Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

"БЛАЖЕНСТВО ПЛАЧУЩИХ"... Тестовый отрывок из новой книги

…Благодаря той вынужденной откровенности, с которой Фрейд делал публичными некоторые результаты своего самоанализа, мы знаем причины его стремления вывести все, непосредственно связанное с материнским объектом и материнским комплексом, за пределы как психоаналитического дискурса, как и психоаналитической практики. Мы знаем его сны и видим при профессиональном погружении в текст «Толкования сновидений», что появление там образа матери или темы о материнстве всегда сопровождаются символикой смерти. Для примера достаточно напомнить о «главном сне» основоположника психоанализа – сновидении об инъекции «Ирме», где ситуация беременности его жены Марты, ее грядущего материнства, трансформируется в символику смертельной болезни и маркируется запахом триметиламина, т.е. запахом падали.
Тут стоит заметить, что Ханс Кристиан Андерсен при рассказах о себе такой откровенностью не отличался. Толстые тома его «Жизнеописания» и «Сказки моей жизни» содержат подробные описания мест, где он побывал, остроумные заметки о жизненных ситуациях, в которые он попадал, и любопытные замечания о людях, с которыми он встречался. А о нем самом там – только внешняя канва жизни: приехал – уехал, что-то написал и опубликовал, с кем-то познакомился и побеседовал. И все… Только его сказки (как и сны у Фрейда) позволяют нам получить представление о его подлинной душевной жизни, о его боли, о его страданиях, о глубинных травматических основаниях его фантазий, о том его «подлинном Я», голосом которого Андерсен разговаривает с собой и с нами в своих сказках. И, кстати, в этом отношении к «подлинному Андерсену» нам приблизиться проще, чем к «подлинному Фрейду», поскольку последний не только уничтожил весь свой ранний архив времен рождения психоанализа, заранее в письмах к невесте злорадствуя по поводу горестной судьбы своих биографов, но и снабдил публикацию своих сновидений такими пояснениями, комментариями и толкованиями, которые предельно затрудняют понимание отраженных в них глубин его психики. Но для того, кто сможет преодолеть эти искусственные препятствия, созданные автором «Толкования сновидений», и все же разгадать составленный им из своих снов ребус (это, кстати, его собственная метафора), в психоанализе больше не остается загадок и тайн, поскольку весь он со всеми его теориями и практиками есть рационализация и отыгрывание фрейдовского негативного материнского комплекса, во всех его сновидениях доминирующего.
И Фрейд, и Андерсен, несли в себе по жизни обостренный негативный материнский комплекс, причинявших им несомненные душевные и телесные страдания. «Царство Матерей» не стало для них сказочным Родным Домом, где тебя «накормят, напоят и спать уложат». Для них это была пропасть, ведущая в Ад, где «холод, мрак, скорбь и скрежет зубовный», где царит ледяной холод нелюбви и отторженности, где властвует Мертвая Мать – Снежная Королева. А на краю этой пропасти поселилось воплощение «орального упрека» – ужасная и безжалостная Сфинкс, зубастая и когтистая Зверюга с материнской грудью.
Но при таких равных, если можно так сказать, «стартовых условиях» Фрейд и Андерсен не просто различным, хотя и однотипным, образом сублимировали этот свой первичный младенческий травматизм (один рассказывал людям свои сны и учил их входить на кушетке в трансовое состояние подключенности к инфантильному опыту, другой – рассказывал людям свои сказки и учил их «обращаться вспять», т.е. регрессировать, и становиться «как дети»), но и совершенно по разному выстроили маршруты своего самоанализа, своего путешествия в глубины собственной души.
Многое, правда, их и объединяло, да и не могло не объединять при столь принципиальной схожести постравматических психотипов, производных от заморозившей их души травмы сепарации от Матери. Например – неодолимая тяга к путешествиям, которая, как мне представляется, является реактивной компенсацией подобного рода травматизма (я называю это «синдромом Колобка»). Для человека, им заряженного, любого рода Дом как символ материнского тела, является сосредоточением былого младенческого травматизма. И потому рано или поздно у него формируется неодолимое влечение к «перемене мест», к бегству как спасению, к путешествию как альтернативе сумасшествию.
В те годы, когда жил Андерсен, подобный ему путешественник, объехавший всю Европу, побывавший в Стамбуле и даже в Африке, был явлением воистину уникальным (и потому его путевые заметки мгновенно становились бестселлерами). Фрейд для своего времени уже не был уникумом, но его ежегодные четырехмесячные вакации, которые он проводил, бродя по Альпам и осматривая достопримечательности европейского континента, также явным образом выходили за пределы тогдашней обыденной жизни людей его круга. Сегодня же, когда нарциссизм, понимаемый нами как результат уязвленности «поцелуями Снежной королевы», стал массовым явлением, путешествуют все , а идеалом путешествия является возможность окунуться в теплую соленую воду, так точно воспроизводящую ту амниотическую жидкость, которая окружала нас в материнской утробе. Окружала тогда, когда мы были телесно и психически едины с Матерью и ничто не предвещало последующих ужасов потери ее тепла. Кстати, до начала прошлого века, когда нарциссический тип организации психики начал претендовать на переход из зоны психопатологии и экзальтированной оригинальности в зону все менее и менее относительной нормальности, морские купания были не в моде и практиковались исключительно в лечебных целях.
И все же разница этих маршрутов путешествия в глубины собственной души, по которым пошли великий сказочник и первый психоаналитик, несомненна. Помимо множества прочих обстоятельств, она определялась кардинальным различием того, что в психоанализе называется «семейным романом», т.е. наложением реальных и фантазийных родительских образов друг на друга и на событийную канву личной биографии.
Фрейд погрузился в свой сновидческий самоанализ в 1895 году и практически сразу же пережил смерть Отца, с первообразом которого вынужденно идентифицировался, мгновенно из моложавого, восторженного и стеснительного сорокалетнего мужчины превратившись в сухого, мрачного и седого старика. И начав сложный и мучительный путь силового противостояния властному давлению Царства Матерей, приступив к выстраиванию своего психоанализа как деятельной и ментальной защиты от его царицы – Снежной королевы. Фаллическими ключами, найденными им в арсенале символики Бессознательного и объявленными универсальной отмычкой, он надежно, как ему казалось, запер Дверь в мир материнского комплекса. Но из-под этой Двери, отгораживавшей его от ледяного обиталища Мертвой Матери,  всё равно сквозил холод вины за матереубийство, порождавший у него приступы танатофобии. Этот страх подавлял желание «бегства в Смерть» как наказания за эту фантазийную вину, которую он в итоге искупил многолетним телесным страданием.
К концу жизни, после более чем 30 хирургических операций, связанных с удалением метастазов постоянно растущей опухоли в полости рта, вся оральная зона у Фрейда, т.е. зона телесной фиксации неосознаваемой памяти о младенческом единении с Матерью, которую он до того так тщательно прижигал сигарами, превратилась в источник постоянной боли, причиняемой ему протезами нижней челюсти и верхнего неба. Именно Фрейд, кстати говоря, описал онкологию как психосоматическое заболевание (где соматические клетки получают от Бессознательного импульс перехода в режим зародышевых), связанное с самонаказанием за неосознаваемое фантазийное матереубийство, за неотреагированный иными способами агрессивный упрек, превративший живую Мать в мертвую.
Помимо такого самонаказания через бегство в болезнь и смерть, существуют и иные способы искупления вины перед Мертвой Матерью; и опыт общения со Снежной Королевой «маленького Кая», т.е. персонификации младенческих переживаний Ханса Кристиана Андерсена, демонстрирует это весьма наглядно. Прежде всего это – интроективное поглощение материнского объекта, младенческое всасывание его в себя, превращение его в часть собственной психики. Но для Зигмунда Фрейда такие варианты защиты были недоступны в силу отсутствия провокативных импульсов из реальности, запускающих у взрослого человека регрессию к младенческим фантазиям матереубийства. Ведь его реальная, а не фантазийная, мать – Амалия Натансон, была долгожительницей и умерла в 1930 году, когда основоположнику психоанализа было уже почти 75 лет. Сразу же после ее смерти Зигмунд Фрейд напишет своему соратнику и другу Шандору Ференци, что теперь и сам он имеет право умереть и что ценности жизни теперь существенно изменились в глубинах его психики. В итоге, как известно, он добровольно ушел из жизни, устав от мучений и попросив своего домашнего врача Макса Шура сделать ему смертельную инъекцию морфина . А перед смертью, очевидно заглянув-таки за потаенную Дверь, оставил в своем дневнике такую вот последнюю запись: «Мистика смутного восприятия в себе Нечто как Царства, лежащего за пределами нашего Я» («Mystik die dunkle Seibstwahrnehmung des Reiches ausserhalb des Ichs, des Es») .
Андерсен же, напротив, начал свой сказочный самоанализ сразу же после смерти своей матери – Анны-Мари Андерсдаттер-Гундерсен, защитно интроецировав материнский объект, поглотив его, создав на его основе в своей психике нарциссический кокон как своего рода суррогатную утробу «мертвой матери» и поселившись в нем в лице «маленького Кая», примостившегося к трону Снежной королевы. Такова была его примитивная (младенческая, орально-поглотительная) защита от смерти матери, выбросившей его в ледяной мир нелюбви и одиночества. Он как бы выстроил вокруг этого ледяного мира зеркальную оболочку, нечто вроде хрустального гроба, но не прозрачного, а с внутренней зеркальной тонировкой. И поселился в этом гробу, примостившись к телу «мертвой матери», ставшей теперь прекрасной и совершенной, уже не способной предать его и покинуть .
Вот, что он написал в Копенгаген своей приятельнице Хенриэтте Вульф, узнав в декабре 1833 года во время поездки по Италии о смерти матери: «Сегодня вечером я получил письмо… о смерти моей старой матери; ее положение было плачевным, и я почти ничего не мог для нее сделать… Господь взял ее к себе, и я по-сыновьему благодарен ему за это; и все же ее смерть меня глубоко потрясла. Теперь я действительно совершенно один – ни одно существо не обязано природой любить меня» (2, 85). Это чувство одиночества преследовало Андерсена до самого конца его жизни. Потеряв мать, он поведенчески, а пожалуй что и внешне, зафиксировался в позиции маленького ребенка, мучительно страдающего и плачущего навзрыд от малейшего подозрения в нелюбви со стороны окружающих, радостно уходящего от взрослого мира, где никто никого не обязан любить, в мир своих сказочных фантазий о людях-цветах, открытых, наивных и доброжелательных, не знающих горя и принуждения.
Защитная фиксация на травме сепарации от Матери, превращение фантома Мертвой Матери, убитой оральными упреками, в устойчивую интрапсихическую инстанцию (своего рода – материнское Сверх-Я) превратила младенческую персонификацию датского сказочника, т.е. «маленького Кая», в Мертвого Ребенка , но тут уж ничего не поделаешь. Это состояние «живого мертвеца» мучительно, оно нагружено фобиями и навязчивостями, его симптомы демонстрируют предельный уровень аутоагрессии, самонаказания за грех матереубийства. Но «поцелуи Снежной Королевы» купируют эти страдания (почему и как – мы пока что не знаем, но вскоре поймем), излечивают от симптоматических проявлений страха и вины, порожденных фиксацией на патогенной модели младенческого опыта.
Сказочная фантазия Андерсена переносит нас в мир, недоступный ранее сказочной культуре, никем из сказочников до него не описанный. Все мы помним, к примеру, сюжеты из русских народных сказок, где Мертвая Мать (Баба-Яга Костяная Нога) пытается засунуть в Печь, т.е. «родить обратно», Ребенка, волею судеб попавшего в ее Избушку на курьих ножках. В этом классическом сюжете сказка символически описывает и внедряет в психику «сказуемого» ребенка защитный алгоритм предотвращения опасной регрессии к травме сепарации: сопротивление на границе младенческого мира, отказ возврата в Печь; агрессия по отношению к Мертвой Матери; перенос объекта этой агрессии на Отца-Страшилку (Кощея Бессмертного), его фантазийное убийство; реабилитация Матери и ее «оживление» в виде Василисы Прекрасной и Премудрой.
Как раз этим путем и пошел Фрейд, который упрямо, буквально как сказочный Ивашка, уперся в печную заслонку, т.е. в Дверь в Царство Матерей, запер ее Ключом-Фаллосом, выкованным из собственных кастрационных страхов, отринул от себя младенчество, но не вошел в детство, начав позиционную войну на два фронта: и с Бабой-Ягой, и с Кощеем. Начал войну, которую он и назвал психоанализом. Он вырыл линию обороны, оборудовал защитные позиции и остался на всю жизнь воевать на этой линии фронта , отделяющей младенчество от детства, где отступать ему было некуда, а наступать было невозможно. Куда тут наступать, ведь перед ним была «Родина», для него означавшая зону негативного материнского комплекса, Царство Матерей, где в его случае царили Обида, Вина и Смерть. А за его спиной расстилались просторы «Отечества», зона Эдипова комплекса, где его ждал подвиг отцеубийства; ждал, но так и не дождался: Фрейд не убил отца, а напротив – оживил его в качестве компонента своей психики, интроецировал его образ в себя и уже от его имени отражал атаки «мира Матерей». Он в данном отношении был как бы «и.о. отца» (примерно как управдом Бунша в известном фильме был «и.о. царя»). Тот интрапсихический контейнер, который мы называем «личным Бессознательным» и который наполняем вытесняемыми из поля сознания или же не допускаемыми к осознаванию желаниями, аффектами, фантазиями и мыслями, Фрейд выстроил по модели отцовского первообраза (имаго, архетипа); тогда как Андерсен для той же цели использовал материнский первообраз.
И это не уникально, это как раз абсолютно нормально в обоих вариантах, условно говоря – «андерсеновском» и «фрейдовском», выстраивания регрессивной матрицы, системно и динамично объединяющей осознаваемые и бессознательные компоненты психики. Необычно тут иное: оба героя данной книги – и Андерсен, и Фрейд – выстроили для себя оригинальные модели контейнирования потенциально патогенных («негативных») вариантов переживания материнского и отцовского комплексов; модели, кардинальным образом отличавшиеся от закрепленных в культуре и навязываемых ею «филогенетических схем развития». Это уже немалое достижение, включающее в себя как глубинный самоанализ, так и творческое выражение его результатов, возможно немногим понятное, но всем доступное для понимания. Особенно, если учесть то обстоятельство, что сделали они этот прорыв к оригинальным формам интеграции в свой опыт неосознаваемых психических содержаний не в рамках симптоматики психического расстройства, не в форме психотического бреда, а в пределах психической нормы (хотя и явным образом расширяя ее границы). Но это достижение становится еще более значительным, если мы учтем, что, трансформируя собственный глубинный травматизм и изначальную психическую уязвленность, обычно приводящую к психопатологии, в нечто более или менее «нормальное» и социализируемое , они сумели сформулировать процедуры использования этого своего достижения, созданного в режиме заботы о себе, также и другими людьми, имеющими подобные же формы глубинной уязвленности и раннего травматизма.
А вот дальше начинаются различия. Фрейд, как частнопрактикующий врач (поначалу – с весьма разнообразной практикой: в диапазоне от детской неврологии до венерических заболеваний) относительно легко трансформировал психоанализ как заботу о себе, как исследовательское и одновременно целебное самоотношение, как внутренний диалог с «подлинным собой», и т.д., в психоаналитическую психотерапию. А вот такие корифеи глубинной психологии, как, скажем, Ханс Кристиан Андерсен, Льюис Кэрролл или Александр Блок, ничем не уступавшие Фрейду в глубине и значимости своих прозрений о природе Бессознательного, а в чем-то его и превосходивших, таких прикладных возможностей не имели, будучи по профессии поэтами, писателями или вообще математиками. Они рассказали о своем опыте соприкосновения с Бессознательным в своем творчестве (наиболее полно и откровенно – в своем сказкотворчестве), а вот прикладное значение их наследия, в том числе – психотерапевтическое, нам приходится сегодня реконструировать на основе истолкования созданных ими символических форм и формирования на основе таких толкований «психоаналитических конструкций», имеющих прикладное значение, в том числе – и в сфере психотерапевтической практики. Еще раз повторю, чтобы уж точно быть понятым правильно теми, кто привык принимать на веру отрицаемые мною тут привычные психотерапевтические мифы: Зигмунд Фрейд подошел к пропасти, ведущей в мир Бессознательного и оберегаемой страшной Зверюгой по имени Сфинкс, не как терапевт, а как страдалец, пытающийся разобраться с тем странным и страшным, что с ним происходило во сне и наяву, пытаясь избавиться от мучительных симптомов: фобий и навязчивостей, психогенных болей и параличей. За прояснением своих проблем он, как и Эдип, обратился к ресурсам храма Аполлона в Дельфах, на фронтоне которого было написано: «Познай самого себя!». И, как ему показалось, познал, противопоставив это знание как оружие силе праматеринских богинь, заперев на замок их Царство и заповедовав себе и своим ученикам даже смотреть в его сторону. А сам, уподобившись Эдипу, начал мучительный путь «псевдоэдипальных» страданий: ложного отцеубийства и неудачного отцовства ; нарочитой слепоты там, где его маскулинный фаллосоцентризм вдруг соприкасался с Царством Матерей; блужданий и поисков пути при поддержке дочери Анны, сыгравшей в этой пьесе роль Антигоны; и финального добровольного ухода из жизни как капитуляции перед Сфинкс и тем темным Царством, куда она изначально зазывала.
Я назвал вполне реальные страдания Фрейда «псевдоэдипальными», чтобы напомнить о том, что он лишь исполнял обязанности интроецированного им отцовского первообраза, но не идентифицировался с отцом, не перестроил свою психику по отцовской матрице. Отцом может стать только герой-отцеубийца, все же прочие варианты маскулинности требуют приставки «псевдо», являясь ложными, компенсаторными или же симптоматическими. Звучит парадоксально, но даже сам Эдип был ложным отцеубийцем, демонстрировавшим как рам именно «псевдоэдипальные» реакции в «эдипальной» ситуации. Ведь он убивает не Отца, т.е. не носителя проекции отцовского первообраза, любимого и ненавидимого одновременно, а какого-то злобного старикашку, не пожелавшего уступить ему дорогу. А Эдипу было трудно уступать дорогу, он был хромым и с трудом ковылял, опираясь на посох. Этим посохом он старикашку и прибил, не испытывая при этом ни вины, ни радости. И женился он не на носительнице проекции материнского первообраза, желанного и отторгаемого одновременно, а просто по расчету: на вдовой фиванской царице, чтобы «через постель» стать царем Фив. Т.е. никакого подвига не было, а соответственно – не было и героизма. А были лишь стенания в порыве запоздалого и бессмысленного раскаяния: ой, да как же это вышло-то! я ведь и не знал, и не догадывался! какой позор! не хочу я этого видеть и не стану! И т.д.
Отыгрывая свой «псевдоэдипов комплекс», идентифицироваться с отцом Фрейд позволял себе лишь в своих снах, а также – в описанных им собственных оговорках и симптоматических действиях (промахах), порожденных выплесками наружу «эдипальных» желаний, подавляемых и удерживаемых в Бессознательном; вспомним хотя бы эпизод из «Психопатологии обыденной жизни», известный как «покушение на старушку». Весьма характерно и то, что причиной резкого и яростного разрыва с Юнгом для основоположника психоанализа стала попытка «наследного принца» убедить Фрейда в том, что он – плохой отец, что его жена и дети страдают и что ему следует пройти у Юнга анализ по этому поводу, вскрыв и проработав патогенность своего отцовского комплекса. А еще более показателен тот факт, что после смерти отца и рождения психоанализа Фрейд телесно отрекся от маскулинности, в возрасте 46 лет полностью отказался от половой жизни, стал абстинентом, рационально объясняя это тем, что седьмая беременность для жены станет смертельной, а любая форма контрацепции для нее, воспитанной в ортодоксальном иудаизме, была неприемлемой.
Тут стоит добавить еще одну метафору, позволяющую нам если не понять до конца, то наглядно представить тот опыт, пути подключения к которому, опробовав его сначала на себе, указали нам Андерсен и Фрейд. Контейнер, наполненный младенческим опытом маленького Ханса Кристиана («маленького Кая»), подобен аквариуму  с замороженными стенками. Протапливая окошечки в которых своими слезами, датский сказочник наделял всё, увиденное через них, волшебными свойствами, превращая окружающий его мир в «сказку своей жизни» и одушевляя, наделяя своими мыслями и чувствами, каждый предмет мира реальности – от штопальной иглы до старого церковного колокола, от куста гречихи, опаленного молнией, до старого дуплистого дуба. Младенческий же опыт маленького Сиги (или – «золотого Сиги», как звала Фрейда его матушка) контейнирован уже в исключительно зеркальную капсулу, монаду, не имеющую окон вовне.
Отсюда вытекают и сила, и слабость, созданного им с опорой на этот ресурс психоанализа. Его сила – в универсальности и простоте интерпретаций; объявив Бессознательное «подлинно реальным психическим» (в отличие от иллюзий, творимых сознанием) и научившись жить и работать, ориентируясь на «экран сновиʹдения» (где всё о тебе и всё про тебя), Фрейд выработал универсальный рецепт эффективности профессиональной работы с проявлениями Бессознательного: превращение собственной психики в рабочий орган. Тут имеется в виду готовность принять и способность понять любые отражения на этом экране любых своих психических реакций и состояний, возникающих в ходе аналитической сессии. А затем сформировать на основе этого понимания целительную (или по крайней мере – провокативную) «психоаналитическую конструкцию», суггестивно внедряемую в психику клиента по каналам трансфера и там контейнируемую. И в итоге (как бы он ни был условен) убедиться в том, что этот имплантированный в глубины психики клиента контейнер, наполненный младенческим и детским опытом аналитика, подменил собою в контексте динамики невроза/психоза переноса те ранние травматические переживания (принципиально недоступные ни аналитику, ни его клиенту, который ведь приходит не свой психоанализ проходить, а получить психотерапевтическую помощь), отголоски которых и породили страдания и проблемы, ставшие поводов для обращения к психоаналитическому психотерапевту.
Это сильная сторона фрейдовского психоанализа. Слабость же его заключена в том, что из этой зеркальной монады (в отличие от ледяного кокона, в котором прячется «маленький Кай») вообще нет окон наружу. Отсюда вытекает важность того багажа («корзины, картины, картонки и маленькой собачонки»), который ты берешь с собой, в этой зеркальной капсуле запираясь. У самого Фрейда он был весьма значимым, включая, кстати, и специально обученных собак породы чау-чау, игравших в последнее десятилетие его психотерапевтической практики особую роль в аналитической процедуре. Тут были и многопрофильное медицинское образование; и многолетний терапевтический опыт; и опыт научных исследований – психофизиологических и нейропсихологических; и многолетняя работа над «новой практической психологией», включая как ее метатеорию, так и ее прикладные практики; и солидный философский багаж (прежде всего – опора на идеи Фейербаха, Шопенгауэра, Брентано, Маха и Тэна); и погруженность в литературную классику (где особое место для Фрейда занимал Гёте); и погруженность в классическую драматургию – от Эсхила до Шекспира; и постоянная подключенность к мифологическому наследию – иудаистскому, древнеегипетскому и античному; и много-многое иное, что могло пригодиться в деле формирования «психоаналитических конструкций» из сиюминутных и взаимодействующих отражений активности своей психики в ее  собственных реакциях. Тут в фрейдовском анализе работал, предложу такую метафору, «принцип Робинзона Крузо»: всё, что может тебе тут понадобиться, должно быть у тебя заранее. Чтобы что-то понять, почувствовать, сделать или сказать, ты должен сначала это вспомнить, должен вытащить это из себя, или, как говаривал Гераклит Эфесский, «из себя выпытать».

А есть ли такой багаж (даже не такой, а гораздо больший, ведь с тех пор говорить о психическом стало необходимо на множестве дополнительных «языков»: языке кино, языке телевидения, языке компьютерной культуры, языке песенных шлягеров, языке сетевых коммуникаций, и пр.) у нынешних обитателей зеркальных психоаналитических капсул? Не факт… А ведь объявить себя психотерапевтом именно психоаналитической ориентации – значит встать в позицию Творца, создающего по своему образу и подобию матрицы для переформатирования душ других людей. Самозванцы, по традиции именуемые «дикими психоаналитиками», тут подобны Незнайке в Солнечном городе… Психоаналитические чудеса за них совершает «волшебная палочка», т.е. сама аналитическая процедура; но чудеса эти странны и непредсказуемы. Как в старой песенке Пугачёвой: «сделать хотел грозу, а получил козу, розовую козу с желтою полосой, вместо хвоста нога, а на ноге рога, я не хотел бы вновь встретиться с той козой». Объяснить такой результат, полученный «волшебником-недоучкой» несложно: как можно вырастить отцовскую грозу в душе другого человека, если ее в тебе нет, если в твоей психике доминирует «коза-мутант», напоминающая Ехидну – воплощение орального упрека к нелюбящей тебя матери? И ты невольно принуждаешь доверившегося тебе человека, вошедшего в контекст психоаналитической процедуры, компонентом которой ты как раз и являешься, проглотить эту «козу», живущую в тебе как его психоаналитике, вырастить ее в себе и подключить к ней свою психодинамику. А аналитику, хочет он этого или нет, придется далее встречаться именно с этой «козой», недоумевая – откуда она взялась. Такова типическая модель практики любого «дикого», т.е. не откалибровавшего свои «рабочие зеркала» в ходе собственного анализа, психоаналитика. Не исключением тут был, кстати говоря и сам Зигмунд Фрейд; в классическом случае Человека-Волка, к материалам которого мы уже неоднократно тут обращались, он упорно и безуспешно подсовывал своему русскому пациенту именно такую «козу», т.е. травматизм собственного наблюдения коитуса родителей. Не желая, по уже понятной нам причине, отзеркаливать и возвращать пациенту от имени его «подлинного Я» образы, переживания и смыслы, реально его мучавшие и требующие переформатирования: образы Смерти, образы Вины, и образ Мертвой Матери. Парадоксально, но факт: последний образ у Сергея Панкеева был представлен именно Козой из русской народной сказки, которая не любит больше ребенка, уходит от него и превращается в Белого Волка.
Мне могут возразить, что, во-первых, психоаналитическая психотерапия – это всего лишь профессия, в которую следует входить и выходить, не замыкаясь при этом в некоей капсуле, не имеющей окон вовне; а во-вторых, что в современном психоанализе появилось множество иных, отвязанных от личности Фрейда и его персонального опыта, персонифицированных моделей аналитической работы с Другим и формирования багажа для такой работы (психоанализ по Кляйн, по Биону, по Кохуту, по Лакану, и т.д.). Там все попроще, да и нормы багажа там поскромнее, так что на Фрейде, как говорится, белый свет клином не сошелся. У меня есть целая книга с ответами на такие вопросы – «Психоанализ психоанализа». А здесь, уже начиная ощущать неловкость от того, что мы так надолго бросили почерневшего от холода «маленького Кая» в его ледяном обиталище, отвечу воображаемым оппонентам лишь несколькими фразами.
Прежде всего хочу подчеркнуть, что это нормально – профессионально входить в психотерапию как в токсичную «рабочую зону», условно говоря – надев маску, и выходить из нее по истечению рабочего времени, разоблачаясь от защит, переставая играть и притворяться, вновь становясь «просто обычным человеком» (написал поначалу – «нормальным человеком», но потом исправил: кто ее видел, это нормальность, да еще при такой работе). Но эта схема профессиональной деятельности неприемлема, когда такую терапию проводит психоаналитик. Когда всё так «хорошо входит и выходит», прямо как в мультике про Винни-Пуха, мы имеем дело «всего лишь» с взаимоналожениями реактивных мыслей и чувств, здесь и сейчас возникающих у терапевта и его клиента в ходе их беседы, а затем пропадающих, оставив след своего контакта (в том случае, если он случился) в душах собеседников. Это немало, это несомненно позитивно, это позволяет мобилизовать для целей терапии ресурсы языка и общения, но к психоанализу всё это никакого отношения не имеет. Как нежное и успокаивающее поглаживание (вариант – стимулирующее похлопывание) не имеет ничего общего с хирургической операцией, да еще и без наркоза.
Напоминаю, что «психоанализ» как термин в переводе означает «расчленение души» (в качестве синонима Фрейд, правда только единожды – в 1926 году, употребил по отношению к своему детищу даже слово «вивисекция»). Русские символисты свои изыскания по поводу природы Бессознательного имели обыкновение называть еще откровеннее – «анатомический театр души». Вот и представьте себе, мой уважаемый Читатель, такой вот «анатомический театр», где живые души (а мертвых душ не бывает, разве что у Гоголя) расчленяются с целью внедрения в их глубины импланта, «психоаналитической конструкции». Вокруг этого импланта начинается и поддерживается аналитиком процесс кристаллизации новой структуры психического, который Фрейд в 1918 году назвал «психосинтезом» и о котором мы тут скоро поговорим.
Поэтому мы и замыкаемся в зеркальной капсуле, не только добиваясь этим универсальности и простоты интерпретаций, производных от нашего сна наяву о своем отношении к происходящему в нашем кабинете (порою это состояние упрощенно называют контртрансфером), но и отзеркаливая, возвращая клиенту его образ, отраженный в нас. С которым, как с «аналитическим третьим» ему предстоит научиться общаться. Это поначалу, а затем – в кого ему предстоит превратиться, пережив трансформацию, производную как бы от отражения в нас его «подлинного Я», а на самом деле – производную от той «психоаналитической конструкции», которую под видом отзеркаливания мы в него внедряем. И которая не просто формируется внутри нашей персональной капсулы-монады, но и является ее клоном. Именно потому такое изменение, такая трансформация, всегда взаимна, а аналитические отношения подобны родительским, где родитель меняет ребенка по своему образу и подобию, а ребенок наделяет родителя правом и возможностью инициировать и поддерживать такие изменения. И потому любого рода выход за пределы аналитической капсулы, любого рода человечность и личностность, проявленные аналитиком (не говоря уже о нарушении границ и этических норм), подрубает на корню саму возможность этого взаимного превращения, называемого Фрейдом колдовством, которое лишь по причине своей длительности теряет вид настоящего чуда.

Что же касается иных персональных моделей формирования профессиональной психоаналитичности, отличных от фрейдовской, то тут вообще нет места для споров, возражений или же оценок. Входим в психоанализ мы всегда через Фрейда, через его жизнь и его смерить, его сны и плоды его бессонницы, его сомнения и его догадки, его комплексы и его симптомы. Мы проглатываем его как зародыш психоанализа, как капсулу с концентратом психоаналитичности, перевариваем ее, выращиваем в себе Фрейда, буквально воскрешаем его как тень из подземного царства мертвых, наполняя ее своей кровью, начиная мыслить и реагировать, как он. А потом прислушиваемся к себе и решаем – комфортно ли нам носить в себе фантом Фрейда? К сожалению, он всегда нам велик по размеру (я знаю только одного человека, Карла Густава Юнга, которому после интроекции в свою психику Фрейда тот оказался маловат), он давит на нас изнутри и неизбежно начинает натирать у нас саднящие внутренние «мозоли», т.е. зоны сопротивления фрейдовскому психоанализу, защитного отторжения его смыслов. И тут есть два пути: либо начать расти над собой, с болью опираясь на эти «мозоли» и выпытывая у своего «внутреннего Фрейда» отгадки тех ребусов, которые он задал нам, по его собственному признанию, своими опубликованными, уничтоженными и до сих пор сокрытыми от нас текстами; либо – выдавить из себя проглоченного, но так и не переваренного Фрейда, а оставшуюся после него пустоту заполнить кем-то другим, более подходящим именно нам по той или иной причине. Подчеркиваю – не более простым или понятным (мне, например, хотя бы частично понять того же Биона, было на порядок сложнее, чем всю фрейдиану), а именно более подходящим, более близким нам по своему изначальному травматизму и способам его эмоциональной, ментальной и деятельной компенсации.

ПСИХОАНАЛИЗ СЕГОДНЯ И ЗАВТРА – ВТОРАЯ ТАБЛЕТКА ОЧУХАНА…



Коллеги, работающие вместе со мною над обновлением ресурсного потенциала практического психоанализа и участвующие в сериях соответствующих вебинаров, вчера, очевидно, были разочарованы – я перенес плановый апрельский блок, который должен был начаться завтра, на конец мая.
Наши онлайн-тренинги персональной психоаналитичности пройдут по графику, а вот с разговором о новациях в психоаналитической практике я решил повременить, взять небольшой тайм-аут для дополнительной концептуальной и методической проработки предлагаемых мною идей.

Тем более, что речь на этот раз пойдет (так уж вышло) именно о той проблематике, которая сегодня массово проявилась и крайним образом обострилась.
О работе с разрушительными желаниями и аффектами, формируемыми на самой дальней периферии индивидуальной психики, в потусторонней зоне по отношению даже к принципу удовольствия.
О работе с дефектами психики, вызванными непосредственным соприкосновением с первичными позывами Бессознательного.
О работе в ситуации уже не травмы, и даже уже не кризиса (травма и кризис в данной ситуации – это про нас – психоаналитиков и психотерапевтов, а не про наших клиентов, про необходимость быстро перестроиться, забыть о том, чему мы научились ранее и работать по-новому в новой реальности с новым материалом).
А о работе в условиях Катастрофы… Именно так я обозначаю происходящее с нашими реальными и потенциальными клиентами. У них исчезла жизненная опора, иллюзии обыденности развеялись как дым. Применяя метафору Станислава Лема, можно сказать, что они внезапно и не по своей воле приняли таблетку «очухана» и пережили предельно разрушительный инсайт – вся жизнь, в которой они жили, в стабильность которой верили, в контексте которой думали о своем будущем и будущем своих детей, оказалась фикцией, которая рухнула в одночасье.
Что же произошло? Вирус напал? Нет, не в этом дело. Просто основная масса людей превысила допустимую для них дозу индивидуации и рухнула в регрессию под давлением собственного «Я», внезапно ставшего источником угрозы. Так получилось, пожалуй что и случайно, что именно в контексте истории с очередным коронавирусом люди получили ужасающей силы информационный удар по главной уязвимости Я-центрированной психики – переживанию собственной конечности, смертности. И не смогли на этот раз выдержать этого удара. В Китае, Корее, Сингапуре, Индии – смогли, там Я-центрированность не выражена, а Смерть обыденна, приручена. А вот вся зона европейской цивилизации, давно уже отказавшейся к тому же от христианства как последней подпорки от подобного рода угрозы,  рухнула в одночасье.

Точнее говоря, в массе своей люди еще не пережили этого инсайта; они живут пока в предпсихотических и психотических защитах отрицания реальности происходящего.
В массе своей они регрессировали на уровень раннего младенческого опыта и первобытной архаики, отключили Я-активность и растворились в воле первичной, не расчлененной, родительской инстанции. Этот коллективный трансфер, подкрепляемый жесткими запретами и лишениями, как мы с вами знаем поможет им даже в изоляции не разрушится психически, а войти в режим массообразования и пережить эту Катастрофу в режиме кризиса, т.е. смены поведенческих реакций, а также – моделей их переживания и объяснения. В нынешнем состоянии, когда они предельно фобийны и внушаемы, все это им навязывается извне, а дальше они будут жить уже в новом типе организуемой для них социальности в режиме устойчивого постгипнотического внушения (постоянно обновляемого средствами СМИ).

Но это не наши потенциальные клиенты. Им надо адаптироваться к новым иллюзиям, отрабатывать навыки веры в них и формировать новые условные рефлексы как «реакции эффективного поведения». Нам тут делать нечего, тут поле деятельности последователей Уотсона и Павлова, той же КПТ, к примеру.
Нашим же клиентам не комфортно в состоянии даже столь глубинной регрессии – к психике пещерного дикаря и младенца. Их «Я» устойчиво и неразрушимо, они даже в ситуации нынешнего наведенного защитного транса (я называю его «искусственной комой индивидуальной психики») все равно переживают ужас столкновения с Реальным, все равно ощущают ледяное дуновение страха Смерти и не могут успокоиться и вместе со всеми созревать для принятия новых защитных иллюзий, в настоящее время в экстренном порядке подготавливаемых (социум сегодня, как я уже писал, напоминает телепрограмму «Квартирный вопрос», где жителей на время отселили и быстро все переделывают по новому дизайнерскому проекту).

Вот об этом – как психоаналитически работать с этим новым типом клиентов и новым типом проблематики – мы и поговорим в конце мая. Я предложу вам описание особого жанра аналитической сессии – «проживание единственного дня». Тут будет и особый сеттинг, и особые требования к отбору клиентов, особый тип организации рабочего альянса и аналитического пространства.
Предложу и то, что называю «второй таблеткой очухана». Ведь если прошлый тип реальности рухнул в совокупности всех своих иллюзий, а социум в режиме «готовности к чрезвычайной ситуации» переходит на резервный уровень, то и нам, как творцам и трансляторам терапевтических иллюзий более глубинного уровня, следует этот более глубинный уровень расконсервировать (у Фрейда к счастью он описан, но в психоаналитической практике пока не применялся за ненадобностью) и обустроить в качестве убежища для своих подопечных.

Вы спросите – а как же сказки? Мы ведь собирались использовать в интерпретациях и интервенциях русские народные сказки, в особенности – сказки первичной серии…
Куда же без сказок… Но они ведь именно об этом, нужно только раскрыть их потенциал и отыграть его. И тогда Колобок поведет нас по дороге к собственной Смерти, а Золотое Яйцо наконец-то раскроется и породит…
Но это уже спойлеры. Жду всех на этом цикле в конце мая. И тех, кто уже прошел два первых этапа курса практического психоанализа, и тех, кто готов к нам присоединиться на данном этапе.
Где записываться на мои курсы, все уже знают, но на всякий случай напомню -
https://spbanalytic.ru/kurs-prakticheskogo-psihoanaliza-uroven-1-skazochnye-matritsy-chelovecheskogo-bessoznatelnogo-teoriya-metodika-i-tehnika-ispolzovaniya-skazochnogo-materiala-v-psihoanaliticheskoj-praktike/

AD MARGINEM: ПАРАДОКСЫ ПРИЕМА ПСИХО-АНАЛИЗОВ



Начало года, как и положено, я «знаменую» запуском нового проекта – «AD MARGINEM», т.е. «записок на книжных полях». Сюда я буду помещать мысли, реактивно возникающие в контексте подготавливаемых мною сейчас к изданию книг, но не включаемые в содержание этих книг в силу их, этих мыслей, явной маргинальности, далекости от мейнстрима, что не допускает их публичного распространения. Но маргинальность имеет и позитивную сторону, ведь только то, что обнаруживается нами на обочинах проторенной колеи (даже если это «личная колея», создаваемая по бездорожью), дарует нам ресурс интеллектуальной свободы, позволяет хотя бы на время сбросить шоры, вырастающие от сосредоточенности на цели, и с любопытством посмотреть по сторонам. Осмотреться и увидеть, возможно, что-то настолько интересно-неожиданное, что возникает искушение все бросить и свернуть в его сторону, превратив обочину в дорожку, а в перспективе и в новую дорогу. Чаще всего такое искушение приходится преодолевать, вновь надевая шоры «работы над…»; но и в таком случае остается зарубка в памяти, из которой впоследствии возможно что-то и вырастает.
Не надеясь уже на перспективы своей собственной плодотворности, все чаще ощущаемой как нечто, имеющее временной предел (а новогодние таинства культа времени как меры рождения/смерти дополнительно усиливают такие настроения), я такие «зарубки» решил превращать в небольшие тексты и выкладывать из здесь на всеобщее рассмотрение.
Авось кому-то они и приглянутся; хотя бы для того, чтобы остановиться, почитать, вдохновиться на со-гласие или на со-противление… А может и для чего-нибудь большего, ведь нам и вправду не дано предугадать, как отзовется слово, брошенное в темноту Зазеркалья, лежащего по ту сторону нашего Я…

Начать хочу с недавнего впечатления, поразившего меня своим образным и вербальным символизмом. В последний день прошедшего года многие коллеги, скидывая трудовое ярмо и облегченно выдыхая, выкладывали в Сети свои «селфи» в рабочих кабинетах с подписью: «Все, последний предновогодний прием окончен…».
Профессия психоаналитика, неуловимая в сути происходящего в ней таинства, изначально ее изобретателем объявленная невозможной, все же возможна в меру того, как мы о ней говорим.
И потому устойчивое профессиональное словоупотребление не просто описывает происходящее в кабинетах психоаналитиков (и психоаналитических психотерапевтов), но и определяет собой происходящее. И потому зацепившее мое внимание выражение «вести аналитический прием» требует серьезного вслушивание и истолкования.

Аналитик в соответствии с этим профессиональным словоупотреблением «принимает нечто для анализа». Устойчивое понимание этого факта, закрепленное в терминологии, не может не радовать. Аналитик не делится своей мудростью и жизненным опытом, не дарует исцеление, не организует таинство трансформации инструментарием чуда, тайны и авторитета… А принимает за деньги (т.е. профессионально, без удовольствия, а то и с отвращением) «нечто» для анализа. Буквально как в клинических лабораториях.
Это «нечто» весьма специфично; его природу лучше всего описывает любимая фрейдовская сказка о «новом наряде короля»… Само его существование соткано из парадоксов.
На прием нам его не приносят, бережно спрятав в баночке или коробочке; оно возникает прямо «здесь и сейчас», как бы из ничего, и помещается нами в невидимые контейнеры, само существование которых обусловлено только идеей о «контейнировании» следов соприкосновения с БСЗ-ым, ее проговариванием (концептуализацией) и верой в наличие смысла у всех этих слов.
Слова в психоанализе вообще играют очень важную роль. В начале было дело, как учил нас Пророк воли БСЗ-го в своей второй Великой Книге – «Тотеме и табу», описывая картину той особой реальности, где мы переживаем воздействие этой воли и проективно фиксируем в культуре результаты этого переживания. Это реальность мифа, т.е. коллективной фантазии, управляющей нами посредством символических щупальцев, которыми она тотально, без пробелов, привязала к себе весь мир нашего опыта и весь мир наших оперативных Я-иллюзий (обычно называемых сознанием).
Итак, вначале было дело… Но потом это дело, обрастая фантазмами, как жемчужина из песчинки, трансформируется в остаточное переживание (глубинный аффект), в итоге фиксируемое Словом. И вот дальше это Слово начинает править в нашем обыденном мире, являясь если не равнозначным БСЗ-му Богом, то уж точно – его прямым порождением и полномочным представителем.
В аналитической же ситуации слова раскалываются как орехи и выпускают из себя спрятанный в них проективно-фантазийный и аффективный потенциал. Т.е. на анализ нам сдают именно слова, которым мы возвращаем их изначальное значение (но не смысл, нам он не интересен как нечто сугубо вторичное). Сперва мы превращаем слово в первичное, этим словом убитое и засушенное, переживание, а потом помещаем это переживание в уникальную «первичную сцену» его зарождения, где некое «дело» начало трансформироваться в фантазм. Это и есть суть психо-анализа, его смысл как «лабораторного исследования».
Аналитическое экранирование (трансфер) позволяет нам стать иллюзионистами и не просто вытаскивать «нечто», принесенное нам на анализы, из «ничего» (как кролика из пустой до того шляпы), но и формировать по ходу «фокуса» и само это «ничего», т.е. ту самую шляпу, которой реально нет и не было до того, как мы начинаем вербально формировать наведенную иллюзию.

Говорить об этом можно много и увлекательно, только вот пока что не с кем. Главным парадоксом современного психоанализа является поголовное желание аналитиков «лечить людей», а не анализировать «нечто», получаемое ими во время «приемов».
Фрейд всегда – последовательно и жестко – разделял «цели анализа» «цели терапии», настаивал на абсолютном приоритете первых, а потому – на особой ценности для анализа именно терапевтически неудачных «клинических случаев», самые вопиюще неудачные из которых он описывал и публиковал как «классические образчики» психо-анализа. И сам он занимался исключительно такими анализами, собирая и кропотливо разлагая на составляющие оральные, анальные, уретральные и прочие «выделения» своих пациентов (символически выворачивать внутренности и сдирать кожу, как ныне принято, ему и в голову не приходило).
Возьмите один из самых терапевтически неудачных (к тому же еще и прерванный по инициативе пациентки), а потому – классический, клинический случай «Доры» (Иды Бауэр). «Дом охвачен огнем, отец будит меня…» – рассказывает свой сон пациентка. И все – выделение получено и зафиксировано в соответствующем контейнере, а далее пошел анализ: огонь превращаем в воду, воду – в детский энурез, на базе последнего экстрагируем неосознаваемое чувство вины, оборачиваем его в агрессию, и т.д.
О счастливая пора простых анализов крови, кала и мочи, символическим запахом которых была пропитана атмосфера классического психоанализа!.. Сколько интересных интерпретаций и фантастических «первичных сцен» было выстроено, к примеру, вокруг кровотечений у Эммы Экштейн, или манипуляций с экскрементами у Сабины Шпильрейн или Сергея Панкеева… Все это были «классические пациенты», не лечимые, а именно анализируемые.

Славные были времена! Славные и продуктивные: ведь результаты проведенных анализов сдавались в единый архив, обрабатывались, обобщались, превращались в прикладные методики и публиковались в двух профильных методических изданиях, обязательных для чтения каждым психоаналитиком: для аналитиков-врачей – в журнале «Internationale Zeitschrift fur ärztiche Psychoanalyse», а для аналитиков-гуманитариев – в «Imago. Zeitschrift für Anwendung der Psychoanalyse auf die Geisteswissenschaften».
А вот ныне мимикрия под психотерапию все поставила с ног на голову, неизбежно принудив психоаналитиков изменить приоритеты и поставить «цели терапии» выше «целей анализа». А в этой позиции «цели психоанализа» очень быстро обесцениваются и исчезают. За ненадобностью…

Как же это возможно, спросите вы, вести прием анализов, но ничего при этом не анализировать? Концентрируясь при этом не на спрятанном в Слове фантазме, а на симптоме (т.е. принуждая БСЗ-ое прервать еще не начавшийся диалог и молча, без прояснения вины, добивать свою очередную жертву). И побочные эффекты от приема анализов (как некогда – от кровопускания) выдавая за цели процедуры.
Хороший вопрос, но не ко мне с ним следует обращаться. Может быть кто-нибудь из моих читателей – психоаналитических психотерапевтов – попробует на него ответить…
Я же хочу тут только отметить, что один из побочных эффектов приема на анализ «символических концентратов», несмотря на все новации и весь «модернизм», все же сохранен в современной психоаналитической психотерапии. Я имею в виду потаенную терапевтичность избавления пациентов от значимых для них денежных сумм. Но это – отдельная и не менее парадоксальная история, которая, возможно, когда-нибудь тоже будет обсуждена в этой «маргинальной серии».

На этом я, пожалуй, завершаю этот первый выпуск серии размышлений «AD MARGINEM». А напоследок поделюсь еще одной провокативной метафорой. Представьте себе, что сфера клинических лабораторных анализов вдруг отделилась от медицины и стала самостоятельной, не имеющей практических приложений, сферой исследовательской работы. И на основания анализа крови начали обосновываться фундаментальные гипотезы из области онто- и филогенеза, а исследование кала и мочи легли в основание концепции системного организменного гомеостазиса. А врачи, не имея более объективных лабораторных данных, лечат людей по умозрительным «методикам и техникам», основанным на субъективном опыте коллег, архаично передаваемом на супервизиях и интервизиях (и применяемом к пациентам посредством метода «проб и ошибок»).
Ничего не напоминает?

Copyright © Медведев В.А. 2020 Все права защищены

НЕЧТО, ОТДАЛЕННО НАПОМИНАЮЩЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ, или О ГРЯДУЩЕЙ ПЫТКЕ КРЫСАМИ



Увидев в Сети не раз в последние дни этот кусочек картины Босха, напоминающий о грядущем годе Крысы, я не мог не вспомнить о классическом случае «Человека с крысами», о его ужасе от мыслей о возможном «наказании крысами» и о его наслаждении от фантазий о том, что эта восточная пытка выпадет на долю другого человека.

Немного поцитирую тут Фрейда, все же есть повод:
«С представлением о крысе неразрывно связано то, что она грызет и кусает острыми зубами; но крысы не могут оставаться злыми, прожорливыми и грязными без наказания — их жестоко преследуют и безжалостно истребляют люди, как он сам не раз с ужасом наблюдал.
Ему часто становилось жалко этих несчастных крыс. Но он и сам был таким же мерзким, грязным маленьким негодником, который мог в ярости покусать и которого за это страшно наказывали. Он действительно мог найти свое «полное сходство» с крысой. Судьба, так сказать, предъявила ему в виде рассказа капитана стимульное слово для выявления комплекса, и он не упустил возможности отреагировать на это навязчивой идеей».


Славная и вдохновляющая J цитата, особенно для все тех, кто, как и я, был рожден в год Крысы.

Все это было бы страшно (или же по крайней мере неприятно), если бы культура не подарила нам качественного противоядия от такого вот «крысиного яда». И я говорю даже не о «Щелкунчике»…
Вспомните Злодея из культового фильма «Великолепный», пытающего героя Бельмондо именно «фрейдовской пыткой», т.е. сажая его на стул с крысой под дырявым сиденьем. «А зубы у крысы – кричит Злодей – отравлены цианистым калием!»… «Но ведь тогда крыса сама сдохнет!», усмехается герой и возвращается к реальности из мира компенсаторного боевого фэнтази.

Так что не бойтесь, друзья! В том числе – не бойтесь своей «крысиности» и позвольте себе порою побыть злыми, прожорливыми и грязными. Без малейшего наказания, ведь просто год такой…

С наступающим вас годом Крысы!

P.S. Что же касается тех турусов на колесах, которые по крысиному поводу наворотил Зигмунд Фрейд – смерти отца, карточного долга, опасения заражения сифилисом, и пр. – скажу так: это все были его собственные страхи, которыми он, как обычно, загружал своего пациента, нарушая все правила психоанализа и превращая тем самым данный случай в дидактический (по принципу – «Не делай как я!»). Так что и тут нет повода для боязни. Разве что – для боязни не понять его замысла и принять предостережение за назидание.

2019 ГОД – ПОДВЕДЕНИЕ ИТОГОВ



Конец очередного календарного года порождает желание подведения итогов (да и многие коллеги подают пример перечнями своих достижений).
Для меня этот год был наполнен разнообразными проектами, из которых, пожалуй, стоит выделить главные и «отчитаться». Тем более, что трагическое событие, произошедшее в нашей семье в конце этого года, ставит на повестку дня еще более серьезный отчет: а что мне вообще удалось сделать за два с половиной года работы в России и что я тут после себя оставлю.

Первая половина этого года была мною потрачена на концептуальное обобщение собственных много-много-летних наработок в области прикладного психоанализа, составление тематических моделей прикладной психоаналитической практики и их презентацию на целевых вебинарах:
- «Психоанализ бизнеса: секреты иррационального рыночного поведения»
- «Психоанализ менеджмента: неосознаваемые ресурсы управления и контроля»
- «Толкование телевидений. Технологии использования в психоаналитической практике неосознаваемого программного воздействия телевидения и электронных СМИ»
- «WEB-анализ: теория и методика использования особенностей «сетевого типа психики» в терапевтической и социокультурной психоаналитической практике»
- «Методика использования арсенала художественной культуры в психоаналитической практике» (здесь в основном речь шла о музыке и о тезисе – «Психоанализ без музыкального фона – деньги на ветер!»).
Вкупе с начитанным и записанным в прошлом году обновленным циклом по основам прикладного психоанализа любая их этих методических моделей может быть развернута в разновидность эффективной психоаналитической практики. И для тех, кто присутствовал на занятиях, где все это формулировалось, и для тех, кто работает с приобретенными записями этих вебинаров.

Проработана была с уходящем году и моя давняя задумка – трехчастная модель группового «тренинга персональной психоаналитичности». Записи этого таинства по понятным причинам не являются публичными, но тут важно иное – алгоритмизированный опыт пробуждения живой психоаналитичности как переживания, трансформирующегося при желании в особый тип психической организации. Мы убедились в том, что это возможно. Ну а продолжится ли такая работа в дальнейшем – зависит не от меня. Ведь мертвое уже не оживить; будем ждать новые всходы, по определению живые и чурающиеся мертвечины.

По итогам участия в этих практикумах и тренингах, сертифицированных ISAP (Международным обществом прикладного психоанализа), группа коллег была принята в члены этой организации, образовав Национальное отделение ISAP в России.  На годичный срок (по моей просьбе) я был назначен директором этого отделения. Организационно создан некий импульс, который во второй раз, после эпопеи с Всероссийской ассоциацией прикладного психоанализа в 2003 году, дает шанс российскому сообществу психоаналитиков, занимающихся социокультурной практикой, организационно консолидироваться. Будет кому-то все это интересно и нужно – работа продолжится, если нет – снова заглохнет. На искусственном дыхании я российский прикладной психоанализ держать не собираюсь (хватило мне опыта возни с ВАПП); и без того предостаточно у нас корпоративных фантомов международного, европейского, евразийского, национального, межрегионального и регионального уровней.

Много, как обычно, писал я в этом году текстов… Как выразился обо мне недавно один недоброжелатель – бывший сексолог, а ныне общественный деятель: был омерзительно плодотворен…  Большие задумки – о равнении на Сфинкс, о многоголосии Фрейдов и Фройдов и о трансформации Человека-Волка в Человека-Медведя – пристроил в Москве, Ярославле и Новосибирске. Некоторые тексты – выкладывал в ЖЖ; из них в итоге сформировалась целая книга: «Несвоевременные размышления о Фрейде, Фройде и психоанализе» (в нее вошли и материалы о «Катехизисе психоанализа», с частью из которых я вас тут уже знакомил). Некоторые – не выкладывал, до времени сохранял в тайне, и они образовали вторую книгу: «Психоанализ социальных перверсий: террор, война, коррупция, харассмент, праздность, богоборчество, толерантность». Обе книги выйдут в свет уже в 2020 году. Помимо того в грядущем году планирую закончить и давно лелеемый проект по психоанализу в сказках Андерсена – «Блаженство плачущих», который летом этого года прирос третьим томом, посвященным сказочному запросу на идеальную модель терапии нарциссических расстройств.

С февраля истекающего года совместно с группой коллег я участвую в работе проекта «Психоаналитический летописец», исполняя в нем функции координатора исследовательской работы.
Наибольших усилий от меня потребовали два направления этой работы:
Во-первых, это наша задумка издать к 30-летнему юбилею нынешнего этапа развития российского психоанализа (а этап этот незабвенный В.И.Овчаренко отсчитывал именно с 1989 года) сборник воспоминаний и интервью участников и свидетелей первых шагов этого постперестроечного психоаналитического ренессанса, шагов, чреватых судьбоносными событиями и конфликтами. Вот это и вправду была большая работа: с апреля по декабрь велась обширная переписка, собирались письменные материалы и интервью. С гордостью могу сказать, что уже на сегодняшний день (а проект этот будет обязательно продолжен, если первый том мемуарной серии заинтересует тех, кому интересно – как все это было на самом деле) мемуарный проект «Психоаналитического летописца» по объему и разнообразию собранных материалов превзошел образчик, на который мы изначально равнялись. Я имею в виду работу Блюмы Свердлов (Bluma Swerdloff) по записи интервью с ведущими американскими психоаналитиками («Oral History of Psychoanalysis»), который она проводила с 1965 по 1993 г. Собранные ею аудиофайлы и их распечатки являются основой коллекции по истории психоаналитического движения, хранимой в Библиотеке Конгресса США, были использованы для написания сотен книг по истории психоаналитического движения. В настоящее время собранные нами аудиозаписи, уже превращенные в тексты, обрабатываются и редактируются. Значительная их часть войдет в первый мемуарный сборник юбилейной серии, выход которого в свет по ряду причин передвинут на начало весны.
Второе направление нашей работы – отслеживание и историческое «прояснение» тех событий в российском психоаналитическом движении, которые явным образом выпадают из логики его развития. Начиная с лета этого года объектом внимания «Летописца» стала новообразованная МОО «ЕКПП» (президент – М.Решетников). Надеемся, что результаты этой нашей работы, публиковавшиеся на портале «Летописца», были полезны и самим участникам этих странных событий, получившим возможность увидеть себя со стороны, и всем тем коллегам, кто с недоумением смотрят ныне в сторону данной группы и пытаются понять причины и последствия их беспрецедентного пренебрежения всеми, и без того еще не до конца устоявшимися в России, корпоративными нормами (включая и их этическую составляющую).

Вот такие итоги, если вкратце. Непростой был год, но очень насыщенный событиями и мыслями.

ПО ВЕНСКОМУ РИНГУ ВСЛЕД ЗА ФРЕЙДОМ: НАЧАЛО ПУТИ



Я уже писал здесь недавно, что в ходе последнего посещения Вены все же решился на то, что назвал «прокруткой молитвенного барабана психоанализа»: пройти по следам Фрейда его ежедневный маршрут по венскому Рингу.
О темпе этого символического круговорота я уже писал; сам я ходок опытный и выносливый, но шесть километров Ринга менее чем за час, кака это делал Фрейд, мне пройти было не под силу. Характерно, что такими же стремительными были все, кого Фрейд признавал за «своих» и кого, как к примеру Шандора Ференци, даже анализировал во время этих прогулок-пробежек. Вот как, скажем, описывала свои встречи с «отступником Адлером» Лу Андреас-Саломе: «Мы ожесточенно спорили, идя по улице и под конец почти перейдя на бег, он вежливо бежал рядом со мной: это было очень трогательно».
Символика нашего нынешнего «отставания от Фрейда» прозрачна: мы, сегодняшние его последователи, не в силах перенять его стремительность. Другие пускай сами скажут о своих «психоаналитических тормозах» (или «сопротивлениях», как он бы это назвал), а я скажу о своих: мне просто страшно «догнать Фрейда» и увидеть перед собой то, что он видел постоянно; а именно – целину не освоенного психоанализом пространства, где БСЗ господствует безраздельно. Если же вспомнить фрейдовскую метафору, где он сравнивал проведенную психоанализом культурную работу с осушением залива Зейдер-Зее, можно даже сказать, что одно дело гулять по осушенному им «подводному пространству» и строить на нем наши психоаналитические конструкции, ощущая твердую почву по ногами, а совсем другое дело – «догнать Фрейда», подойти вплотную к сооруженной им дамбе, за которой таится неведомое, и понять, что сооружена она из фантазий, родившихся у Фрейда в часы бессонных ночных бдений, а держится только нашей верой в то, что она существует. А также понять то, что затыкать отверстия и щели в этой дамбе, откуда неумолимо и неостановимо сочится Нечто – это теперь наша, а не его миссия.
Догонять Фрейда нет никакого смысла, поскольку мы мало что в силах у него перенять; даже смысл вершины айсберга его творений, т.е. то, что было прижизненно им опубликовано и нам сегодня доступно, в отличие от десятков тысяч листов сокрытого от нас его архива, в настолько малой степени доступен нашему пониманию и прикладному воплощению, что призыв Лакана «Назад к Фрейду!» представляется хитростью рекламного кролика с «обычной батарейкой», который, выскакивая на дистанцию соревнования из укрытия недалеко от финиша, тщетно пытается опередить кролика с «Энерджайзером». К тому же во фрейдовском психоанализе вообще нет такого финиша, он подобен линии горизонта, достигнув которую, мы видим далеко впереди лишь дым от фрейдовской сигары и снова бросаемся вдогонку. Может в этом как раз и заключается не интимный, а концептуально-корпоративный смысл той самой психоаналитичности, о которой мы тут с вами так много говорим.

Но в Вене все иначе – здесь стремительный бег Фрейда цикличен, формально завершен, повторим; этот круговой цикл можно пройти с самого начала и до конца, даже отставая от лидера этого «психоаналитического движения», но получая при этом такой же набор символических воздействий. Воздействий, породивших у Фрейда, повторявшего этот опыт тысячи раз (в режиме своего рода навязчивого ритуала), своего рода орнамент души, выжженный привычными, но при этом – глубинными и травматичными символическими воздействиями. Пробужденные ими реактивные образования (желания, чувству, деятельные побуждения, мысли), не имеющие возможности реализоваться (ведь после этой прогулки, пообедав, он застывал в молчании за изголовьем Кушетки), накапливали свой потенциал, дожидались своего часа и, приобретя мифологическую оболочку на пространстве рабочего стола, выливались в странные тексты, общение через которые с Фрейдом и являются единственной дорогой к обретению собственной психоаналитичности.

Но довольно слов – пора в путь… Начать его, конечно, следовало с исходной точки, с известного всем сегодня адреса – Бергхассе, 19.
И вот тут меня ожидало первое потрясение и первый инсайт, результатами которого я сегодня и намерен с вами поделиться.
Дело в том, что дома, где жил и работал Зигмунд Фрейд, больше нет. Как нет и музея на втором этаже, где были расположены некогда его рабочий кабинет и библиотека. Этот музей и ранее был несколько условен, ведь из аутентичных экспонатов там были только дверная табличка, сундук, вешалка, а также висящие на ней фрейдовские шляпа и кепка. Но там жил «Дух места» и все паломники знали: именно здесь, в этих небольших светлых комнатках, увешанных фотографиями, находился некогда огромный и темный мир родины психоанализа, наполненный живыми тенями и окаменевшими богами. Мир, запечатленный в серии фотографий, сделанных Мари Бонапарт, и легко представимый каждым, кто вживается в психоанализ. Мир, существующий в нашем воображении, но не в реальности, как отражение отражений, уже не имеющее первичного оригинала. Но имеющее место своего первичного появления.
И вот теперь это место в плановом порядке пошло на капремонт, а музей, ожидая своего возвращения, развернул пока что временную экспозицию (чего? таблички, сундука, шляпы и кепки?) по соседству – в доме номер 13. Зато рядом со стройкой активизировалось кафе «Фрейд», где паломники могут зажевать разочарование традиционным венским шницелем.
Постояв перед этой стройкой я вдруг понял, что меня так раздражало нынче в Вене и почему мой последний визит сюда и вправду будет последним. Этот город отработал свой имперский ресурс, воплощенный в камне не так уж и давно – во второй половине XIX века, когда был придуман и населен каменными символами венский Ринг. Он сегодня весь в строительных лесах, а доминантными городского ландшафта – куда ни посмотри – являются ныне башенные краны.
Помните мы недавно обсуждали с вами феномен «венской чумы», ставшей предметом для размышлений Мераба Мамардашвили в его последней публичной лекции? Той самой «венской чумы», одним из самых характерных симптомов которой и стал психоанализ.
Носителями этой чумы были, конечно же люди, как-то внезапно появившиеся и проявившие свои таланты именно тут и именно тогда – сразу же после окончания строительства Ринга.
Вот как это описывает Лидия Флем в своей прекрасной книге «Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов»: «Хотел того Фрейд или нет, но он был одним из этих венцев. Он жил в Вене, и его творчество питало этот город – город подозрений, разлада, бесчисленных вопросов и маргинальных личностей. Его книга об истерических больных увидела свет в тот самый год, когда Густав Малер стал директором венского Оперного театра и создал свою Вторую симфонию. В самом начале двадцатого века Фрейд написал «Толкование сновидений» и «Три очерка по теории сексуальности». В это же самое время Климт порвал с Академией и основал собственное направление («новое венское искусство»), Отто Вейнингер выпустил книгу «Пол и характер», а Гуго Гофмансталь в соавторстве с Рихардом Штраусом работал над «Электрой». Умерли Антон Брукнер и Иоганнес Брамс. Герцль формулировал принципы своего Еврейского государства. Еще один журналист, Карл Краус, основал знаменитую сатирическую газету «Факел»... «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейда появилось одновременно с оперой Штрауса и Гофмансталя «Кавалер роз». В 1912 году году Фрейд опубликовал «Тотем и табу», а Шенберг написал своего «Лунного Пьеро»…».
А вот возбудителем этой «болезни» была запечатленная в камне символика мировой культуры – от афинского Акрополя, воссозданного в здании Парламента, до музыки, воплощенной в гармонических рядах здания венской Оперы. Все это, густо замешанное на великой истории, представленной на Ринге памятниками властителям, полководцам и творцам, неявно, но мощно побуждало к активности, к стремлению вырваться из замкнутого круга, стать не объектом культурного воздействия, а творцом, породить нечто новое, невиданное и небывалое. Возвыситься до уровня этих каменных громад, трансформировать транслируемую ими энергетику традиционного отцовского мифа в нечто компенсаторно-протестное, революционное, одновременно и разрушительное и созидательное.
Венский Ринг был одновременно и удавкой традиционной культуры, порождавшей своим давлением естественное сопротивление (как тут не вспомнить Сфинкс, имя которой, как и сфинктер, производно от греческого «сжимать, давить, душить»), и своего рода «культурный синхрофазотрон», в кружении по которому люди, причастные символике,  «разгонялись» и обретали силу, становились богоравными творцами.
Вена была таким центром силы, поначалу, как мы увидим – силы реальной, военно-политической, лишь украшенной венками культурных и научных достижений. А затем, когда военно-политическая мощь империи канула в Лету, это сила инерционно порождала величайшие творческие достижения. Порождала, пока не иссякла, не состарилась и не обветшала. Венского Акрополя уже нет – только копье Афины Паллады торчит из-за строительных вагончиков. Закрыта и Ратуша, за неоготическим фламандским фасадом которой открывались некогда барочные итальянские дворики. Заканчивается расселение соседнего с Ратушей здания Университета, построенное в 1884 году, где все обветшало, а центральная капелла, где вокруг статуи Alma Mater Rudolphina расположены бюсты великих профессоров (и Зигмунда Фрейда тоже), уже ограждена строительной лентой. Да и сама Альма Матер как-то почернела и съежилась, изнемогла от непрерывного рождения гением и явно просится на покой.
Вена отправилась на капремонт… После которого старые боги утихнут, бациллы «венской чумы» будут надежно продизенфицированы, а тени великих безумцев – от Герцля до Гитлера и от Троцкого до Фрейда, «разгонявшихся» некогда на венском Ринге, причем одновременно и рядом (тот же Герцль, основоположник сионизма, жил на той же Бергхассе, в трех домах от Фрейда), перестанут тревожить местных жителей и китайских туристов.
Может оно и к лучшему – довольно нам потрясений! Они там столько уже наворотили, эти носители «венской чумы», что нам впору, облачившись в защитные халаты и маски, разобраться с этим симтоматическим Монбланом идей и образов. А не «пороть горячку», транслируя новые волны «венского бреда».
Но напоследок мне все же захотелось испытать этот «синхрофазортрон» на себе; эксперимент показал, что сила разгона у него практически на нуле: фрейдовской скорости достись не удалось при всем желании и при всех усилиях.
Но зато в замедленном режиме «проживания» символики, которой все еще «заряжен» венский Ринг, удалось кое-что понять: и о Вене, и о Фрейда, и о психоанализе, и о себе.
Некоторыми из этих инсайтов я собираюсь поделиться с вами в продолжнии этой серии очерков о «венком молитвенном барабане».





FREUD AT WORK



Перелистывал сегодня предельно информативное и поучительное исследование «Freud at work», где через анализ динамики фрейдовской работы с учениками и пациентами показывается его путь к открытию и обоснованию базовых психоаналитических концептов. Предметом анализа автора стали в том числе и записные книжки Фрейда, где он фиксировал периодичность сессий, проводимых с тем или иным анализандом.
И вот что подумалось: работал он не менее 10 часов в день (практикуя, как мы видим на иллюстрации, и сдвоенные сессии): начинал в 8 утра и заканчивал в 8 вечера, с двухчасовым перерывом на прогулку по Рингу и обед. Потом он ужинал, часок играл со свояченицей Минной в карты, а затем шел работать – вести клинические записи (их накопилось порядка 70 000 листов, но они все еще засекречены), писать статьи и книги, вести свою огромную переписку (в среднем – не менее шести писем за ночь). Причем по вторникам и средам он шел работать уже далеко за полночь, возвращаясь в свой кабинет с заседаний масонской ложи Бней-Брит и своего «психоаналитического ферейна».
Все, что Фрейд создал – придумал и записал – делалось именно ночью, в состоянии намеренно культивируемой им бессонницы; поначалу – с поддержкой кокаина, затем – в режиме уже привычного измененного (трансового) состояния психики. Состояния, в котором и только в котором нуминозное соприкосновение с БСЗ-ым было возможным. Для подтверждения этого контакта с «подлинно реальным психическим» поначалу ему нужна была обратная связь, т.е. сновидения как послания от БСЗ-го, которые он усердно расшифровывал. Но поняв, что это всего лишь материал его собственного самоанализа (тут Фрейд и Юнг кардинально разошлись в трактовке природы и смысла сновидений), он нашел Via Regia к понимаю посланий БСЗ-го в образных инсайтах (псевдогаллюцинациях), переживаемых в состоянии бессонницы, из которых, по его признанию в письме к Лу Андреас-Саломе, он и строил свою метапсихологию (письмо от 02.04.1919).
Кстати, подобного рода «сновидческая депривация» в качестве побочного эффекта помогала ему и в дневной работе, поскольку знаменитая «техника рассеянного внимания» по сути является поверхностной дремой, в которой сознание уже не препятствует мобилизации психоаналитичности на восприятия неявных сигналов, продуцируемых анализандом и возвращаемых ему аналитиком.
К чему это я клоню? К тому, что о Фрейде мы можем узнать, перетолковав его сновидения. О психоанализе же – истолковав его галлюцинаторные мыслеобразы в контексте символического фона его ночных бдений (и прежде всего – античной и древнеегипетской мифологии, наложенной на иудаистскую мистику вербального соприкосновения с Б-гом и «Фауста» Гёте как универсального образно-эмоционального «бэкграунда» фрейдовских интуиций).
Другого варианта постижения психоанализа просто нет; а игнорируя этот путь мы каждый раз с недоумением будем наталкиваться в его «дневных» обращениях к коллегам на тезисы о примате «интересов психоанализа» над задачами терапии и «интересами пациента»… И будем стараться не замечать его высказываний типа «Я говорил вам, что психоанализ начал как терапия, но я хотел бы вам его рекомендовать не в качестве терапии, и из-за содержащейся в нем истины…».

ЕЩЕ НЕМНОГО О БОЖЕСТВЕННОСТИ БСЗ И ТЕОЛОГИЧЕСКОМ ПУТИ В ПСИХОАНАЛИЗ



Вчера, вспоминая Невилла Симингтона и рассуждая о «теологическом пути» в психоанализ, я внезапно ощутил своего рода «методологическую уязвимость» своей позиции по отношению к смыслу и миссии психоанализа.

Да, я воспроизвожу фрейдовское их понимание, которое (по крайней мере по его собственным настоятельным и неоднократным утверждениям) являлось единственно возможным. Но сегодня, когда Зигмунд Фрейд давно мертв и не может защитить свое детище, когда реализовалось все самое жуткое из того, что он предвидел – психоаналитическая практика съежилась до границ психотерапии, а психоаналитическое знание засушено между страниц учебников по истории психологии и психиатрии, когда даже Учителя, обучающие новых адептов «психоанализу», мало что понимают в фрейдовском психоанализе (и практически ничего – в его катехизисе и его метаучении), когда уже массовым становится принятие не просто ложного, а бредового утверждения, что психоанализом занимается любой терапевт, «практикующий на основе принципов трансфера и сопротивления», и т.д., говорить о смысле и миссии фрейдовского психоанализа становится почти неприличным.
Не может же вся «психоаналитическая армия» шагать не в ногу и не в том направлении… Да, после трагедии 1926 года Фрейд порою называл себя «генералом без армии» и сетовал на то, что МПА его явным образом переживет, а вот психоанализ – вряд ли. Но это был всего лишь больной старик, одержимый порожденными бессонницей фантазмами. И гораздо важнее, говорили уже тогда, а ныне говорят хором и повсеместно, лечить людей, углублять и расширять терапевтический потенциал психоанализа, чем вдумываться в нюансы фрейдовского теологического и социокультурного реформаторства. И уж тем более – пытаться реализовывать прикладные его аспекты, т.е. его программу «социальной терапии» как эффективной идеологии.

И вот, привычно попечалившись по этому поводу и не ожидая заинтересованного внимания основной массы коллег (радуясь при этом откликам тех немногих, кто еще помнит смысл психоанализа и развивает его), я уже решил было вернуться к «молитвенному барабану» венского Ринга, как вдруг…
Сегодня утром, гуляя с собакой, я прослушивал запись беседы Дмитрия Быкова с дьяконом Андреем Кураевым, которого считаю одним из авторитетнейших знатоков православного христианства и религиозной культуры как таковой. И в этом разговоре речь зашла о православной теодицее, т.е. о проблеме «оправдания зла», существующего в мире, созданном и управляемом милосердным и любящим Божеством. Рассуждения Кураева на эту тему как раз и дали мне ту точку опоры, которой мне так не хватало в обосновании и прояснении фрейдовского понимания БСЗ-го.
Отвечая на вопрос о том, совместима ли вера в тотальное божественное милосердие и существование массовой детской онкологии, он ответил, что есть вопросы, на которые верующий не должен получать ответы, если он не хочет стать подонком. Как можно оправдать страдания и смерть детей? А не оправдав их, вроде бы нельзя принять догмата об абсолютном божественном милосердии. Так что не надо оправдывать Бога, говорит Андрей Кураев. Нужно просто верить и принимать страдания по примеру того же Иова. А осмысление страдания и смерти, говорит дьякон, может быть получено только с более высокого уровня… Т.е. с позиции понимания природы и смысла того НЕЧТО, что лежит по ту сторону Бога и определяет собой и своей природой, кроме все прочего, всю религиозность как таковую.

Вот тут мы и получаем ту точку опоры, которая позволяет упереться и не позволить сбросить с корабля постоянно модернизируемого психоанализа фрейдовское понимание БСЗ как трансцендентного абсолюта и все, что вытекает из этого понимания и в концепции природы психического и в прикладных практиках работы с ним.
Критика Фрейдом традиционных форм религиозности и одновременный призыв трансформировать психоанализ в церковное сообщество «светских священников» (его книги «Проблема любительского (в точном переводе – «мирского») психоанализа» и «Будущее одной иллюзии» вышли в свет, соответственно, в 1926 и 1927 годах) означали именно это: Бог умер в душах людей, но БОГ(БСЗ) жив и властен как никогда.
Общаться с НИМ без традиционной религиозной оболочки можно только в зоне страдания и смерти. Ведь его слуги – Эрос и Танатос – говорят нам практически одно и то же: расплодись и сдохни…
Значит нужна новая оболочка, новое вероучение, ритуалы нового культа и новые жрецы – посредники между людьми и их реальным БОГОМ.
Это и есть психоанализ.
И потому «теологическая дорога» в него, по которой к нам некогда пришел Невил Симингтон, наиболее органична для подготовки к принятию этого Знания и этой Миссии.
Что, несомненно, стоит учесть при организации дидактической составляющей психоаналитического тренинга.

В ПАМЯТЬ О НЕВИЛЛЕ СИМИНГТОНЕ (1937-2019)



Неоднократные напоминания коллег о печальном событии – кончине Невилла Симингтона – навели меня на важные, как полагаю, размышления об особенности его пути в психоанализ. Пути через семейную религиозную традицию, через теологическое образование, через опыт священничества, через выход из религии в психоанализ в режиме внутреннего конфликта. Пути, который мне представляется идеальным (в особенности по сравнению с медицинским или же психологическим «бэкграундом»). Пути, который обосновал в своих работах и в переписке с Фрейдом первый психоаналитик, имевший опыт священничества – Оскар Пфистер. Пути, по которому прошло немало известных деятелей европейского психоанализа и аналитической психологии (включая нынешнего президента ECPP Эдриана Роудса). Пути, который настолько чужд нашему постсоветскому менталитету, что некоторые российские психоаналитические психотерапевты позволяют себе крайне уничижительные комментарии по поводу прошлого или настоящего церковного опыта своих зарубежных коллег.

А ведь анализ такого опыта, не нагруженный предубеждениями и предрассудками, показывает, что таким вот «теологическим путем» можно выйти на понимание Бессознательного (БСЗ) гораздо легче, минуя все те сопротивления и компромиссы, которые явно или неявно порождают врачебная, психологическая или даже философская «дорога в психоанализ».

Ведь БСЗ – это не вытесненное… Помните – какое жалкое место занимает пунктирчик этого вытесненного на изображении, которым Фрейд рискнул проиллюстрировать свое понимание глубинной психодинамики. Чуть не написал «нашей глубинной...» и был бы не прав: нет и быть не может никакого «нашего БСЗ-го»; это мы у НЕГО есть, а не ОНО у нас. Священнику – как прошлому, так и действующему – такая ошибка и в голову бы не пришла…

Главное же на упомянутой фрейдовской картинке – огромная дыра, расположенная «внизу» изображенного на ней «мешка» БСЗ-го. Дыра, где мы открыты позывам и влечениям НЕЧТО (или ОНО), изобразить которое невозможно в силу ЕГО внечеловечности.
Это и есть реальный БОГ, воплощение реальности как таковой, творящий нас и тотально нас контролирующий, порождающий нас телесно и социально, мучающий нас, когда мы, одержимые грехом Я-центрированной гордыни, уклоняемся от исполнения его воли, и в итоге убивающий нас, когда мы ему больше не нужны (или когда мы чрезмерно, по его неизвестным нам меркам, плодимся и размножаемся).

Научный подход к ЕГО природе более или менее вписывается в концепт глобального биоэволюционного регулятора, описание которого из классиков психоанализа наиболее точно сформулировал Шандор Ференци в «Талассе». Природу воздействия (как правило – деструктивного) этого регулятора на системное единство человеческой психики и человеческой телесности научно пытаются сегодня описать множество исследователей – от эволюционных биологов и нейроученых до антропологов и культурологов. Пока что – без достоверных результатов. Да и могут ли быть тут какие-то результаты? – можем мы спросить, памятуя о обесценивающей парадоксальности словосочетания «знание о БСЗ-ом».

А вот для священнослужителей (бывших или действующих), имеющих за плечами теологическое образование и опыт организации культовых таинств «непосредственного общения с Божеством» тут нет никакой проблемы. Кроме одной – самой главной. А именно – догадки о том, что тот Бог, ритуалы служения которому они организуют, есть лишь суррогатная замена трансцендентного (не данного нам в непосредственном опыте, но незримо в нем присутствующего) глобального биорегулятора. Это лишь проективная обманка, на которой мы как на замещающем объекте отыгрываем свои «тварные» аффекты и желания, т.е. свою слабость и зависимость от воли БСЗ-го. Поняв, что религиозный опыт имеет дело со вторичными феноменами (хотя и наиважнейшими, архетипическими из них), такие священнослужители легко и непринужденно трансформируются в психоаналитиков, причем психоаналитиков во фрейдовском понимании – «светских священников», призванных помогать тем, кто также вышел из психологически комфортной зоны религиозного опыта, организованного в режиме инфантильной регрессии, и соприкоснулся с БСЗ «по взрослому», т.е. в режиме богоборческого индивидуального конфликта.

Великие люди велики и в смерти. И потому, вспоминая в эти дни о Невилле Симингтоне – в прямом смысле великом психоаналитике, мы и горюем и радуемся от того, что имеем его жизнь как образец завершенного и идеального становления психоаналитичности.
И с благодарностью будем помнить о ней всегда, когда станем размышлять и о природе БСЗ-го, и о том, как готовить кандидатов для этой «невозможной профессии» - быть посредниками между людьми и их реальным БОГОМ.

НОВАЯ МЕТАФОРА ПСИХОАНАЛИЗА: ВЕНСКИЙ ДИЗАЙН



Пока где-то в глубинах души притираются друг к другу и ищут для себя слова те впечатления, которые были получены мною на протяжении многокилометровой погони за Фрейдом по венскому Рингу (этот пробег породил у меня сравнение с прокруткой молитвенного буддийского барабана), я расскажу о другом – более ярком, хотя и более поверхностном – переживании, которым одарила меня на днях «фрейдовская Вена».
Как известно, по дороге от Университетского Ринга к фрейдовском дому на Бергхассе (а он поворачивал домой именно здесь, от своего любимого кафе «Landtmann») нужно пройти через небольшой парк, расположенный перед Вотивкирхе – Церковью Обета, построенной в знак благодарности за спасение императора Франца Иосифа от покушения (нечто обратное нашему питерскому Спасу-на-крови).
Фрейд так часто пробегал по нему, что в итоге этот парк так и назвали – парк Зигмунда Фрейда. И его посещение само по себе является значимым опытом в рамках паломничества по «фрейдовской Вене». Ранним и уже морозным позапрошлым утром я отправился в этот парк (а куда еще – дом на Бергхассе 19 подвергнут сегодня радикальному капремонту и больно даже думать о том, что даже та иллюзия фрейдовского присутствия, которая в нем с таким трудом поддерживалась,  в нем будет выскоблена уже безвозвратно).
Неожиданностей я тут не ожидал – вот каменный цветок, «показывающий фигу» во все стороны, вот странная конструкция, напоминающая тележный тормоз, вот обелиск психоанализу (я в плохом настроении называю его порою «могилой психоанализа») с таинственной надписью «Die Stimme des Intellekts ist leise». Все вроде на месте...
И вдруг, там где раньше стояли скамейки, сидели старички и резвились дети, я увидел вот ЭТО...
Увидел и понял, что венцы все же думают о психоанализе, чувствуют, что он здесь, что он жив, но он уже другой.
Сегодня – вот такой. В виде руки, поддерживающей стеклянную лодку, которая делает вид, что может плавать и сама.
Помните фрейдовскую метафору: его качает на волнах, но он не утонет. Когда-то это было им сказано о психоанализе; сегодня мы говорим это обо всём, что опирается на психоанализ в поисках защиты, обо всём, что им «приручено». В том числе – и о самих себе, свою хрупкость прячущих в надежной ладони психоанализа.

P.S. Но это все впечатления и переживания.  Мысль же по этому поводу родилась вот такая: стеклянная лодка может плыть, только постоянно двигаясь. Если она остановится, он не обязательно утонет, но непременно исчезнет.
Может именно для этого Фрейд вложил в психоанализ свою стремительность, о которой мы недавно говорили?