надгробие Фрейда, разбили на мелкие осколки бесценную вазу и рассыпали по полу фрейдовский прах.
Ирония судьбы… Призыв к Дионису был услышан и этот вечно умирающий и воскрешающийся бог пришел на зов фрейдовской тени. Пришел и отпустил его прах (а может быть и его дух) на свободу.
Не этого ли и хотел наш Пророк и Учитель? Не об этом ли он нас и просил, выбирая для старта в вечность именно эту античную вазу?...

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ПЯТЫЙ: КАКОВА ПРИРОДА НАШЕГО БОГА? БСЗ И СМЕРТЬ



Начну ответ с весьма парадоксального, а для верующих в БСЗ даже шокирующего, заявления.
В том мире, который наше «Я» сконструировало для своего обитания и своей проективной объектной привязки (т.е. своего превращения из реактивного набора нарциссических защит в некий «эпицентр реальности») и в котором сейчас я пишу эти строки, а вы будете их читать, наш Бог, т.е. БСЗ, формально отсутствует.
Подчеркиваю: Он отсутствует только формально... Только на уровне нашей человеческой логики, нашего способа понимания и осознавания. Точно также, в соответствии с этой логикой, в зеноновских апориях быстроногий Ахиллес «на самом деле» не в состоянии догнать черепаху (поскольку пространство и время бесконечно дискретны), а летящая стрела «на самом деле» неподвижна (поскольку, чтобы лететь, она должна одновременно и быть в определенной точке пространства и уже не быть в ней).

БСЗ не фиксируется сознанием в качестве части Я-центрированной реальности; а потому формально полагается в ней, в этой «ревальности», не существующим. В эту логическую игру объявления всего «не-Я» не существующим, отождествления «трансцензуса» (т.е. всего, что недоступно нашему восприятию и осознаванию) с «ничто», мы научились играть еще со времен античных софистов, объявивших мыслящего индивида мерой всех вещей, существующих - в том, что они существуют, а не существующих - в том, что они не существуют...  
Отсюда и проистекает парадоксальная странность термина «бессознательное», ставшего уже привычным и широко употребимым, но от того не потерявшего своей абсурдной пустоты. В «топиках» это еще терпимо; там «бессознательное» - это просто некий навсегда опечатаный и недоступный для нас контейнер, некая «темная комната», где спрятано НЕЧТО, о природе которого мы ничего не знаем, но строим предположения, порою сталкиваясь с его воздействием на нашу психику и нашу жизнь (точно так же в известной притче поступали мудрецы, в темноте ощупывавшие различные части слона и строившие предположения о его форме и его природе). А вот при описании психодинамики эта «странность» бьет через край, заставляя нас переходить на язык метафорических описаний и аналогий. И резюмировать любого рода «теоретическое» рассуждение о «природе бессознательного» словами «по крайней мере на этой схеме» (варианты - на этой картинке, в рамках данной метафоры или аналогии, в контексте данных спекулятивных рассуждений, и пр.), подобно тому, как это сделал Фрейд в знаменитой 31 лекции.

Но мы отвлеклись от вопроса природе нашего Божества - а это ведь главный вопрос любого Катехизиса.  
Итак, продолжим. На границах нашего опыта пребывает еще одна сущность, которая, точно так же, как и БСЗ, в Я-центрированном мироощущении формально отсутствует. Речь идет о Смерти; ведь когда мы живы, ее в нашем мире еще нет, ну а когда она в нашем мире появляется, то нас, в свою очередь, в нем уже нет. Наше «Я» просто с нею никогда не пересекается в едином «здесь и сейчас».
Но никто при этом не смеет утверждать, что Смерти не существует, что это всего лишь фантазия, трансцендентный, т.е. отсутствующий в нашем опыте, фантом. Скорее наоборот - в том клубке реактивных иллюзий и фантазий, которые мы транслируем на экран сознания и которым привычно приписываем статус реальности, Смерть есть эталон «реального», есть такая «истинная реальность», по отношению к которым все остальное как раз и может быть оттестировано с точки зрения реальности или фантомности.
Реально в нашем человеческом мире только то, что смертно, только то, что рождается, растет, живет и - умирает. Это как раз и есть, если кто-то еще не догадался, смысл той великой загадки, которую праматеринское чудовище Сфинкс задавала всем смертным. Задавала, перед тем, как убить: ты существуешь, а значит ты - смертен. Отгадкой при этом как раз и была сама Смерть; что Сфинкс весьма наглядно подтвердила: получив эту отгадку, она тут же бросилась в пропасть.

Такой же статус - «истинного реального», т.е. реального в высшем смысле этого слова, реального как первичного по отношению ко вторичному, творящего по отношению к сотворенному, причины по отношению к следствию, цели по отношению к средству, и т.д. - имеет в нашем мире и БСЗ. Что уже интересно, а по закону Оккама, призывавшего не плодить сущности в режиме вербальной игры, а признавать их единство при тождественности их качеств, придает нашим размышлениям о природе БСЗ определенную направленность.

Но не будем забегать вперед и отметим пока что лишь странные отношения, которые БСЗ выстраивает со Смертью. В обыденном мировосприятии Смерть предстает как антипод нашего Бога, включающего в себя в качестве одного из своих атрибутов «влечение к смерти», легко и непринужденно убивающего нас, своих носителей, индивидуально и массово, но пасующего перед лицом Смерти как таковой, никогда не переходящего границу ее владений. Телесная Смерть разрывает наш контракт с БСЗ, отключает нас от его воздействия, освобождает от его власти. Именно поэтому наш фрейдистский Бог, подобно Богу иудаистов, не дарует нам личного бессмертия, даже надежды на таковое не дает.
Его дары - совершенно иные. Какие же, спросите вы... Отвечу, но позже... Не стоит, повторяю, забегать так сильно вперед. Это очень опасно, ведь там еще нет дороги: перенося фрейдизм в Россию, мы с вами идем по целине, подбирая и подкладывая подходящий камень под каждый свой шаг. Так шел и сам Фрейд в свое время; только ему неоткуда было эти камни получать. Он их выламывал из своей Души, из своих снов, страхов и фантазий, становясь своего рода Святым Петром (т.е. «камнем») для нашей Церкви. А у нас есть фрейдизм, у нас есть опора, в «опорную силу» которой мы можем просто верить. И слава Богу, что есть...

И вот теперь я готов, не пытаясь более отвлекать ваше внимание побочными рассуждениями, сказать о самом главном. И сказать о нем, что важно отметить, находясь «внутри» фрейдизма, глядя на мир, на человека и на Бога глазами Зигмунда Фрейда, нашего вероучителя и пророка воли БСЗ.
То, о чем я вас сейчас сообщу - это не истина (и уж тем более - не «научная истина»), это правда... В это мы верим, если мы фрейдисты. Точно так же буддисты верят в Буддхадхарму, в четыре истины и восьмеричный путь, выстраивая свою жизнь и свою смерть в контексте этой веры. Веры, производной (повторяюсь, я уже об этом тут писал, но еще раз об этом напоминаю) от личности конкретного человека и от пережитого им «просветления», своего рода - «нуминозного инсайта».
В основе любой живой религии (от универсальных общемировых культов до маленьких сект) лежит образ Пророка, «общавшегося с Богом» и передавшего его Завет людям. Передавшего этот Завет в контексте своих человеческих качеств, своих психических проблем и своего личностного своеобразия. Образ Моисея, Иисуса, Мухаммеда... Принца Сиддхардхи Гаутамы... Зигмунда Фрейда...  

Каждый из этих людей, олицетворяющих своей личностью и своей судьбой одну из мировых религий, имел свою ярко выраженную одержимость. Зигмунд Фрейд был человеком, одержимым страхом Смерти. Все его сны - о Смерти; все его книги, особенно - написанные в периоды его «предсмертной откровенности, о Смерти. Напряжение танатофобии в нем было настолько велико, что он неоднократно падал в обморок, в том числе - в обществе коллег-психоаналитиков, когда речь заходила о Смерти или посмертной памяти о человеке. В своем знаменитом выступлении 1915 года перед членами братства «Бнай Брит», озаглавленном им «Мы и смерть», он, рассуждая об ужасах и миллионных жертвах первой мировой, а тогда просто - великой, войны, рассуждая о том, что все «культурные договоры со смертью» разорваны и она ворвалась в нашу жизнь, скашивая свою кровавую жатву, проговорил вот такие слова:
«Не следует ли нам признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически жили выше, чем нам положено, и должны поскорее повернуть обратно, смириться с истиной? Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли? Я не могу призывать вас к этому как к высшей цели, поскольку прежде всего это было бы шагом назад, регрессией. Но наверняка она способствовала бы тому, чтобы сделать для нас жизнь более сносной, а ведь нести бремя жизни - долг всех живущих. В школе мы слышали политическое изречение древних римлян, гласившее "Si vis pacem, para bellum". Хочешь мира - готовься к войне. Мы можем изменить его сообразно нашим нынешним потребностям: "Si vis vitam, para morten". Если хочешь вынести жизнь, готовься к смерти».

Неискушенные в сложных и высоких материях члены Ложи были не особо шокированы такими словами своего «ученого собрата»; скорее всего они просто не поняли - о чем тут идет речь. Фрейд и сам отнюдь не переоценивал уровень доверия к содержанию своего доклада обычных людей, пускай даже и масонов: «Я могу рассказать вам об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, отвергающему подобные предположения...».

Но для себя он к тому времени уже все решил: та «таинственная сила, противостоящая нашим сознательным намерениям», о которой он так часто и так много писал, сила, проявляющаяся в симптомах и сновидениях, порою мучающая нас, а порою - вдохновляющая и окрыляющая, является проявлением активности Смерти, ее притяжения, проявлением динамики умирания, начинающегося с момента рождения человека и сопровождающего его на протяжении всей его жизни.


Он смог это для себя сформулировать в 1915 году и проговорить перед аудиторий, которую неоднократно благодарил за благосклонное внимание к самым его спорным и радикальным идеям (именно в ложе «Бнай Брит» он поглавно читал свое «Толкование сновидений» по мере написания каждой главы). Для нас же содержание этих своих прозрений Фрейд выразил в начале 20-х годов в самой своей «темной» книге, в которое попытался заглянуть «по ту сторону» индивидуальной психики, в ее хтонические глубины, где животворный Эрос постоянно борется с гибельным Танатосом. Борется, выбрасывая в мир мириады живых существ, обреченных на Смерть.

В контексте подобного рода размышлений Фрейд не мог не прийти к религиозности как сфере окультуривания Смерти, заключения с нею договорных отношений. Но в отличие от прочих пророков, выстраивающих со Смертью сложные и опосредованные отношения (для Будды, к примеру, Смерть, наряду со Страданием и Лишением, была всего лишь демоном, от власти которого можно уклониться; а для Иисуса она была лишь неким рубежом, пересекая который верующий при определенных условиях мог обрести реальное бессмертие, «жизнь вечную»), Фрейд выстраивал некую абсолютную религию, религию религий, вступая со Смертью в прямое единоборство и сравнивая себя неоднократно с Иаковом, боровшимся с самим Богом. Да, вслед за Гераклитом Эфесским восклицал Зигмунд Фрейд, Смерть есть Солнце нашего мира, в ней все начала и все концы, но человек не должен, дрожа от страха, пассивно дрейфовать в сторону бездны, загоняя все импульсы Смерти в зону бессознательного и формируя «здесь и сейчас» иллюзию бессмертия. Лично ему больше по душе была героическая позиция богоборца, он был готов прямо посмотреть на это Солнце и, ослепнув в нашем обыденном мире, прозреть в мире «истинной реальности», в мире первичных сил и первичных смыслов. Думаю, что миф об Эдипе был так ему интимно близок именно этой своей метафорой - эдипальной слепотой, позволяющей наконец-то увидеть, как все тут устроено на самом деле. Сюжетно же фрейдизм более точно описывается скорее мифом о Сизифе, страдальце, попытавшемся победить Смерть, связавшего Танатоса и обреченного за это на муку бессмысленности и нереализуемости своих усилий.

Смерть, мы знаем, ударила мгновенно и книга «По ту сторону принципа наслаждения» писалась Фрейдом уже после обнаружения опухоли и первой неудачной операции, после начала многолетней болезни, принесшей ему нестерпимые муки. И была опубликована в режиме очередного рецидива «предсмертной откровенности»; обычно подобного рода мысли он не включал в свои публикации, а проговаривал в письмах к особо доверенным друзьям, сохранял в архиве (большая часть которого до сих пор засекречена) или же просто уничтожал как нечто им персонально пройденное, но потенциально опасно для других.
И все же Зигмунд Фрейд победил Смерть (настолько, насколько это вообще доступно смертному) и ушел из жизни добровольно, ушел без страха и сомнения, просто решив, что его ресурс страдания, как потиводействия Смерти, исчерпан.

Как ему это удалось? Что за религию он создал для себя и предложил нам? Как именно он предлагал реализовывать свой основной призыв: впустить Смерть в мир нашего обыденного опыта, разорвать с нею культурные договора и начать общаться с нею напрямую, вернуть ее в нашу действительность?
И чем он сам успокоил свою танатофобию? Что утешило его и подарило на исходе его дней покой и умение радоваться жизни? Прислушайтесь к его словам из редко цитируемого интервью, данного им Георгу Виреку в 1926 году и оцените мудрость его жизненной позиции: «Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел. А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям. И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, - продолжал он, - я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. А пару раз даже встретил людей, которые почти что поняли меня. О чем еще я могу просить?» (перевод мой, ВМ).

Как много вопросов, и каждый из них достоит отдельного раздела в этом Катехизисе. По мере возможности и по мере своего разумения я отвечу на них, без сомнения.

А здесь же хочу отметить главное. А именно то обстоятельство, что в своем богоискательстве Фрейд был ограничен собственными культурными корнями, носимой и в ее основах принимаемой им иудаистской религиозной традицией.
Ту речь, которую он произнес на собрании венского отделения «Бней Брит» и посвятил Смерти, он начал такими вот словами: «Мой доклад мог бы называться не "Мы и смерть", а "Мы, евреи, и смерть", поскольку то отношение к смерти, о котором я хочу с вами поговорить, проявляем чаще всего и ярче всего именно мы, евреи».
А в книге Макса Шура, личного врача Фрейда, озаглавленной весьма характерно и значимо для наших нынешних рассуждений - «Зигмунд Фрейд: его жизнь и смерть», мы находим еще одно важное фрейдовское признание, содержащееся в предисловии перевода книги «Тотем и табу» на иврит: «Если бы вы спросили: «После того, как автор отвернулся от всего, что всегда было свойственно настоящему еврею, что же могло в нем от этого настоящего еврея остаться?» – мой ответ был бы таков: «Очень многое. И пожалуй, самое главное». Сейчас автор не в состоянии объяснить это «самое главное» с достаточной ясностью, но пройдет какое-то время, и ученые умы несомненно постигнут эту сокровенную суть».

Это «самое главное», как мне мыслится, заключается как раз в том, что иудаизм не давал Фрейду впадать в утешительные иллюзии, свойственные прочим формам религиозного опыта, за что он их, кстати, жестко и последовательно критиковал (призывая «рубить священные дубы» и «подрывать фундаменты» Храмов). Я имею в виду утешительные иллюзии о Смерти, о возможности выйти из-под ее власти, о наличии в нашем мире какого-то другого Бога, противостоящего Смерти и защищающего людей от нее.

Тут, к слову, вспоминается старый и мудрый анекдот:
Упал мужик в пропасть. Летит, с жизнью прощается, и вдруг чудом цепляется за уступ, держится за него из последних сил и молит Бога: спаси и помоги!
И Бог отвечает ему: хорошо, я помогу тебе. Отпусти уступ и падай – мои ангелы подхватят тебя.
Подумал мужик и спрашивает: эй, а нету тут какого-нибудь другого Бога?

Нет у нас других богов, все эти «другие боги» суть инфантильные иллюзии, в результате следования которым мы впадаем персональные и коллективные невротические состояния, живем в тотальной регрессии и не способны к взрослению.
Сам Фрейд, правда, попытался-таки поискать этого «другого Бога» в обновленном, реформируемом иудаизме (да и где еще ему было его искать, ведь и его род, и род его жены был богат знаменитыми раввинами). Он даже учредил накануне начала войны специальные премии для тех коллег, которые в экспериментальной работе в пациентами исследовали бы причины критического состояния «отцовского Имаго», т.е. первообраза того самого Праотца, культом поклонения которому и умиротворения которого и является иудаизм.
Но когда на послевоенном конгрессе в Будапеште (1918 г.) эти премии нужно было вручать, Фрейд решил отдать их коллегам, которые написали отчеты о работе с «военными неврозами», о последствиях непосредственного столкновения человека со Смертью.
Больше искать было нечего - Бог лично явился в мир и заявил о своих правах...

Здесь я прерву данный раздел, хотя, как вы понимаете, вопрос о природе нашего Божества до конца явно не прояснен. Я продолжу это прояснение и в следующих выпусках этого Катехизиса поговорю о негативных и позитивных описаниях БСЗ, о его атрибутах, о целевой прагматике его культа. Но общая природа культа БСЗ ясна - это культ Смерти, ее возвращения в нашу жизнь и ритуального общения с нею.

Добавлю лишь одну, важнейшую, характеристику нашего религиозного культа. Мы к ней неоднократно еще вернемся и многократно обсудим. А пока просто сформулирую: ФРЕЙДИЗМ - ЭТО РЕЛИГИЯ ДЛЯ ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА.
А «взрослость» - это и есть способность выйти из-под защиты инфантильных иллюзий и посмотреть в глаза Смерти.
Такие дела...

АНАЛИЗИРУЙ ЭТО: СЦИЛЛА И ХАРИБДА



Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию небольшую «психоаналитическую виньетку», которой, при желании, вы могли бы украсить свое общение с людьми, любящими употреблять «для красного словца» классические идиомы, не всегда задумываясь о том, что они имеют несколько уровней скрытых смыслов.

Темой разговора станет выражение «между Сциллой и Харибдой», которое мне что-то часто стало в последнее время попадаться на глаза. Недавно перечитывал материал Вадима Барсукова «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма» (https://vadimbarsukov.ru/psihoanaliz-mezhdu-stsilloj-amoral-no/). На московской конференции, посвященной психоаналитическому пониманию границ, с которой я только что вернулся, моему докладу предшествовало выступление Наталии Нефедьевой «К вопросу о психоаналитических границах: между Сциллой и Харибдой внутреннего и внешнего». А уже в самолете, подлетая к Питеру, я прочел в «Ведомостях» статью своего давнего знакомого Дмитрия Травина «Что мешает реформам», статью чрезвычайно глубокую и интересную, в которой он охарактеризовал идеологию горбачевских реформ как желание «проскочить между Сциллой сталинского административного социализма и Харибдой капитализма». Назвал, явно или неявно намекая на двойственность природы и нынешней российской коллективной идентичности, разрываемой глубинным противостоянием иллюзий модернизации и реалий «ползучей реставрации».

 Использование древней мифологемы и по отношению к истории России, и (что еще интереснее, по крайней мере – для меня) по отношению к нюансам болезненного становления и роста отечественного психоанализа открывает ряд интерпретационных возможностей, позволяющих внести в контекст рассуждений те неявные содержания, которые, будучи изначально заложены в самой употребленной идиоме, позволяют судить о скрытых, порою даже от самого автора, смыслах и посланиях анализируемых текстов.

Итак – анализируем Сциллу и Харибду.

Древние мифы учат нас, что жизнь любого Героя, т.е. Я-центрированной личности, наделенной персональной волей и индивидуальным сознанием, всегда подобна путешествию.
Мы скользим по поверхности экрана реальности, подчинив воле течений и ветров (т.е. глубинных влечений и телесных желаний) утлый челн своей идентичности, нагруженный нашими воспоминаниями, мечтами и иллюзиями.

В открытом море (т.е. наедине лишь со своими сновидениями) нам одиноко и страшно. И потому наш челн периодически прибивается к берегу, под которым подразумевается встречная воля других людей, которая связывает нас, затягивает в сети чужих и чуждых целей и ценностей, а в итоге – личностно убивает, лишает динамики «Пути». Только истинные Герои умудряются мучительно рвать эти сети и продолжать свой Путь к избранной цели.

Но и вдали от опасных берегов и от их обитателей путешественников («идущих по Пути») ожидают смертельные опасности и угрозы. Порою они производны от воли «богов», контролирующих подводный,  подземный и небесный миры, т.е. области «первичных реальностей», чья власть над нами ничем не ограничена и чьи волевые импульсы («первичные позывы») мы либо исполняем, либо гибнем духовно, а порою и телесно.

Это очень интересная тема для анализа, частично затронутая Фрейдом в его работе «По ту сторону принципа удовольствия», где он, опираясь на античные метафоры и прикрываясь ими от злобной воли древних хтонических богов, попытался заглянуть на пределы той сферы иллюзий, которую мы называем «человеческой ситуацией». Но вернемся к ней как-нибудь в другой раз…


А сегодня стоит вспомнить и о том, что смертельные опасности подстерегают нас и внутри этой сферы, будучи порожденными яростным дуализмом, амбивалентностью, самой природы индивидуальной человеческой психики. Психики Героя, сына богов, который одновременно и горд своим правом быть личностью, противостоять материнской массе, и подавлен этой ношей.  Одновременно и агрессивен в отстаивании своего права на выбор Пути, и одержим виной за этот выбор.

Мифология дает нам множество образов и сюжетов для представления и отыгрывания этой амбивалентности личностного героизма. Ежегодные театральные мистерии, на которые собиралось все население античных полисов, были посвящены как раз этой трагической психодинамике.

Но наиболее ярко эта динамика представлена в мифологеме о Сцилле и Харибде.

Сцилла – это живой Утес, внезапно вырастающий из-под водной поверхности нашего мира. Он имеет форму женского тела, из которого, подобно гигантским щупальцам, растут шеи шести огромных и вечно голодных собак.
Проплыть мимо Сциллы нельзя без жертвоприношения: собаки-людоеды требуют жертвы и  непременно ее получают. Не спрашивая разрешения и не заботясь о состоянии этой жертвы; они просто откусывают отмеренную им часть ее жизни, отнимают энергию ее желаний, принося страдания и нанося ощутимый, но не смертельный ущерб. Одиссей, проплывший мимо Сциллы, «просто» потерял шесть своих товарищей, т.е. стал слабее и беззащитнее. Но не погиб и продолжил свое путешествие.  

Альтернативой этому значимому, но не смертельному, ущербу является поворот жизненного корабля в сторону от Сциллы (ее собачьи шеи не так уж и длинны). Но тогда ты попадаешь в зону действия Харибды. Последняя представляет собой огромный водоворот, засасывающий корабль нашей идентичности на дно, возвращающий нас в первичный мир праматеринской симбиотической обезличенности, в мир личностной смерти.

Не затрагивая напрашивающиеся телесные привязки Сциллы с «зубасной вагиной», а Харибды – с анальным проходом, стоит обратить внимание на символику двух первичных влечений (позывов) – Эроса и Танатоса. В равно губительном по отношению к индивидуальной «человеческой ситуации» притяжении мы явным образом предпочитаем укусы Сциллы тотальной убийственности Харибды. Предпочитаем, подобно товарищу Сухову из культового кинофильма, не сразу умереть, а все же пожить и помучиться.

Такова наша жизнь, отраженная в зеркале мифа…

А теперь давайте подумаем: что происходит в душе человека, который пытается выразить некие смыслы, чувства и неосознаваемые желания путем обращения именно к этой мифологеме, к образу опасной щели между Сциллой и Харибдой, в которую загоняет нас вновь и вновь безжалостная судьба.

Сразу можно сказать (это в мифе предполагается априрно), что обращающийся к данному мифу человек не ищет в нем опоры для выбора; выбор предопределен заранее. Лучше мучиться, но жить, лучше понести ущерб, но не разрушиться, не исчезнуть, не обезличиться, не провалиться в мир безумия или же массового обезличивания.

Повторяю – тут нет выбора «меньшего из двух зол». Зло Харибды абсолютно и потому «примат Сциллы» самоочевиден. И мы можем по этому поводу уже на этой стадии нашего анализа высказать универсальную мудрость:
Человек, употребляющий в ситуации оценочного выбора выражение «между Сциллой и Харибдой» (например – «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма»), явным образом уже сделал выбор в пользу того полюса, который привязал к Сцилле. Даже если он сам этого своего выбора и не осознает…

Но интересен в этой ситуации даже не выбор как таковой (выбор тут, повторяю, самоочевиден), а поиск объекта для этого выбора. Недостатка в Харибдах мы не испытываем; можно даже сказать, что весь наш мир – это и есть огромная Харибда, воронка, затягивающая нас в смерть…
И цепляться в этом водовороте мы можем только за собачьи головы Сциллы, чьи укусы поддерживают в нас энергию «бегства от смерти», а страшные зубы дают для этого бегства стимульную опору.
Парадокс? Нет, просто таково она – наша «человеческая ситуация», если на нее посмотреть, немного ослабив концентрацию морока защитных иллюзий.

Отсюда – вывод номер два:
«Человеческая ситуация» по своей сути носит жертвенный, искупительный характер, позволяющий удерживаться от «соскальзывания в смерть» путем организации системных жертвоприношений, вынужденных отказов и фрустраций, называемых в психоанализе «принципом реальности», а в мифологии представленных образом Сциллы.

В нашем мире Сцилла – это культура, основанная на запретах и предписаниях. Неудовлетворенность мучениями, которые она нам доставляет, стала предметом рассуждений Зигмунда Фрейда в конце 20-х годов прошлого века. Но альтернативой этим мучениям является смерть…

Почему Сцилла, эта скала, спасительно торчащая над поверхностью губительной водной стихии, выглядит как каменная женщина?
Это как раз понятно: ее собачьи головы питаются именно сексуальными влечениями, подчас, по мнению Фрейда, выгрызая их полностью.

Почему именно собаки занимаются этим жутким делом? Эти собаки, как было уже неоднократно отмечено культурологами, роднят Сциллу с Артемидой-охотницей, собачья свора которой тоже загрызла немало Героев. За что? За сексуальные домогательства и приставания к богине-девственнице. Собака – это символ приграничного стража (вспомним многоголового Цербера). В данном случае речь идет все о той же границе жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Только собачьи зубы не устрашают, а мучительно удерживают нас радом со спасительным, как его называл Фрейд, Эросом.

Но что такое – «неудовлетвренность культурой»? Это ситуация, когда Сцилла начинает питаться нашими желаниями, высасывать наши жизненные силы «всуе», т.е. вдали от Харибды, вне ситуации смертельной угрозы.
И тогда, считал Фрейд, мы сами, мы – психоаналитики, должны встать рядом с водоворотом Харибды и принять на себя роль безжалостной Сциллы, требующей значимых жертв, но при этом гарантированно спасающей от «скольжения в смерть». Практически по принципу – кошелек или жизнь…

Фрейд, кстати, в период этих размышлений начал проводить анализ в присутствии своих собак. Но это уже совсем иная и долгая история…


А здесь, в завершении этой «виньетки», стоит вернуться к текстовому употреблению анализируемого нами словосочетания «между Сциллой и Харибдой».

Вернуться и констатировать третью максиму:
Людой автор, использующий эту мифологему решает две задачи. Прежде всего он обозначает зону смерти, т.е. Харибду, в той области, о которой рассуждает. Для коллеги Барсукова смерть психоанализа – в непрофессионализме, для коллеги Нефедьевой – в привязках к внешней реальности, и т.д. Вторая задача – это поиск и фиксация искупительной жертвенности, т.е. Сциллы, привязка к которой вызовет ряд мучений, нанесет ущерб, сформирует вину, и т.д. Но убережен от потери  себя, своей идентичности и своей героической роли.

Вот и все на сегодня. Осталось только применять эти рассуждения и выявлять скрытые смыслы текстов и речей.
Как это можно сделать, я проиллюстрирую на примере фрейдовского текста (бывает, что и великие отцы-основатели подставляются и грех этим не воспользоваться). Правда, полагаю, что подставляются они именно для этих, дидактических целей, обучая нас искусству целительных собачьих укусов.

Позволительно было бы спросить: а как сам Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, проводил свой корабль («который качает, но он не тонет») мимо Сциллы и Харибды?

Вот соответствующий отрывок из его 34-ой лекции по введению в психоанализ:
«Ребенок должен овладеть влечениями. Дать ему свободу с тем, чтобы он неограниченно следовал всем своим импульсам, невозможно. Это был бы очень поучительный эксперимент для детских психологов, но при этом не должно было бы быть в живых родителей, а самим детям нанесен был бы большой вред, который сказался бы отчасти сразу, отчасти в последующие годы. Итак, воспитание должно тормозить, запрещать, подавлять, что оно во все времена успешно и делало. Но из анализа мы узнаем, что как раз это подавление влечений несет в себе опасность невротического заболевания. Помните, мы тщательно исследовали, какими путями это происходит. Таким образом, воспитание должно искать свой путь между Сциллой предоставления полной свободы действий и Харибдой запрета».

Теперь давайте порассуждаем, вооруженные нашим анализом Сциллы и Харибды.
Использованная мифологема полностью девальвирует все предшествовавшие ей рассуждения и явным образом говорит нам о том, что на самом деле, по мнению Фрейда, смерть личности («Харибда») таится именно в запретах, в границах и предписаниях. А вот полная свобода действий приводит к мучительным жертвам, к возможному неврозу, но сохраняет ресурс личностности и деятельного «героизма».

Кстати, самого Фрейда воспитывали именно так – вне запретов и догматов.

Другое дело, что путь Героя осыпан не лепестками роз, а лишь их шипами…

«Я ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ КАК УМИРАЮТ ДЕТИ…»

Помните эту заглавную строчку из программного стиха Владимира Маяковского «Несколько слов обо мне самом»? По мере его превращения в классика эту фразу выбеливали и отмачивали сонмы литературоведов, пока не превратили ее в призыв к очищению изначального смысла христианского отношения к жизни и смерти.

А на самом деле это просто удар. Нокаут, от которого невозможно уклониться. От которого можно, конечно, со временем оправиться, но освободиться от его влияния на твою дальнейшую жизнь не удастся…

Удар в наше с вами самое слабое место.

В свое время (в 2004 году, в первой из серии статей, опубликованных в профильных сборниках Восточно-Европейского института психоанализа) я подробно проанализировал биологический (демографически-популяционный) уровень мотивации террора и хочу процитировать небольшой кусочек из этого, давно уже ставшего библиографической редкостью, текста (полностью его можно прочесть вот тут - http://www.vapp.ru/book/export/html/105 ):

«Биологический уровень мотивации террора деятельно использует те самые механизмы естественной саморегуляции человечества как планетарно и популяционно организованной биомассы, которые были обозначены Зигмундом Фрейдом как «первичные позывы», а его учеником Шандором Ференци объяснены как симптоматические отголоски давних биоэволюционных травм. В основании самой возможности террора как помысла и как деяния лежит чисто популяционное различие в репродуктивных стандартах у различных народов и культур. Именно репродуктивный стандарт, основанный на высокой рождаемости и потенциально высокой детской смертности, инерционно порождает девальвацию ценности жизни индивида (особенно – ребенка) перед лицом надындивидуальных целей и ценностей семьи и национально (религиозной) общины. Порождаемая этим стандартом роевая идентичность людей делает для них потенциально возможным использование ритуализированного убийства и самоубийства как механизмов управления и социокультурной коммуникации. К сожалению, мы не можем четко ограничить кадровый потенциал террора принадлежностью его непосредственных исполнителей к этносам с роевым репродуктивным стандартом. Коллективная (т.е. роевая) психика, как известно, многие тысячелетия была единственной формой существования человеческой психики вообще. Ее власти над нами мы и сегодня жертвуем почти что треть своей жизни, воспроизводя в состоянии сна изначальные, коллективно-симбиотические формы психической активности. Ее рудиментарные следы легко обнаружить в описанном и истолкованном Фрейдом массообразовании. И потому, с точки зрения биологической предпосылочности, практически в каждом из нас дремлет потенциальный террорист, т.е. существо, способное к убийству себе подобных (в том числе – и самого себя) во имя неких коллективных целей и ценностей.
О реальной же действенности биологического фундамента терроризма свидетельствуют также и непосредственные проявления популяционного террора, к которым мы сегодня уже пытаемся приспособиться как к обыденному фону существования современной цивилизации. Речь идет, прежде всего, о демографическом экстремизме, порождающем новое великое переселение народов, расчищающее себе дорогу «мортальным запугиванием», а также – о «ползучей» экспансии всяческой заразы (от регионально ассимилированных наркотиков до популяционных видов вирусов – гепатита, ВИЧ-инфекции, атипичной пневмонии и пр.)".


И вот сегодня демографический терроризм нащупал, наконец-то, свое главное и безотказное оружие.

Он многое перепробовал: казни и ритуальные массовые убийства, самоубийства шахидов – юношей и девушек, своей смертью готовых обрушить тотальный страх на изнеженных и эгоцентричных европейцев…
Но все это было не то.

А теперь он начал убивать своих детей и подбрасывать нам их трупы. В ход пошло то самое «мортальное запугивание», о котором я предупреждал еще десять лет тому назад.

Его эффект колоссален и предсказуем. Вот сегодняшнее новостное сообщение:
"ЕС начал смягчать позицию по кризису с мигрантами и собирается увеличить квоту на них в четыре раза, пишет Financial Times. О новых планах Брюссель заговорил на фоне трагических фотографий с трехлетним сирийским беженцем. По данным издания, Брюссель готовит план, согласно которому страны — члены ЕС должны будут вчетверо увеличить число принимаемых беженцев". (Подробнее на РБК: http://top.rbc.ru/politics/03/09/2015/55e8b1939a7947ef2755c4be).



Эта убийственная фотография перед вами. Ее предыстория типична: семья из зоны боев между ИГ и курдами, примыкающей к турецкой границе, бежала от войны в Турцию. Далее они действовали по отработанной схеме – наняли вскладчину небольшую лодку и тайком отплыли из турецкого Бодрума в Грецию, намереваясь в итоге попасть в Канаду. На море было волнение, лодка затонула, погибло 12 человек, из них – восемь детей.

Сегодня это – рутина. Тысячи искателей «земли обетованной» тонут в Средиземном море или задыхаются в машинах-душегубках, пытаясь протиснуться в приоткрывшиеся на время райские врата. Цифры погибших были для нас простой статистикой, пока мы не увидели этого мертвого ребенка. Поняли, что это мы его убили. И сдались на милость победившей нас роевой орды.

Этот рой, поднявшийся с насиженных мест и двинувшийся в едином порыве к новым местам обитания, твердо знает одно: их главное богатство – дети, за которых они получат пособия и жилье. И они рожают прямо в движении: сегодня нам показали в новостях, что несколько детей было рождено на свет всего лишь за несколько дней пребывания роя на вокзале в Будапеште.

А вчера они узнали главную тайну. Если эти рожденные ими дети начнут умирать, то с европейцами можно делать все, что угодно.

Они и вправду даже не подозревали об этом. В роевом типе социума жизнь одного ребенка ничего не стоит. Высокая рождаемость рассчитана на массовую детскую смертность, особенно – во младенчестве. Когда мы «открыли» эти народы, они жили в нищете и антисанитарии, будучи счастливыми, если в семье выживала пара детей из десятка рожденных на свет. Мы ужаснулись видом умирающих младенцев и спасли их всех. Породив тем самым тот вал демографической катастрофы, который, разрушив традиционный уклад жизни этих народов, настиг сегодня Европу после разрушения ею самой (?!?!) последней плотины на его пути – линию сдерживавших демографический экстремизм («великое переселение народов») авторитарных режимов.

Еще один отрывок из той же статьи 2004 года:
"В рамках противостояния европейского и традиционного репродуктивных стандартов биологически (популяционно) замотивированный террор является силовым напоминанием о непоследовательности нашего миссионерского гуманизма. Мы ведь в ответе за тех, кого приручили, кому не дали умереть, вмешавшись в естественную саморегуляцию репродуктивного стандарта, взяв на себя ответственность Творца: «Плодитесь и размножайтесь…». И теперь, сказав «нет» высокой детской смертности в развивающихся странах, вызвав там бурный рост населения и связанные с ним социально-экономические и политические катаклизмы, мы должны, жертвуя многим, перевести эти народы на новый уровень потребления и, соответственно, новый тип репродуктивности. Альтернативы тут нет; пренебрежение фактором «демографической угрозы» породит настолько кошмарное будущее, что нынешний «разгул международного терроризма» покажется нашим внукам благословенным Золотым веком спокойствия и безопасности".

Финал той статьи был относительно позитивен:
«Итак, задачи понятны, значения переменных ясны. Дело за «малым» – человечество должно захотеть их решить, т.е. измениться, прислушавшись к смыслу воистину «убийственных» аргументов террора. Или не меняться, угрюмо смыкая ряды после каждого взрыва и воспроизводя террор все более масштабными антитеррористическими операциями. Выбор за нами. Время еще есть».

Так я завершил эти размышления тогда.

Сегодня я менее оптимистичен. Ведь сделано все было с точностью до наоборот, вопреки всем прогнозам и экспертным оценкам. Мы так и не смогли переломить их демографические стандарты, породив уже в третьем-четвертом поколении вал роста населения. В логике регулятивных механизмов, действующих в их популяционной модели, из этой ситуации возможны только два выхода – массовое переселение и массовая гибель в войнах и эпидемиях. Второго мы, их боги, просто не допускаем. Значит нам нужно смириться с их стремлением спастись от этого потопа на нашем ковчеге.

Рассуждения подобного рода делают гибель маленького мальчика еще более трагичной, придавая ей мрачный символизм будущего этого европейского ковчега. Я имею в виду нарастающие волны, перегруженную лодку, безответственного капитана, спрыгнувшего за борт. И итоговую гибель всех тех, кто искал на ней спасения…


И потому в завершении своих сегодняшних размышления я вернусь к тому же провокативному стиху Маяковского – его концовка гениальна, проста и страшна. Он не только обозначил нашу «ахиллесову пяту», он еще и предсказал финал этой «героической эпопеи» покушения нашей гордыни на прерогативы Бога.

И она, его концовка, тоже о времени:
«Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!»

Мы все – эти провиденные им слепцы. Читали книги о «Закате Европы»? А теперь смотрите инсценировку… В вашим участием.
Нас уже победили, поскольку все священные книги учат тому, что побеждает всегда тот, кто может переступить через себя и принести в жертву своего ребенка. А мы не можем, мы отреклись от этих простых Заветов.
Или же берите меч в руки и рубите. Не разбирая жертв и не страдая рефлексией. Ведь «трудно быть богом» мы тоже все читали…

ДЕНЬ ДОБРЫЙ, Я ВЕРНУЛСЯ...

День добрый, я вернулся из Польши и сегодня же, как только высвободится время, продолжу свои размышления о "большой игре", о недавнем прошлом, настоящем и ближайшем будущем России. Сразу же парирую упрек - чего там топтаться на событиях прошлого, ведь каждый день дает нам повод для актуальных заметок и оценочных суждений. Так-то оно так, но... Напишу я, скажем, что мне наплевать на проблемы человека, вынужденного сегодня отказаться от прошутто с рукколой и свежей мацареллой, или - же, что я не могу радоваться по поводу гибели сотен молодых парней из украинской армии, попавших в котел под Луганском, или еще что-либо на злобу дня. Напишу и получу, возможно, кучу возмущенных и комплиментарных отзывов. И что с того? Общими усилиями мы просто увеличим количество букв, выложенных в сети...

Наша же последовательная реконструкция логики событий последнего десятилетия позволит не просто понять настоящее и увидеть будущее. Она поможет не поддаться мороку массовых иллюзий и тем самым позволит избежать личностной гибели и растворения в массовой психопатологии. А возможно - уклониться и от более серьезных несчастий, поскольку масса всегда стремится к самоуничтожению. Ведь ею правит Танатос...

Что касается моей поездки, то Гданьск, в котором я провел эти несколько дней, оставил весьма позитивное впечатление. И как прелестная, хотя и новодельная, архитектурная среда, и как атмосфера, создаваемая живущими там людьми. Людьми, предприимчивыми и доброжелательными, немного растерянными от событий последнего времени и совершенно не враждебными по отношению к России. Тем более, что Россия для них - это Калининград, с жителями которого обитателей Гданьска сближает общая судьба и общее мироощущение. И те и другие живут в чужом доме, т.е. в крупнейших городах Восточной Пруссии - Данциге и Кенигсберге... Но русские живут там по праву победителей, а поляки - по праву компенсаторного подарка со стола победителя. Отсюда - отсутствие пафоса по поводу тотального разрушения Данцига в 1945 году (дареному коню ...). И явно двойственное отношение к Германии. По мнению поляков из Тримяста (Гданьск-Сопот-Гдыня) фрау Меркель одновременно и хозяин новой Европы, бодающийся с Обамой за европейские интересы, и несколько комичный персонаж. А ведь за смехом всегда таятся агрессия и отстраненность. И как иначе - ведь живут они в доме этого нового хозяина Европы, "отжатом" для них Россией. И сильная Россия является гарантией самого их проживания в этом доме.
Вот такой клубок чувств и мнений...