Category: психология

В ПАМЯТЬ О НЕВИЛЛЕ СИМИНГТОНЕ (1937-2019)



Неоднократные напоминания коллег о печальном событии – кончине Невилла Симингтона – навели меня на важные, как полагаю, размышления об особенности его пути в психоанализ. Пути через семейную религиозную традицию, через теологическое образование, через опыт священничества, через выход из религии в психоанализ в режиме внутреннего конфликта. Пути, который мне представляется идеальным (в особенности по сравнению с медицинским или же психологическим «бэкграундом»). Пути, который обосновал в своих работах и в переписке с Фрейдом первый психоаналитик, имевший опыт священничества – Оскар Пфистер. Пути, по которому прошло немало известных деятелей европейского психоанализа и аналитической психологии (включая нынешнего президента ECPP Эдриана Роудса). Пути, который настолько чужд нашему постсоветскому менталитету, что некоторые российские психоаналитические психотерапевты позволяют себе крайне уничижительные комментарии по поводу прошлого или настоящего церковного опыта своих зарубежных коллег.

А ведь анализ такого опыта, не нагруженный предубеждениями и предрассудками, показывает, что таким вот «теологическим путем» можно выйти на понимание Бессознательного (БСЗ) гораздо легче, минуя все те сопротивления и компромиссы, которые явно или неявно порождают врачебная, психологическая или даже философская «дорога в психоанализ».

Ведь БСЗ – это не вытесненное… Помните – какое жалкое место занимает пунктирчик этого вытесненного на изображении, которым Фрейд рискнул проиллюстрировать свое понимание глубинной психодинамики. Чуть не написал «нашей глубинной...» и был бы не прав: нет и быть не может никакого «нашего БСЗ-го»; это мы у НЕГО есть, а не ОНО у нас. Священнику – как прошлому, так и действующему – такая ошибка и в голову бы не пришла…

Главное же на упомянутой фрейдовской картинке – огромная дыра, расположенная «внизу» изображенного на ней «мешка» БСЗ-го. Дыра, где мы открыты позывам и влечениям НЕЧТО (или ОНО), изобразить которое невозможно в силу ЕГО внечеловечности.
Это и есть реальный БОГ, воплощение реальности как таковой, творящий нас и тотально нас контролирующий, порождающий нас телесно и социально, мучающий нас, когда мы, одержимые грехом Я-центрированной гордыни, уклоняемся от исполнения его воли, и в итоге убивающий нас, когда мы ему больше не нужны (или когда мы чрезмерно, по его неизвестным нам меркам, плодимся и размножаемся).

Научный подход к ЕГО природе более или менее вписывается в концепт глобального биоэволюционного регулятора, описание которого из классиков психоанализа наиболее точно сформулировал Шандор Ференци в «Талассе». Природу воздействия (как правило – деструктивного) этого регулятора на системное единство человеческой психики и человеческой телесности научно пытаются сегодня описать множество исследователей – от эволюционных биологов и нейроученых до антропологов и культурологов. Пока что – без достоверных результатов. Да и могут ли быть тут какие-то результаты? – можем мы спросить, памятуя о обесценивающей парадоксальности словосочетания «знание о БСЗ-ом».

А вот для священнослужителей (бывших или действующих), имеющих за плечами теологическое образование и опыт организации культовых таинств «непосредственного общения с Божеством» тут нет никакой проблемы. Кроме одной – самой главной. А именно – догадки о том, что тот Бог, ритуалы служения которому они организуют, есть лишь суррогатная замена трансцендентного (не данного нам в непосредственном опыте, но незримо в нем присутствующего) глобального биорегулятора. Это лишь проективная обманка, на которой мы как на замещающем объекте отыгрываем свои «тварные» аффекты и желания, т.е. свою слабость и зависимость от воли БСЗ-го. Поняв, что религиозный опыт имеет дело со вторичными феноменами (хотя и наиважнейшими, архетипическими из них), такие священнослужители легко и непринужденно трансформируются в психоаналитиков, причем психоаналитиков во фрейдовском понимании – «светских священников», призванных помогать тем, кто также вышел из психологически комфортной зоны религиозного опыта, организованного в режиме инфантильной регрессии, и соприкоснулся с БСЗ «по взрослому», т.е. в режиме богоборческого индивидуального конфликта.

Великие люди велики и в смерти. И потому, вспоминая в эти дни о Невилле Симингтоне – в прямом смысле великом психоаналитике, мы и горюем и радуемся от того, что имеем его жизнь как образец завершенного и идеального становления психоаналитичности.
И с благодарностью будем помнить о ней всегда, когда станем размышлять и о природе БСЗ-го, и о том, как готовить кандидатов для этой «невозможной профессии» - быть посредниками между людьми и их реальным БОГОМ.

НОВАЯ МЕТАФОРА ПСИХОАНАЛИЗА: ВЕНСКИЙ ДИЗАЙН



Пока где-то в глубинах души притираются друг к другу и ищут для себя слова те впечатления, которые были получены мною на протяжении многокилометровой погони за Фрейдом по венскому Рингу (этот пробег породил у меня сравнение с прокруткой молитвенного буддийского барабана), я расскажу о другом – более ярком, хотя и более поверхностном – переживании, которым одарила меня на днях «фрейдовская Вена».
Как известно, по дороге от Университетского Ринга к фрейдовском дому на Бергхассе (а он поворачивал домой именно здесь, от своего любимого кафе «Landtmann») нужно пройти через небольшой парк, расположенный перед Вотивкирхе – Церковью Обета, построенной в знак благодарности за спасение императора Франца Иосифа от покушения (нечто обратное нашему питерскому Спасу-на-крови).
Фрейд так часто пробегал по нему, что в итоге этот парк так и назвали – парк Зигмунда Фрейда. И его посещение само по себе является значимым опытом в рамках паломничества по «фрейдовской Вене». Ранним и уже морозным позапрошлым утром я отправился в этот парк (а куда еще – дом на Бергхассе 19 подвергнут сегодня радикальному капремонту и больно даже думать о том, что даже та иллюзия фрейдовского присутствия, которая в нем с таким трудом поддерживалась,  в нем будет выскоблена уже безвозвратно).
Неожиданностей я тут не ожидал – вот каменный цветок, «показывающий фигу» во все стороны, вот странная конструкция, напоминающая тележный тормоз, вот обелиск психоанализу (я в плохом настроении называю его порою «могилой психоанализа») с таинственной надписью «Die Stimme des Intellekts ist leise». Все вроде на месте...
И вдруг, там где раньше стояли скамейки, сидели старички и резвились дети, я увидел вот ЭТО...
Увидел и понял, что венцы все же думают о психоанализе, чувствуют, что он здесь, что он жив, но он уже другой.
Сегодня – вот такой. В виде руки, поддерживающей стеклянную лодку, которая делает вид, что может плавать и сама.
Помните фрейдовскую метафору: его качает на волнах, но он не утонет. Когда-то это было им сказано о психоанализе; сегодня мы говорим это обо всём, что опирается на психоанализ в поисках защиты, обо всём, что им «приручено». В том числе – и о самих себе, свою хрупкость прячущих в надежной ладони психоанализа.

P.S. Но это все впечатления и переживания.  Мысль же по этому поводу родилась вот такая: стеклянная лодка может плыть, только постоянно двигаясь. Если она остановится, он не обязательно утонет, но непременно исчезнет.
Может именно для этого Фрейд вложил в психоанализ свою стремительность, о которой мы недавно говорили?





МЕРАБ МАМАРДАШВИЛИ ОБ АВСТРИЙСКОЙ ЧУМЕ ПСИХОАНАЛИЗА



Сегодня в самолете, летящем из Вены, я вспомнил один уже казалось бы прочно забытый текст, в свое время поразивший меня своими метафорами. Вспомнил, перестал стенать о пустоте венской колыбели психоанализа и решил поделиться с вами этим воспоминанием.

В октябре 1990 года, за месяц до своей смерти, в московском Пушкинском Музее Мераб Мамардашвили прочитал лекцию «Вена на заре XX века», лекцию, чудом сохранившуюся в случайной записи, которая обрывается на полуслове, но которая поныне многое проясняет нам в и без того темных, но еще и активно ныне затемняемых (чаще по невежеству, чем по умыслу) первоистоках и первосмыслах психоанализа.
В Вене, говорил тогда великий философ своим последним слушателям, «европейский Запад имел дело с собственным Востоком», оплодотворившись им, обрятя благодаря ему органическую телесность и породив в итоге из себя целый сонм продуктивных идей, включая психоаналитические.
Я нашел в своем архиве эту лекцию; давайте вслушаемся в слова безвременно ушедшего от нас мудреца. Мне они помогли понять и принять то, что с беспокойством переживалось при каждой поездке в Вену: тут был рожден психоанализ, тут он достиг своего апогея, своего триумфа и своей славы; но больше тут его нет…

Вот они, эти его слова:
«Австрийцы имели разум заметить и наблюдать те трещины и разрывы, которые проходят по сложному и динамическому отношению между двумя частями человеческого существа: той частью, которая живет в мире свободы и по законам свободы, и той частью, которая живет в природном мире по законам природы, по законам природных стихий, по органическим законам… Эта естественная жизнь, как бы органическая, в данном случае изуродованная попыткой быть свободной жизнью, — это и есть метафора Востока…
Достаточно упомянуть Фрейда. Чем занимается Фрейд? Основная проблема психоанализа – это отношение между органическим и культурным, или свободным… Фрейд описывает драматическую историю плоти, стонущей под невыносимым бременем свободы, и того, как она может ломаться под этим бременем… И в этом был чудовищно новаторский опыт психоанализа; как выражается Фрейд, [это была] австрийская чума (которую он занес потом в США)…
В России то же самое случилось в XX веке, и поэтому я могу утверждать, что сегодня мы находимся и живем в той точке, которую можно обозначить 1895—1913 годами, то есть временем на сломе веков…
Австрийская культура — это осознание сомнительности цивилизаторской роли закона как чего-то окультуривающего, цивилизующего, преобразующего стихии, или человеческую органику, или человеческое естество. Вы прекрасно знаете, что если под Востоком понимать некое мощное и естественно сильное бытие, естественно, полнокровно продолжающее жизнь так же, как циклически живут природные, или биологические, организмы, то есть это некоторая отработанность, естественная налаженность быта, воспроизводство смертей и рождений, какое-то мощное естественное дыхание, — скажем, явно русская культура обладала такими (...)».

Это все – последнее многоточие зафиксировало конец записи и конец жизни мыслителя.
Но не конец его мыли о том, что эта перманентно порождающая «чуму психоанализа» пограничная ситуация соприкосновения европейских Запада и Востока, контроля и органичности, эта зона «невыносимого бремени свободы» - уже не в Австрии. Она здесь, она в нас и вокруг нас с вами: более манифестно – на Украине, более латентно – в России.
Так что фрейдовская Вена 1895-1913 годов, Вена бурного расцвета психоанализа, не умерла.
Она просто переместилась… Психоанализ не умер, он покинул свою колыбель и начал прирастать культурным пространством нового «европейского Востока».

МОЖЕТ В ЭТОМ И ЕСТЬ СМЫСЛ ПСИХОАНАЛИЗА…

Сегодняшняя утренняя бессонница, помимо прочих своих даров, предложила еще один вариант прояснения парадоксальной ситуации: чем больше бранят и отрицают фрейдовский психоанализ, чем больше его искажают и модернизируют, а то и игнорируют, тем прочнее его позиции в зоне «крайних смыслов» человеческого существования.
В зоне, где принять жестокую правду, угаданную Фрейдом, невозможно (даже психоаналитики трактуют природу Бессознательного исключительно в духе оппонентов Фрейда – либо Гербарта, либо – Гартманна), а отрицать ее – бессмысленно, как любую очевидность.


Ведь суть психоанализа проста, но это простота уже запредельной дозы «очухана».

Фрейд «всего лишь» предложил прекратить обманывать себя и признать, что осознающее себя и мыслящее Я не является самоочевидным первоначалом. Это всего лишь вторичная оболочка, экран для проекций подлинной реальности. Признание которой самоочевидным первоначалом нашей жизни, психики и нашего поведения срывает я-центрированные иллюзии и демонстрирует нам нашу подлинную природу, нашу унизительную тварность, нашу неминуемую смертность, нашу тотальную несвободу.


Вне религии вжиться в такую правду о себе и принять ее в полном объеме невозможно.

Коперника мы нехотя впустили в мир своих иллюзий и перестроили их под его разоблачения, вывалившись из центра Мироздания на его периферию. Дарвина мы пока еще перевариваем с жуткой изжогой, не желая принимать уготованное нам эволюцией место мутантного выродка. Но вот Фрейд – это уже явный перебор; так радикально свалиться с пьедестала иллюзий мы не готовы.


И потому психоанализ обречен на упрочение постоянного интереса к нему. Его невозможно принять и забыть, заморить в пыли библиотечных хранилищ (признайтесь – многие ли из вас читали труды Коперника?), его нельзя потихоньку с отвращением переваривать, как дарвинизм. Ему можно только сопротивляться, плеваться на него издали, глядя на него искоса, робко голову наклоня, как на Медузу Горгону. И демонстрируя это сопротивление классическим оборачиванием, выпячиванием "базовой иллюзорной триады" фантомов креативности, свободы и бессмертия.

Но может быть в стимулировании этих гордых кривляний с ужасом скользящей в смерть твари и есть смысл существования психоанализа?

ИЗ ОТКРОВЕНИЙ ЭМИЛЯ ЧОРАНА




В ходе прошлогоднего тренинга персональной психоаналитичности мы с группой пробовали освоить фрейдовскую методику вхождения в особого рода измененное состояние психики – спонтанный онейроидный бред, достигаемый практиками длительной бессонницы.
Именно в этом состоянии Фрейд соприкасался с БСЗ-ым, писал книги и письма, толковал символы. Не знаю, как другие участники этого тренинга поступили с этой «королевской дорогой в психоаналитичность», а я пристрастился к бессонным бдениям, когда кровать превращается в Кушетку. А голоса мудрецов встряхивают тебя, как калейдоскоп, меняя общий гармонический контур и создавая узоры новых и порою парадоксальных истин.

И вот сегодня ночью, открыв на случайной странице томик Эмиля Чорана (его «Признания и проклятия», глава «Это пагубное ясновидение»), знаменитого, кстати, своей поэтикой бессонницы, я сразу натолкнулся на мысль, которая удивительным образом вправила своего рода ментальный (и одновременно – нравственный) вывих, меня в последнее время беспокоивший.
Вот она, эта мысль:
«Когда разговариваешь с кем-либо, то насколько бы ни были велики его заслуги, никогда нельзя забывать, что в глубине души он ничем не отличается от обычных смертных. Из предосторожности следует обращаться с ним бережно, ибо, как и любой другой, он не перенесет откровенности – непосредственной причины почти всех ссор и злобы».

Не буду пояснять свою реакцию, просто дарю вам этот «камешек на ладони»… Вдруг он и для вас станет драгоценным.
Скажу только, что откровенность – это не честность и не правдивость. Более того, откровенность – это даже не благо. Откровенность перед собой, откровенность перед другим – это страдательная основа психоанализа, вскрывающего глубинные нагноения и приносящего в итоге облегчение. Это как в хирургии – боль как залог реального изменения. Но облегчение будет лишь в итоге. Если будет вообще... А поначалу и в процессе откровенность только ранит. И с ним (т.е. с нею, тут явная описка, которую исправлять не стану) и вправду следует быть поосторожнее.

Все так… Но как отучиться быть откровенным «всуе»? И не махать этим скальпелем налево и направо в убеждении, что «так будет лучше». И не тыкать людям, живущим в мире под себя искривленных зеркал, просто Зеркало…

НОЖ ЛИХТЕНБЕРГА, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ



Любой психоанализ – всегда и везде – начинался, начинается и будет начинать свое существование как секта…

Это не хорошо и не плохо, это – единственно возможная форма его (а точнее – нашего) возникновения, своего рода – зачатия, и первичного развития, вынашивания, подготовки к появлению на свет в качестве концепции, культурного тренда, профессии и организованной социальной группы.
Постоянная привязка «реального» опыта к опыту снов и фантазий; принятие и переживание потаенной власти над нами чего-то таинственного и принципиально неосознаваемого; постоянное символическое истолкование воли всемогущего Бессознательного, творящего нас по своему образу и подобию и тотально нас контролирующего; чудесные исцеления и трансформации, сопровождающие мистерии такого истолкования; короче – все то, что было названо Фрейдом психоанализом как «длящимся колдовством», востребует для своего удержания и воспроизведения значительного ресурса веры. И коллективного культа, поддерживающего эту веру и превращающего ее (со)переживание в живой и продуктивный миф.
И потому на этой, изначально – «дикой» (по жесткой метафоре самого Фрейда), стадии зарождения и первичного формирования психоанализа он с неизбежностью воспроизводит модель сектантства как неформальной и живой формы организации религиозного опыта.
Это неизбежно даже там, где идет активная работа представителей авторитетных психоаналитических сообществ, где обучающие аналитики из уже оформившихся профессионально психоаналитических групп начинают дидактическое обучение, где распространяется классическая и современная психоаналитическая литература.
Все это неизбежно переваривается в горниле первичного психоаналитического сектантства и чудесным образом трансформируется. Приезжие аналитики приобретают статус миссионеров, генерирующих веру рассказами о чудесах, поставленных на поток. Аналитический тренинг обретает статус мистического посвящения, а аналитические тексты превращаются в «священное писание», ссылкой на отрывки из которого можно обосновать или истолковать все что угодно.

Фрейд неоднократно указывал на то, что понять природу психоанализа, принять на веру мистику его объяснительных конструкций и магию его методик и техник, может только тот, кто пережил особый опыт соприкосновения с запредельным: пережил, испугался и изменился. Юнг называл такой опыт «нуминозным», понимая под последним опыт непосредственного (а не опосредованного через культуру) общения и живущим в каждом из нас божеством/демоном.
Зерном психоанализа, по Фрейду, является не знание, не умение (это все – вторично), а аффект. А любой аффект разрушителен, если для него не создан механизм его отреагирования.
Переживаем мы этот «аффект нуминозности» опыт всегда персонально, перенося в мир Я-центрированного бодрствования опыт сновидения. Но отреагировать этот аффективный опыт, сформировать на его основании новую модель понимания реальности, новые формы общения с собой и с другими, и т.д. возможно только в группе себе подобных «подранков БСЗ-го». Для своего зарождения и первичного воспроизведения психоанализу нужна групповая организация, генерирующая и поддерживающая веру, наполняющая ею знание и практику, снимающая страх «инаковости», выводящая фантазмы психоаналитичности за границы симптоматического бреда.
И такая организация естественным образом (а частично – и по традиции) принимает форму религиозной секты.
 Первичные психоаналитические секты в разных культурах и в разные времена принимали совершенно различные, порою – даже не сопоставимые друг с другом, обличья. Бывали секты «домашние», генерирующие ресурс веры за дружеским столом, с кофе, штруделями, сигарами, неспешными беседами (типа фрейдовских «сред» или собраний в «башне» Вячеслава Иванова). Бывали секты романтически-катакомбные (типа собраний учеников Бориса Кравцова). Бывали – маскирующиеся под профессиональные группы, чаще всего – «врачебные разборы» (типа психоаналитических групп, в разное время собиравшихся в Цюрихе под патронажем Блейлера, в Москве – под патронажем Сербского, в Ленинграде – под патронажем Кабанова). Бывали – в виде симбиоза обучающего института и сообщества его выпускников, где обучение, сопряженное с персональным тренингом создавала устойчивую модель субординационной зависимости (типа берлинского проекта Абрахама-Эйтингона-Закса или питерского ВЕИПа). Бывали – в виде групп, организующихся вокруг публичных выступлений того или иного «пророка», транслирующего импровизационные откровения о БСЗ-ном (типа лакановских семинаров). Бывали – в виде групп «игроков в бисер», интерпретаторов и символистов (типа редколлегии аргентинского «Талибана»), и пр.
Короче говоря – какие только секты не появлялись в начале становления различных национальных психоаналитических традиций и школ. И дело тут не в форме организации таких сект и не в виде совместной деятельности их участников. Тут дело в типе группового переживания и его, этого переживания, результате.
А результатом его всегда и везде как раз и был т.н. «дикий психоанализ». Т.е. самовоспроизводящееся сообщество людей, травмированных «знанием о БСЗ-ном», разрушительным для обыденного восприятия и понимания себя и мира. Отыгрыванием этой травмы как раз и являются групповые ритуалы квази-обучения и квази-практики, а также – специфические отношения по их поводу, которые в совокупности как раз и формируют феномен «первичной (изначальной) психоаналитической секты».
В качестве базовых признаков таковой можно перечислить следующие:
- капсулирование группы «верующих» вокруг фигуры «Вождя», становящегося персональным воплощением их миссии и их веры, экраном для их проекций и контейнером для их переживаний (и порождаемых последними иллюзий и фантазий);
- регрессия и инфантилизация основной массы «верующих» (вычленение каст «отцов» и «детей»); выстраивание устойчивой пирамидальной модели властвования и подчинения;
- активная отработка горизонтальной (идентификация) и вертикальной (интроекция) психодинамики группового массообразования;
- появление и закрепление проторитуалов «как бы психоаналитической практики» (парной и групповой), воспроизводимой в режиме «карго-культа»; в «диких» протопсихоаналитических группах (сектах) такая «практика», проводимая самим «Вождем» и уполномоченной им группой «отцов» (типа членов фрейдовского «Секретного комитета»), формирует устойчивую и перспективную субординационную зависимость у рядовых членов секты.

Повторяю – это не обличение и не оценочное осуждение подобного рода явлений и практик. Это норма, всегда и везде воспроизводимая: и при изначальном возникновении психоанализа, и на начальном этапе его развертывания на каждом «новом месте». Организационной моделью, воспроизводимой в подобного рода сектах, была организация масонской ложи «Бней-Брит», активным членом которой Зигмунд Фрейд был более 30 лет.
Но нормально это – подчеркиваю – лишь на начальном этапе развития национальной модели «психоаналитического движения». Далее же происходит естественный переход от «дикого» психоанализа к психоанализу полупрофессиональному, а затем – к эталонной профессионализации последнего.
Инициируется этот переход сменой поколений и появлением нового типа психоаналитической элиты, прошедшей полноценный психоаналитический тренинг и формирующей вокруг себя внесектовую систему психоаналитической дидактики и филиации.
Технически же такой переход происходит как правило после «ухода на покой» первичных «Вождей» и консолидированной вокруг них «изначальной элиты», как правило не прошедшей психоаналитического тренинга, а просто назначенной «психоаналитиками» в силу зачастую случайных обстоятельств, дружеских контактов, симпатий «Вождя» и пр. В данном случае происходит крах пирамидальной сектовой системы и переформатирование ее в союз территориальных психоаналитических групп, объединенных едиными стандартами организации практики и тренинга.
На этом этапе психоаналитические секты как правило самоликвидируются, а психоаналитики объединяются в профессиональные корпорации, где коллеги не пирамидально субординированы, а связаны друг с другом горизонтальными связями дидактического и супервизионного обмена.
Базовой моделью организации подобного рода профессиональной корпорации в психоанализе сегодня является IPA, базирующаяся на организационном оформлении «эйтингоновской           модели» тренинга. Но ту есть варианты – как в самой IPA (французская и уругвайская модели тренинга), так и в иных международных и национальных организациях, базирующихся на облегченных или измененных тренинговых моделях. Но общие признаки, отличающие эти организации от «первичных аналитических сект», везде один и тот же – разрушение системной и воспроизводящейся пирамидальной субординированности коллег, отсутствие «вождизма», переход от аффекта к ритуалу, от мифа и веры – к профессиональной прагматике, от воли «Вождя» - к этическим кодексам.
То, что в целевом основании любой профессиональной психоаналитической корпорации (сообщества) лежит стандарт тренинга, принимаемый ее членами, говорит о том, что такие организации создаются для целей воспроизводства самого сообщества. А не для группового отыгрывания желаний того или иного «Вождя» и его окружения, как в изначальных психоаналитических сектах.

На втором этапе, универсальном для динамики любого «психоаналитического движения, т.е. этапе формирования и закрепления профессионально ориентированной самоорганизации психоаналитических сообществ, традиционно вводятся организационные правила и ограничения, гарантирующие невозможность реставрации реалий «пирамидального сектанства». Прежде все это:
- принудительная ротация руководителей сообщества и закрепление за ними исполнительного, а не властвующего функционала;
- коллегиальная процедура принятия решений;
- антипирамидальность – отсутствие критериев субординированности коллег, равным образом получивших статус членов профессионального психоаналитического сообщества (в настоящее время рудиментом подобного рода субординированности является статус «тренингового аналитика», отмена которого активно обсуждается и в ортодоксальных, и в протестантских сообществах).

Сам же кризис «пирамидального сектантства», демонстрирующий наступление этапа его системного краха, может быть описан в следующих универсальных признаках его «загнивания»:
- принятие сообществом открытой патерналистской модели: немыслимость сменяемости «Вождя», переход отыгрывания мифологических оснований его власти в режим архаического тотемного культа; отсечение от власти первичной элиты и формирование ядра секты из ближайших родственников «Вождя» (от этого не смог удержаться даже Фрейд, введя в состав Тайного комитета дочь Анну взамен репрессированного Ранка);
- выход на авансцену группового отыгрывания жертвенного и конфронтационного мифов (т.е. динамики вины и агрессии, транслируемых во-вне); в российском психоанализе первый тип «сектантской мифологии» представлен мифом о «репрессированном психоанализе», второй же тип варьируется в зависимости от текущего содержания конфронтационных фантазмов самого «Вождя» (причем отыгрываются то внутриорганизационные агрессивные проекции, то внешние, то их симбиоз как фантазм о «предателях и их хозяевах»);
- уход вероучения и культа во «Внутреннюю Тень»: расчленение адептов на единичных «посвященных», немногих «акторов» и массовый «пассив»; утаивание документов сообщества, целей и задач его работы от его членов «низкого уровня посвящения»; непубличность собраний; и пр.
- искусственная накачка «статусного пузыря» самой секты и ее «Вождя»; вывод напряжения этого «пузыря» на уровень запредельно выраженного абсурда (чтобы никого ненароком не обидеть, приведу тут в качестве примера подобного рода «статусной перекачки» уже мертвую психоаналитическую секту – системно-векторный психоанализ В.Толкачева);
- личностная деформация «Лидера», его уход в мир конфронтационных и статусных фантазий, его постепенная изоляция от «массового пассива» и его общения с «акторами» через «посвященных» в форме «директивных посланий»;
- смещение целей сектообразного сообщества («какая еда, когда такие дела творятся на кухне!..»)  с квази-профессиональных на исключительно конфронтационные (поиск внутренних и внешних врагов и перманентную борьба с ними).

Тут можно и нужно сказать: увидите такое, коллеги, бегите сломя голову… А не то обломки обрушивающейся психоаналитической секты могут зацепить и поранить, повредить репутацию, рассорить с коллегами, вышибить из профессии. Ведь умирающие секты не просто токсичны, они опасны и безжалостны: к чужим – как к своим могильщиками, к своим – как к пушечному мясу в войне, становящейся самоцелью.

А вот теперь – самое интересное (на мой взгляд) в этой теме и самое парадоксальное. И настолько актуальное, что я, пожалуй, сформулирую тут лишь пару вопросов. А отвечать на них нам придется всем вмести – хотим мы этого, или же нет…

Вопрос первый: А как сам Фрейд видел выход за пределы «первичного психоаналитического сектантства»?
В своем «Очерке…» 1914 года, посвященном теме особенностей психодинамики «психоаналитического движения» на раннем этапе его развития, он, напротив, писал о сверхзначимости именно сектантской самоорганизации психоанализа. Писал о роли жертвенного и конфронтационного мифов, о накачке статусе «Вождя» и о беспрекословном подчинении его воле, о необходимости обращения с основной массой адептов как с психически больными, каковыми они реально и являются, и пр.
Но вот уже в 1926 году, в книге о «любительском психоанализе», он, проанализировав текущее состояние психоаналитического сообщества и оценив его способность генерировать веру в БСЗ-ное не симптоматически (как в секте), а профессионально, провозгласил задачу перехода от сектантской модели к церковной. Написал о том, что психоаналитик должен выйти за пределы клинических экспериментов и исследований, превратиться в социального работника как «светского священника», а психоаналитические сообщества должны быть организованы по модели «светской церкви» (ближайшим аналогом такого типа нашей самоорганизации для Фреда была Армия Спасения).
Психоаналитическое сообщество тогда не подчинилось воле «Вождя» и не пожелало стать «аналогом Армии Спасения». По итогам длительной и весьма эмоциональной дискуссии организованная Фрейдом секта решила стать профессиональным психотерапевтическим сообществом. Пожертвовав при этом большей частью психоаналитичности, а именно – всем, что было привязано к аффективности верования и мистике культа, но сохранив привязку к клинической практике и трасформировав последнюю из побочной исследовательской процедуры в основной вид профессиональной деятельности.
Таким образом с «первоначальным сектантством» было покончено. Тайный комитет был распущен, а Фрейд писал о себе как о преданном и покинутом всеми «генерале без армии» (тут тоже, кстати, слышится неявное упоминание столь приглянувшейся ему Армии Спасения).
Но покончено было с сектантством очень жестко и очень болезненно, за счет отречения от многого того, что Фрейд как раз и полагал психоанализом. В итоге он был вынужден произнести свою знаменитую горькую фразу: я теперь уверен в том, что преобразовавшееся психоаналитическое сообщество меня переживет; а вот психоанализ – вряд ли…
Вот я и спрашиваю: а нет ли другого способа выхода из этапа «психоаналитического сектантства»? Обязательно ли ради этого растворять психоанализ в психотерапии, безжалостно отбрасывая в строну все «лишние детали», остающиеся после такой «перестройки»?

Второй вопрос: а нет ли в России, как обычно, особого пути выхода из мира «первичного психоаналитического сектантства»?
Почему многие, даже порою ориентированные на IPA, российские психоаналитические сообщества, сохраняют и порою даже усиливают «сектантские» компоненты своей самоорганизации?
Почему рухнул, оказавшись нежизнеспособным, проект Национальной Федерации Психоанализа, замысленной (а я как ее соучредитель это прекрасно помню) именно как «постсектансткий» по своей природе союз профессиональных психоаналитических сообществ, ориентированных на стандарты тренинга и практики, а не на служение воле «Вождя», очередного «топ-менеджера психоанализа»? Почувствовав это, данный топ-менеджер ее и разрушил, не встретив ни малейшего сопротивления у элиты и у массового «пассива».
Почему даже привязка к международным «зонтичным» психоаналитическим проектам, их уставам и регламентам, в которых заложены все вышеназванные «антисектовые» процедуры, все равно не может переломить тенденцию к именно сектовой самоорганизации отдельных групп отечественных адептов психоанализа? Чем иначе можно, к примеру, объяснить «инициативу» части российских членов Европейской конфедерации психоаналитических психотерапий, реализованную ими летом 2018 года, пожелавших восстановить привычную для них сектантскую модель самоорганизации на основе привычного им культа «Вождя»? И проявленную ими готовность всей «инициативной группой» выйти из состава данной международной организации, но сохранить при этом верность традиционной тотемной секте…
И таких примеров немало. Есть у вас, коллеги, мысли и предположения по этому поводу?
Может быть в России психоанализ и вправду ждет именно третий путь (апробированный некогда еще Иваном Ермаковым), а именно – синтез психотерапевтически ориентированного профессионализма с сектантской формой организации именно психоаналитических тренинга и корпоративной психодинамики?

И последний вопрос: а причем тут некий «нож Лихтенберга», вынесенный мною в название данной публикации?
Эту метафору я позаимствовал у Фрейда – все из того же «Очерка по истории психоаналитического движения». Автор знаменитых афоризмов Георг Лихтенберг сформулировал как-то очень глубокий образ – «нож без лезвия, которому недостает рукоятки»… Круто, даосские мудрецы с их коанами нервно медитируют в углу… Если заменить у ножа рукоятку, а потом и лезвие, то что останется? Лишь память? Но о чем?
Применил Фрейд эту метафору к Юнгу, который «переменил рукоятку психоанализа и всадил в нее новый клинок…». И вот Фрейд спрашивает: «но должны ли мы считать этот инструмент прежним только потому, что на нем вырезано то же клеймо?»…
Вот и я тоже спрашиваю: а должны ли мы считать психоанализом все то, что он него остается, когда в борьбе с «первоначальным сектантством» его перестраивают под модель профессионального психотерапевтического сообщества? Меняя рукоятку и вместе с нею – и лезвие… Но делая вид, что на этом новом ноже стоит «психоаналитическое клеймо».
Психоаналитическое сектантство не нравится тем, кто в нем уже не нуждается. Не нравится, поскольку эти игры в тотемную архаику и в инфантильную зависимость нужны лишь на начальном периоде обретения психоаналитичности. Но нужны…
Но в психотерапевтически ориентированных и профессионально нагруженных сообществах таких игр нет вообще. А значит – нет и быть не может психоанализа. Который, как говаривал нас все тот же Фрейд, просто не может быть профессией.
Такие дела…
И что же нам делать со всем этим, уважаемые коллеги?
Ведь пока только мы с вами, так упорно цепляющиеся в России на наше «первичное сектанство» можем, подумав, ответить на этот вопрос. Те, кто это сектантсво вытравил из себя (во многом – вместе с психоаналитичностью) даже не понимаю – а в чем тут проблема…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

УЛЫБКА ФРЕЙДА… ПОЗДРАВЛЕНИЕ И ПОЖЕЛАНИЕ




Сегодня день рождения Сигизмунда Шломо Фройда…

Именно так – ведь Зигмундом он позднее сделал себя сам, а уже в Фрейда его превратили мы, его русскоязычные читатели.

Здравница в честь этого события неизбежно будет несколько амбивалентна.

С одной стороны он и не скрывал, что запустил в наши души некую заразу, сравниваемую им с чумой. Заразу, которая приводила к психоаналитичности как болезни, как одержимости немыслимым ранее опытом восприятия и понимания себя и мира вне навязываемых иллюзий и масок. Заразу, которая буквально заставила нас соприкоснуться с подлинной реальностью и симптоматически измениться.

С другой, тот кризис, в который эта зараза непременно вводит любого, с нею соприкоснувшегося, стал для нас ресурсом для самосохранения. Зараженность этим «вирусом» помогла иудео-христианской цивилизации перевести катастрофу своей гибели в режим длительной и относительно терпимой агонии. Психоаналитическая «зараза» помогла нам купировать «иммунодефицит», поразивший эту цивилизацию, дала опору для выживания в условиях тотального травматизма межцивилизационного перехода
Вот с этим давайте себя и поздравим.

И вот я подумал – а что бы я пожелал нам всем в связи с этой праздничной датой? Ведь праздник по определению есть пространство желаний, запретных или недоступных в мире будничной обыденности.
Итак – какое свое желание я выпускаю в мир в день памяти об отце-основателе психоанализа?
Пожалуй, вот какое: а давайте попробуем, коллеги, сегодня расслабленно улыбнуться.

Посмотрите на фотографию – это единственная фрейдовская улыбка, запечатленная вне ситуации общения с родными (там он улыбается часто, практически – всегда).
А эта его улыбка, улыбка 1909 года, по времени совпадает с фразой о принесенной им в мир чуме. Это Америка, это его состояние после первого в истории университетского лекционного цикла по психоанализу, когда, по его словам, психоанализ из сферы его личных болезненных фантазмом шагнул в мир и стал реальностью.
Стальной взгляд этого улыбающегося человека говорит о многом…

Но сегодня я пожелаю нам просто улыбнуться, вспомним о нем в день его рождения.
Улыбнуться радостно от того, что он был.
Улыбнуться благодарно от того, что он сделал (в том числе и для нас, его последователей).
И немного виновато – ведь сегодня мы в основном промышляем составлением и продажей антивирусов к запущенной им заразе.

О «НЕМАТЕРИАЛЬНОЙ КОНЦЕПЦИИ ПСИХИКИ»




Всю последнюю неделю ко мне в «личку» обращаются коллеги с вопросами – какова моя позиция по отношению к новости, недавно озвученной Дмитрием Ковпаком, новости о номинировании на Нобелевскую премию по физиологии и медицине М.М.Решетникова за его концепцию «нематериальной природы психики».
Я отвечал по-разному: и с юмором, что вот мол – Павлов и Мечников нашли третьего, и серьезно пытаясь реконструировать причины подобного рода недоразумения. Тем более, что автор этой концепции еще пару лет тому назад ознакомил меня с ее содержанием, прислав мне тексты соответствующих российских и англоязычных публикаций, а также – прокомментировал их в разрезе их нобелевского потенциала.

Меня она, эта концепция, зацепила изначально, и потому я напишу здесь именно о ней, а не о том скандальном антураже, который ныне сопутствует ее очередному появлению на поле публичных дискуссий.
«Теория о нематериальной природы психики» (обоснование представлений о мозге как биологическом интерфейсе) была в последние годы изложена М.М.Решетниковым в ряде докладов и статей, была даже номинирована на «Золотую психею» как «Проект года в психологической науке» по итогам 2017 года.
Признания коллег тогда этот его проект тогда не получил, но зато с его изложением (письменным и устным) можно ознакомиться на соответствующей странице «Психологической газеты» - https://psy.su/psyche/projects/2120/ .
А вот здесь - https://psy.su/feed/6912/ - изложение автором этого своего открытия сопровождается комментариями человека с принципиально противоположной позицией – публичного лица современной «нейронауки» Т.В.Черниговской.

Недавно, буквально на днях, комментируя информацию о нобелевском статусе этого проекта, «Психологическая газета» пообещала вновь предоставить Михаилу Михайловичу свою площадку для напоминания коллегам о «нематериальной теории психики», что несомненно вызовет наконец, ее широкое обсуждение. Чего на самом деле и добивался ее автор все эти годы.
И именно на это я и хочу обратить внимание, призвав всех, кто читает мой текст, к активному участию в данной дискуссии.
Все коллеги, без исключения, ознакомившись с этой теорией (порою – по моей просьбе), в один голос отвечали на мой призыв ее обсудить: не интересно, тут не о чем разговаривать, все очевидно и тривиально, полагать психику чем-то материальным могли только «вульгарные материалисты», типа Фохта или Бюхнера, у которых мозг вырабатывал психику подобно тому, как печень вырабатывает желчь. А уж после Фрейда говорить об этом как о проблеме просто смешно и даже неприлично…
И коллеги это были не правы – нужно об этом говорить!
Более того: либо мы будем об этом говорить, расширяя пространство понимания психики как чего-то совершенно иного, принадлежащего к особой реальности, требующего совершенно специфических описаний и методов исследования, либо нас с нашим знанием о «подлинно реальном психическом», живущем в мире сновидений и реактивных сингулярностей, просто выдавят из научной сферы. Или – заставят мимикрировать, притвориться наукой и забыть о том, что мы знаем и умеем.
А мы – наука, но иная наука и наука об ином. Только, замечу, не наука об «эпифеноменах», статусом которых психику заклеймили как раз вульгарные материалисты и их потомки типа бихевиористов. Этот термин автор, по-видимому, применяет к психике ради красного словца, не вдаваясь в традицию его научного употребления. Но это неважно, шелуха отпадет, а главное – останется.

Главное же тут – позиция открытого и непримиримого анти-медикоцентризма (отсюда весь юмор разговоров о номинации этой идее на нобелевскую премию по медицине). Позиция, отрицающая подход Гиппократа к природе психического, позиция, отрицающая любой классический редукционизм – от Аристотеля до Декарта; позиция, отрицающая ту «научность» психологии, которая производна от В.Вундта и его школы; позиция, отрицающая само основание российской «научной психологии», идущее от опытов Сеченова с лягушками и опытов Павлова с собаками. Позиция, отрицающая не только значимость, но и смысл «психофармакологической революции». Позиция, которая презрительно и изначально отбрасывает в сторону любые попытки вернуть Фрейда в лоно «нормальной науки» - типа «нейропсихоанализа» и подобных ему новомодных измышлений.
На место Аристотеля автор ставит Платона, на место Декарта – Лейбница, на место Вундта – Гегеля и производную от него традицию (включая Лакана). И это – настоящая революция в психологии! Для тех, кто понимает – о чем идет речь…

Решетников говорит о вещах, самоочевидных для каждого психоаналитика, да – так оно и есть. Но говорит он эти вещи не нам, а тем людям, для которых они парадигмально неприемлемы, по большей части - враждебны. Для которых психология – это естественная наука, базирующаяся на исчисляемых закономерностях и методах их математического анализа. Для которых основой подхода к пониманию психики являются анатомия и физиология ЦНС и ВНД, психофизиология и нейропсихология. Для которых лоботомия и электрошок – это оправленные наукой формы терапии психических расстройств (кстати – отмеченные Нобелевской премией), а психофармакология – ее, этой терапии, светлое будущее.

Вот об этом нам и стоит поговорить. А уж не, конечно же, об аналогии мозга с компьютерным интерфейсом.
И это будет славная битва, великая дискуссия, в которой отечественный психоанализ ставит на кон весь свой за четверть века накопленный авторитет. Тут или пан, или пропал.
И дело тут не в премиях… Как можно ждать «Золотой психеи» за открытие того, что вся современная психология – фикция, эпифеномен (вот тут уж – точно!), производный от бессмысленной мимикрии под «точную науку». И как можно ждать Нобелевки по физиологии и медицины за идею о том, что ни та, ни другая к психике прямого отношения не имеют и должны оставить в покое людей, ее изучающих и с нею работающих.

P.S. Те, кто следит за моими полемическими заметками, может заметить – как же так? Вы, Владимир, так яростно не согласны с «новой парадигмой современного психоанализа», с изложением которой в последнее время часто выступает все тот же М.М.Решетников. Как же Вы можете поддерживать его «нематериальную концепцию психики? Да еще в свете Вашей критики его методов борьбы с коллегами, и вправду порою выходящих за рамки не только корпоративной этики, но и обычных приличий…

Как? А вот так – могу. Я ведь тут отстаиваю не человека, а идею. Идею, которую мы все знаем, но которую только он решился вынести, как знамя, на поле боя перед армией наших непримиримых противников.
И в этой битве я буду на его стороне. Ну а после нее, когда считать мы станем раны и товарищей считать, разберемся – кто из нас кому товарищ… После, но не теперь.


Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

МИФ О СМЕРТИ ГЕРОЯ



Наткнулся утром в Сети на очередное восхваление принцессы Мари Бонапарт, которая выкупила Фрейда у нацистов и, совместными усилиями с Уильямом Буллитом (соавтором Фрейда и тогдашним послом США в Париже) и Эрнестом Джонсом, обеспечила его эвакуацию в Великобританию в июне 1938 года.

Сегодня мы знаем, что Эрнест Джонс, в марте того же года специально ездил в Вену чтобы уговорить Фрейда уехать. И ему тогда это не удалось. Удалось подтолкнуть Фрейда к отъезду самим гестаповцам, в конце марта вызвавших его дочь Анну на допрос и задержавших ее более, чем на сутки.

Фрейд ведь не случайно последние годы своей жизни посвятил книге о Моисее. И дело было не в горе, с высоты которой он, подобно Моисею (по словам Стефана Цвейга из надгробной речи), обозревал недоступные обычным людям горизонты, беседуя с богами. И даже не в «скрижалях Завета», которые он, подобно «рогатому» Моисею, созданному гением Микеланджело, ревниво прижимал к себе, наблюдая, как избранным им народ – психоаналитическое сообщество, предается служению «златому тельцу». Речь в этой книге, отрывками публиковавшейся в «Imago» в 1938 году, шла о самом главном – как психоанализу, уже ставшему к тому времени исследовательской программой и психотерапевтической практикой, превратиться в живой миф. И далее воспроизводиться в качестве идеологии, целительной и продуктивной.
Опираясь в своем исследовании мифогенных истоков иудаистской традиции на книгу Ранка «Миф о рождении Героя» (именно выявленный Ранком алгоритм логики мифа позволил Фрейду обосновать свою трактовку Моисея как «злобного и косноязычного» египетского принца), основоположник психоанализа в своей последней книге сформулировал своего рода матрицу смерти Героя как условия его бессмертия в живом мифе. И даже не его персонального бессмертия, а бессмертия его дела, его миссии, его подвига, воспроизводимых поколениями потомков в режиме навязчивого отыгрывания неосознаваемого чувства вины за грех отцеубийства.

Зигмунд Фрейд был предельно озабочен судьбой психоанализа, своего детища, понимаемого им как проект универсальной «терапии культурных сообществ», как эффективная идеология, способная выводить из самоубийственных кризисов не отдельных людей (для которых потребна как раз психотерапия в многообразном спектре ее «модальностей»), а страдающую от травматизма в условиях социокультурного кризиса массу. Кстати, именно такому лечению своего родного еврейского народа, народа с одним из самых патогенных типов коллективного БСЗ-го (к таковым носителям предельно патогенных «опорных мифов» он причислял еще и русских с американцами), он и посвятил свою книгу о Человеке-Моисее. Он нашел этого «человека-моисея», неосознаваемо толкающего своего носителя к самоуничтожению, в глубинах психики каждого еврея, в том числе – и своей психики. Нашел и попытался убить его, вызвать в душах своих соплеменников очистительных катарсис, превратить неосознаваемую ими вину в осознанную и оправданную агрессию.
По итогам дискуссии 1926-27 годов, когда его призыв к коллегам переформатировать психоаналитическую корпорацию по модели «светской Церкви», а усилия тысяч врачей заменить работой сотен тысяч социальных работников, встретили их решительный отпор, он написал горестную фразу: я теперь уверен в том, что международная психоаналитическая организация меня легко переживет, но не уверен в том, что меня переживет мой психоанализ

И вот теперь, в 1938 году, этот смертельно больной старик решил стать Героем, смерть которого, как некогда – смерть египтянина Моисея, заложила бы основу для живого и воспроизводящегося в искупительном культе мифа, превратив его учение в нечто культовое и не подлежащее критической переоценке. Пост-иудео-христианской культуре нужна была «сакральная жертва» для того, чтобы принять психоанализ в его подлинном виде и переформатировать себя под его влиянием.
Но для этого его должны были убить, причем убить самые близкие люди – ученики и соратники, избранный им народ, обладатели сформулированного им Закона, наследники выстроенного им для них Ковчега Завета.

Проанализировав два, с его точки зрения, патогенных, но влиятельных мифа – иудаистский и христианский, Фрейд отверг заложенные в них модели «смерти Героя». Непосредственное убийство Героя в режиме сопротивления его культурной миссии («казус Моисея») порождает такое мощное вытеснение, что даже обличительная проповедь пророков не всегда способна пробить каналы связи с вытесненным изначальным опытом, забитые омертвевшими символами и бессмысленными навязчивыми ритуалами. Идентификация же с Героем, добровольно погибшим во имя избавления своей паствы от бессознательного чувства вины, ставшим своего рода «козлом отпущения грехов» (он же – «жертвенный агнец»), т.е. «казус Иисуса», был для него также неприемлем в силу невыносимых моральных требований (типа – «возлюби врага своего» и пр.), навязываемых в качестве моделей отыгрывания культа этой жертвенной смерти.

Фрейд (я не могу судить – явно или же неявно) выбрал для себя иную модель героической смерти: гибели как результата предательства, отречения и «оставления в опасности». Первый акт этой трагедии был отыгран еще в 1926-27 годах, когда он остался «генералом без армии», когда он вышел из окопа и пошел в атаку, а его соратники предпочли остаться на уже обжитом плацдарме и не последовали за ним.
Теперь, в 1938 году, после Аншлюса, т.е. насильственного присоединения Австрии к гитлеровской Германии, трагедия фрейдовского героизма отыгрывала свой второй и, как ему казалось, финальный акт. Его квартира первой в городе подверглась обыску, его библиотека была опечатана и готовилась к сожжению, у него отобрали паспорт и лишили всех средств к существованию. Никого из коллег и друзей, давно эмигрировавших из страны, рядом не было (даже младший брат Александр уехал в соседнюю Швейцарию).
Можно было бы сказать, что Зигмунд Фрейд остался в Вене, в этой колыбели психоанализа, как капитан на тонущем корабле, покинутом его командой. Том самом корабле психоанализа, который не тонет, терзаемый волнами (именно такой девиз для своего детища Фрейд предложил в 1914 году, позаимствовав его с герба города Парижа - «Fluctuat nec mergitur»/«Плывет, но не тонет»).
Но увы… Корабль психоанализа вместе со всей своей командой отчалил от берегов своей Родины и пришвартовался в Англии и США. Континентальный психоанализ (ныне его называют классическим) в тому времени был уже мертв. Жив был только его прародитель – Зигмунд Фрейд. Которого все бросили, оставив в смертельной опасности. И смерть которого ложилась извечным гнетом вины на все психоаналитическое сообщество.

Повторяю – это был сюжет мифа.
На самом деле коллеги Фрейда – и во Франции, и в Великобритании, и в США, делали все возможное и невозможное, чтобы вырвать умирающего Фрейда из логики выстроенного им мифа, вывезти его из Вены и освятить его прахом новые берега, где ими обустраивался уже совершенно иной и совершенно новый психоанализ.

Его буквально рвали на части…
Уильям Буллит гарантировал Фрейду быструю и беспроблемную эвакуацию в США. Но упрямый старик заявил, что с большей готовностью умрет в подвалах гестапо, чем оправдает своим присутствием позицию американских коллег, единогласно предавших его в 1926 году.
Уговоры Эрнеста Джонса переехать в Лондон имели больший успех (в 1926 году он занимал нейтрально-примирительную позицию) и Фрейд обещал подумать.
Успешнее всех были французы. Принцесса Мари Бонапарт (супруга греческого принца Георга), впоследствии – создательница всего того, что мы ныне знаем под именем французской психоаналитической традиции, просто выкупила Фрейда у нацистских властей за 100 000 шиллингов золотом. Выкупила и, воспользовавшись его паникой после ареста дочери и гарантируя неприкосновенность его архива и коллекции, вывезла его в Париж.

Фрейд никому и никогда не позволял собою манипулировать: ни своей жизнью, ни своей смертью. Он пытался сопротивляться, в частности – немедленно покинул особняк Мари Бонапарт, как только обнаружил, что она – его многолетняя пациентка – пытается превратить его в игрушку своих компенсаторных фантазий. Он, буквально как сказочный Колобок, потеряв свой дом, начал скитаться по темному Лесу, постоянно наталкиваясь на тех, кто желал его «сожрать», сделать знаменем своих психоаналитических проектов.
Сбежав от Мари Бонапарт в Лондон, Фрейд попал в объятия Эрнеста Джонса, выскользнуть из которых, после последней операции, практически лишившей его речи и слуха, он мог уже только в смерть.
Смерть, которую он все же тщательно продумал и героически обставил, выбрав заранее все атрибуты и ритуалы перехода в миф (от рисунка на вазе, куда поместили его прах, до содержания прощальной речи, которую он поручил зачитать именно Джонсу).

Но это был уже не тот миф, на который он рассчитывал.
Смерти Героя не вышло, а точнее – вышла совершенно иная смерть, в стиле Геракла, изнемогшего от мук и ушедшего из этого мира, передав свое бессмертие…
Кому? По факту – британской психоаналитической школе, неким "гераклидам", которые тут же все перессорились, зачав длительные "дискуссии о разногласиях"…
А классический континентальный психоанализ в его фрейдовской ипостаси так и не воскрес. Можно сказать, что он умер безвозвратно (его поминают ныне уважительно только при условии признания его мертвым). Все, что было живого в психоаналитической классике сохранилось лишь у юнгианцев, вовремя отчаливших от нашего корабля и унесших с собою результат общения двух гениев - Фрейда и Юнга. Да, пожалуй, отдельные кусочки живой психоаналитической классики сохраняются еще и в лакановской ереси, где не было никакого возврата к Фрейду, но где последнего по крайней мере запрещено обзывать мертвецом.

И вот интересно – в режиме бреда: а как бы выглядел наш психоанализ, если бы Фрейд умер «своей смертью» по задуманному им сценарию «смерти Героя», если бы Мари Бонапарт с Буллитом не вывезли его из Вены и он бы погиб в застенках гестапо или же в лагере смерти?.. Насколько иным были бы и психоанализ, и европейский культурный код, и современная психотерапия? Ведь в основании психоаналитического мифа лежал бы тогда совсем иной мертвец...
Не полубог Геракл, отравленный Деянирой и изнемогший от мук, а старый мудрец, смастеривший Ковчег, на котором ему самому не досталось места для спасения.
Такие дела.

На фото – Париж, 5 июня 1938 года; принцесса Мари Бонапарт и Уильям Буллит торжественно уводят Фрейда из мифа о смерти Героя…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

ВИЗУАЛИЗАЦИИ ПСИХОАНАЛИЗА: ФРЕЙД В ДАЛИ...

Как точно порою видят гениальные безумцы друг друга… Именно видят, преломляя чужие фантазмы через свои и переформатируя чужой бред через собственные проекции.

Сальвадор Дали долгое время пытался встретиться с Зигмундом Фрейдом, приезжал для этого в Вену, но никого не интересовали желания молодого сюрреалиста, широко известного в весьма узких кругах. В Вене вообще не жаловали молодых художников, претендующих на статус непризнанных гениев (один «казус Гитлера» многое тут поясняет).
И тогда Дали написал картину, ставшую посланием Фрейду. Картину, названную им «Метаморфозы Нарцисса» (1937) и ставшую предметом нескончаемых психоаналитических интерпретаций. Я не буду тут пытаться быть оригинальным и не стану предлагать свой вариант истолкования (тем более, что цель моего поста совершенно иная). Укажу только на то, что окаменелый Нарцисс, порождающий только самого себя и любующийся только собою, имеет Тень, в которой остаток его живой плоти пожирает Собака.
По признанию Дали, для него «мир идей Фрейда означал столько же, сколько мир Писания означал для средневековых художников или мир античной мифологии — для Ренессанса».
И он решил создать своего рода «икону психоанализа», сконцентрировав в ней весь смысл того перехода в мир «подлинной реальности», инициатором и вдохновителем которого был Зигмунд Фрейд.
Вот она перед вами, эта картина.



Зигмунд Фрейд, как мы знаем, не интересовался современным искусством, а все претензии сюрреалистов (того же Бретона) на визуализацию психоанализа полагал не более, чем шутовством.
Но вот его друга Стефана Цвейга, автора самых изысканных по форме и глубоких по содержанию текстов о психоанализе (это мое впечатление, но вряд ли кто-то будет его оспаривать), эта картина потрясла настолько, что он настоял на встрече Дали с Фрейдом, на которой и сам присутствовал. Она, эта встреча, состоялась уже в Лондоне, куда в июне 1938 года основоположник психоанализа бежал из Вены. Встреча трех гениев – Фрейда, Дали и Цвейга (тоже находившегося в Лондоне в эмиграции) – состоялась 19 июля, практически сразу же после приезда Фрейда в Великобританию, когда у него еще не было своего жилья, а его коллекция была еще в пути. Чувствовал он себя прескверно, его болезнь обострилась и впереди была новая операция, после которой он практически оглохнет. И все же Фрейд согласился на эту встречу, с интересом рассматривал принесенные рисунки и даже высказался о том, что в классической живописи следует искать выражения подсознательного, а в сюрреализме – сознания (а может он так пошутил).
Дали утомил его и, как мне кажется даже испугал. Прежде всего – своей похожестью на Юнга, вплоть до названия картины, ставшей поводом для встречи (ассоциация с «Метаморфозами либидо» тут лежит на поверхности). К тому же Дали активно и даже яростно попытался прочитать Фреду свою статью о природе паранойи, явно специально выбрав тему, где Фрейд был уязвим.
Фрейд как обычно резко и даже грубо пресек попытку повернуть оружие психоанализа против него самого и выпроводил посетителей. Анализировать нечто мог только он сам. В письме Стефану Цвейгу он так описал свое впечатление об этом визите: «На самом деле хочу поблагодарить Вас за представление вчерашнего визитера. До сих пор я был склонен считать сюрреалистов, которые вроде бы избрали меня своим патроном, обычными лунатиками или, скажем, на 95% «обыкновенными» алкоголиками. Однако молодой испанец с его явно искренними и фанатичными глазами, с его превосходным техническим мастерством вызвал иную оценку. Бы­ло бы действительно интересно изучить с позиций психоанализа происхождение такой живописи».

А вот Дали был в ужасе от того, что увидел. Увидел и изобразил вот на этом наброске, сделанном сразу же после встречи.



Здесь мы видим лицо Цвейга, который приоткрыл для Художника потайную дверцу, за которой была спрятана душа Фрейда. Дали увидел ее как Улитку, панцирь которой достиг своего края. Увидел эту Улитку как метафору Смерти, которая уже довлела в душе великого человека, всю жизнь положившего на противоборство со Смертью и проигравшего эту битву. Проигравшего просто потому, что он тоже был человеком. Этот образ, образ черепа-улитки, просвечивающего сквозь еще живую плоть, был настолько страшен, что, посовещавшись с Цвейгом, Дали не решился переслать этот набросок Фрейду.
А для себя, вывернув эту Улитку наизнанку, он нарисовал вот этот портрет Зигмунда Фрейда.



Портрет, который почему-то считается сюрреалистическим (мол – Художник так его увидел…).
И я тоже так полагал, пока не получил из Лондонского музея Фрейда набор редких фото из фрейдовского семейного альбома. И пока не увидел вот эту фотографию, которая показывает, что Сальвадор Дали мог быть самым реальным реалистом.



Что же касаемо сурреализма, то у меня в этой традиции есть картина, которая (как мне кажется) наиболее точно визуализирует суть психоанализа. Нарисовал ее в 1939 году Андре Массон. Называется она «Взгляд Гете на метаморфозы растений».



Вот тут все – наше, все – про нас. А в картине Дали очень много самого Дали, великого и гениального Нарцисса.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены