Category: психология

НОЖ ЛИХТЕНБЕРГА, или ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ СЕКТОВЕДЕНИЕ



Любой психоанализ – всегда и везде – начинался, начинается и будет начинать свое существование как секта…

Это не хорошо и не плохо, это – единственно возможная форма его (а точнее – нашего) возникновения, своего рода – зачатия, и первичного развития, вынашивания, подготовки к появлению на свет в качестве концепции, культурного тренда, профессии и организованной социальной группы.
Постоянная привязка «реального» опыта к опыту снов и фантазий; принятие и переживание потаенной власти над нами чего-то таинственного и принципиально неосознаваемого; постоянное символическое истолкование воли всемогущего Бессознательного, творящего нас по своему образу и подобию и тотально нас контролирующего; чудесные исцеления и трансформации, сопровождающие мистерии такого истолкования; короче – все то, что было названо Фрейдом психоанализом как «длящимся колдовством», востребует для своего удержания и воспроизведения значительного ресурса веры. И коллективного культа, поддерживающего эту веру и превращающего ее (со)переживание в живой и продуктивный миф.
И потому на этой, изначально – «дикой» (по жесткой метафоре самого Фрейда), стадии зарождения и первичного формирования психоанализа он с неизбежностью воспроизводит модель сектантства как неформальной и живой формы организации религиозного опыта.
Это неизбежно даже там, где идет активная работа представителей авторитетных психоаналитических сообществ, где обучающие аналитики из уже оформившихся профессионально психоаналитических групп начинают дидактическое обучение, где распространяется классическая и современная психоаналитическая литература.
Все это неизбежно переваривается в горниле первичного психоаналитического сектантства и чудесным образом трансформируется. Приезжие аналитики приобретают статус миссионеров, генерирующих веру рассказами о чудесах, поставленных на поток. Аналитический тренинг обретает статус мистического посвящения, а аналитические тексты превращаются в «священное писание», ссылкой на отрывки из которого можно обосновать или истолковать все что угодно.

Фрейд неоднократно указывал на то, что понять природу психоанализа, принять на веру мистику его объяснительных конструкций и магию его методик и техник, может только тот, кто пережил особый опыт соприкосновения с запредельным: пережил, испугался и изменился. Юнг называл такой опыт «нуминозным», понимая под последним опыт непосредственного (а не опосредованного через культуру) общения и живущим в каждом из нас божеством/демоном.
Зерном психоанализа, по Фрейду, является не знание, не умение (это все – вторично), а аффект. А любой аффект разрушителен, если для него не создан механизм его отреагирования.
Переживаем мы этот «аффект нуминозности» опыт всегда персонально, перенося в мир Я-центрированного бодрствования опыт сновидения. Но отреагировать этот аффективный опыт, сформировать на его основании новую модель понимания реальности, новые формы общения с собой и с другими, и т.д. возможно только в группе себе подобных «подранков БСЗ-го». Для своего зарождения и первичного воспроизведения психоанализу нужна групповая организация, генерирующая и поддерживающая веру, наполняющая ею знание и практику, снимающая страх «инаковости», выводящая фантазмы психоаналитичности за границы симптоматического бреда.
И такая организация естественным образом (а частично – и по традиции) принимает форму религиозной секты.
 Первичные психоаналитические секты в разных культурах и в разные времена принимали совершенно различные, порою – даже не сопоставимые друг с другом, обличья. Бывали секты «домашние», генерирующие ресурс веры за дружеским столом, с кофе, штруделями, сигарами, неспешными беседами (типа фрейдовских «сред» или собраний в «башне» Вячеслава Иванова). Бывали секты романтически-катакомбные (типа собраний учеников Бориса Кравцова). Бывали – маскирующиеся под профессиональные группы, чаще всего – «врачебные разборы» (типа психоаналитических групп, в разное время собиравшихся в Цюрихе под патронажем Блейлера, в Москве – под патронажем Сербского, в Ленинграде – под патронажем Кабанова). Бывали – в виде симбиоза обучающего института и сообщества его выпускников, где обучение, сопряженное с персональным тренингом создавала устойчивую модель субординационной зависимости (типа берлинского проекта Абрахама-Эйтингона-Закса или питерского ВЕИПа). Бывали – в виде групп, организующихся вокруг публичных выступлений того или иного «пророка», транслирующего импровизационные откровения о БСЗ-ном (типа лакановских семинаров). Бывали – в виде групп «игроков в бисер», интерпретаторов и символистов (типа редколлегии аргентинского «Талибана»), и пр.
Короче говоря – какие только секты не появлялись в начале становления различных национальных психоаналитических традиций и школ. И дело тут не в форме организации таких сект и не в виде совместной деятельности их участников. Тут дело в типе группового переживания и его, этого переживания, результате.
А результатом его всегда и везде как раз и был т.н. «дикий психоанализ». Т.е. самовоспроизводящееся сообщество людей, травмированных «знанием о БСЗ-ном», разрушительным для обыденного восприятия и понимания себя и мира. Отыгрыванием этой травмы как раз и являются групповые ритуалы квази-обучения и квази-практики, а также – специфические отношения по их поводу, которые в совокупности как раз и формируют феномен «первичной (изначальной) психоаналитической секты».
В качестве базовых признаков таковой можно перечислить следующие:
- капсулирование группы «верующих» вокруг фигуры «Вождя», становящегося персональным воплощением их миссии и их веры, экраном для их проекций и контейнером для их переживаний (и порождаемых последними иллюзий и фантазий);
- регрессия и инфантилизация основной массы «верующих» (вычленение каст «отцов» и «детей»); выстраивание устойчивой пирамидальной модели властвования и подчинения;
- активная отработка горизонтальной (идентификация) и вертикальной (интроекция) психодинамики группового массообразования;
- появление и закрепление проторитуалов «как бы психоаналитической практики» (парной и групповой), воспроизводимой в режиме «карго-культа»; в «диких» протопсихоаналитических группах (сектах) такая «практика», проводимая самим «Вождем» и уполномоченной им группой «отцов» (типа членов фрейдовского «Секретного комитета»), формирует устойчивую и перспективную субординационную зависимость у рядовых членов секты.

Повторяю – это не обличение и не оценочное осуждение подобного рода явлений и практик. Это норма, всегда и везде воспроизводимая: и при изначальном возникновении психоанализа, и на начальном этапе его развертывания на каждом «новом месте». Организационной моделью, воспроизводимой в подобного рода сектах, была организация масонской ложи «Бней-Брит», активным членом которой Зигмунд Фрейд был более 30 лет.
Но нормально это – подчеркиваю – лишь на начальном этапе развития национальной модели «психоаналитического движения». Далее же происходит естественный переход от «дикого» психоанализа к психоанализу полупрофессиональному, а затем – к эталонной профессионализации последнего.
Инициируется этот переход сменой поколений и появлением нового типа психоаналитической элиты, прошедшей полноценный психоаналитический тренинг и формирующей вокруг себя внесектовую систему психоаналитической дидактики и филиации.
Технически же такой переход происходит как правило после «ухода на покой» первичных «Вождей» и консолидированной вокруг них «изначальной элиты», как правило не прошедшей психоаналитического тренинга, а просто назначенной «психоаналитиками» в силу зачастую случайных обстоятельств, дружеских контактов, симпатий «Вождя» и пр. В данном случае происходит крах пирамидальной сектовой системы и переформатирование ее в союз территориальных психоаналитических групп, объединенных едиными стандартами организации практики и тренинга.
На этом этапе психоаналитические секты как правило самоликвидируются, а психоаналитики объединяются в профессиональные корпорации, где коллеги не пирамидально субординированы, а связаны друг с другом горизонтальными связями дидактического и супервизионного обмена.
Базовой моделью организации подобного рода профессиональной корпорации в психоанализе сегодня является IPA, базирующаяся на организационном оформлении «эйтингоновской           модели» тренинга. Но ту есть варианты – как в самой IPA (французская и уругвайская модели тренинга), так и в иных международных и национальных организациях, базирующихся на облегченных или измененных тренинговых моделях. Но общие признаки, отличающие эти организации от «первичных аналитических сект», везде один и тот же – разрушение системной и воспроизводящейся пирамидальной субординированности коллег, отсутствие «вождизма», переход от аффекта к ритуалу, от мифа и веры – к профессиональной прагматике, от воли «Вождя» - к этическим кодексам.
То, что в целевом основании любой профессиональной психоаналитической корпорации (сообщества) лежит стандарт тренинга, принимаемый ее членами, говорит о том, что такие организации создаются для целей воспроизводства самого сообщества. А не для группового отыгрывания желаний того или иного «Вождя» и его окружения, как в изначальных психоаналитических сектах.

На втором этапе, универсальном для динамики любого «психоаналитического движения, т.е. этапе формирования и закрепления профессионально ориентированной самоорганизации психоаналитических сообществ, традиционно вводятся организационные правила и ограничения, гарантирующие невозможность реставрации реалий «пирамидального сектанства». Прежде все это:
- принудительная ротация руководителей сообщества и закрепление за ними исполнительного, а не властвующего функционала;
- коллегиальная процедура принятия решений;
- антипирамидальность – отсутствие критериев субординированности коллег, равным образом получивших статус членов профессионального психоаналитического сообщества (в настоящее время рудиментом подобного рода субординированности является статус «тренингового аналитика», отмена которого активно обсуждается и в ортодоксальных, и в протестантских сообществах).

Сам же кризис «пирамидального сектантства», демонстрирующий наступление этапа его системного краха, может быть описан в следующих универсальных признаках его «загнивания»:
- принятие сообществом открытой патерналистской модели: немыслимость сменяемости «Вождя», переход отыгрывания мифологических оснований его власти в режим архаического тотемного культа; отсечение от власти первичной элиты и формирование ядра секты из ближайших родственников «Вождя» (от этого не смог удержаться даже Фрейд, введя в состав Тайного комитета дочь Анну взамен репрессированного Ранка);
- выход на авансцену группового отыгрывания жертвенного и конфронтационного мифов (т.е. динамики вины и агрессии, транслируемых во-вне); в российском психоанализе первый тип «сектантской мифологии» представлен мифом о «репрессированном психоанализе», второй же тип варьируется в зависимости от текущего содержания конфронтационных фантазмов самого «Вождя» (причем отыгрываются то внутриорганизационные агрессивные проекции, то внешние, то их симбиоз как фантазм о «предателях и их хозяевах»);
- уход вероучения и культа во «Внутреннюю Тень»: расчленение адептов на единичных «посвященных», немногих «акторов» и массовый «пассив»; утаивание документов сообщества, целей и задач его работы от его членов «низкого уровня посвящения»; непубличность собраний; и пр.
- искусственная накачка «статусного пузыря» самой секты и ее «Вождя»; вывод напряжения этого «пузыря» на уровень запредельно выраженного абсурда (чтобы никого ненароком не обидеть, приведу тут в качестве примера подобного рода «статусной перекачки» уже мертвую психоаналитическую секту – системно-векторный психоанализ В.Толкачева);
- личностная деформация «Лидера», его уход в мир конфронтационных и статусных фантазий, его постепенная изоляция от «массового пассива» и его общения с «акторами» через «посвященных» в форме «директивных посланий»;
- смещение целей сектообразного сообщества («какая еда, когда такие дела творятся на кухне!..»)  с квази-профессиональных на исключительно конфронтационные (поиск внутренних и внешних врагов и перманентную борьба с ними).

Тут можно и нужно сказать: увидите такое, коллеги, бегите сломя голову… А не то обломки обрушивающейся психоаналитической секты могут зацепить и поранить, повредить репутацию, рассорить с коллегами, вышибить из профессии. Ведь умирающие секты не просто токсичны, они опасны и безжалостны: к чужим – как к своим могильщиками, к своим – как к пушечному мясу в войне, становящейся самоцелью.

А вот теперь – самое интересное (на мой взгляд) в этой теме и самое парадоксальное. И настолько актуальное, что я, пожалуй, сформулирую тут лишь пару вопросов. А отвечать на них нам придется всем вмести – хотим мы этого, или же нет…

Вопрос первый: А как сам Фрейд видел выход за пределы «первичного психоаналитического сектантства»?
В своем «Очерке…» 1914 года, посвященном теме особенностей психодинамики «психоаналитического движения» на раннем этапе его развития, он, напротив, писал о сверхзначимости именно сектантской самоорганизации психоанализа. Писал о роли жертвенного и конфронтационного мифов, о накачке статусе «Вождя» и о беспрекословном подчинении его воле, о необходимости обращения с основной массой адептов как с психически больными, каковыми они реально и являются, и пр.
Но вот уже в 1926 году, в книге о «любительском психоанализе», он, проанализировав текущее состояние психоаналитического сообщества и оценив его способность генерировать веру в БСЗ-ное не симптоматически (как в секте), а профессионально, провозгласил задачу перехода от сектантской модели к церковной. Написал о том, что психоаналитик должен выйти за пределы клинических экспериментов и исследований, превратиться в социального работника как «светского священника», а психоаналитические сообщества должны быть организованы по модели «светской церкви» (ближайшим аналогом такого типа нашей самоорганизации для Фреда была Армия Спасения).
Психоаналитическое сообщество тогда не подчинилось воле «Вождя» и не пожелало стать «аналогом Армии Спасения». По итогам длительной и весьма эмоциональной дискуссии организованная Фрейдом секта решила стать профессиональным психотерапевтическим сообществом. Пожертвовав при этом большей частью психоаналитичности, а именно – всем, что было привязано к аффективности верования и мистике культа, но сохранив привязку к клинической практике и трасформировав последнюю из побочной исследовательской процедуры в основной вид профессиональной деятельности.
Таким образом с «первоначальным сектантством» было покончено. Тайный комитет был распущен, а Фрейд писал о себе как о преданном и покинутом всеми «генерале без армии» (тут тоже, кстати, слышится неявное упоминание столь приглянувшейся ему Армии Спасения).
Но покончено было с сектантством очень жестко и очень болезненно, за счет отречения от многого того, что Фрейд как раз и полагал психоанализом. В итоге он был вынужден произнести свою знаменитую горькую фразу: я теперь уверен в том, что преобразовавшееся психоаналитическое сообщество меня переживет; а вот психоанализ – вряд ли…
Вот я и спрашиваю: а нет ли другого способа выхода из этапа «психоаналитического сектантства»? Обязательно ли ради этого растворять психоанализ в психотерапии, безжалостно отбрасывая в строну все «лишние детали», остающиеся после такой «перестройки»?

Второй вопрос: а нет ли в России, как обычно, особого пути выхода из мира «первичного психоаналитического сектантства»?
Почему многие, даже порою ориентированные на IPA, российские психоаналитические сообщества, сохраняют и порою даже усиливают «сектантские» компоненты своей самоорганизации?
Почему рухнул, оказавшись нежизнеспособным, проект Национальной Федерации Психоанализа, замысленной (а я как ее соучредитель это прекрасно помню) именно как «постсектансткий» по своей природе союз профессиональных психоаналитических сообществ, ориентированных на стандарты тренинга и практики, а не на служение воле «Вождя», очередного «топ-менеджера психоанализа»? Почувствовав это, данный топ-менеджер ее и разрушил, не встретив ни малейшего сопротивления у элиты и у массового «пассива».
Почему даже привязка к международным «зонтичным» психоаналитическим проектам, их уставам и регламентам, в которых заложены все вышеназванные «антисектовые» процедуры, все равно не может переломить тенденцию к именно сектовой самоорганизации отдельных групп отечественных адептов психоанализа? Чем иначе можно, к примеру, объяснить «инициативу» части российских членов Европейской конфедерации психоаналитических психотерапий, реализованную ими летом 2018 года, пожелавших восстановить привычную для них сектантскую модель самоорганизации на основе привычного им культа «Вождя»? И проявленную ими готовность всей «инициативной группой» выйти из состава данной международной организации, но сохранить при этом верность традиционной тотемной секте…
И таких примеров немало. Есть у вас, коллеги, мысли и предположения по этому поводу?
Может быть в России психоанализ и вправду ждет именно третий путь (апробированный некогда еще Иваном Ермаковым), а именно – синтез психотерапевтически ориентированного профессионализма с сектантской формой организации именно психоаналитических тренинга и корпоративной психодинамики?

И последний вопрос: а причем тут некий «нож Лихтенберга», вынесенный мною в название данной публикации?
Эту метафору я позаимствовал у Фрейда – все из того же «Очерка по истории психоаналитического движения». Автор знаменитых афоризмов Георг Лихтенберг сформулировал как-то очень глубокий образ – «нож без лезвия, которому недостает рукоятки»… Круто, даосские мудрецы с их коанами нервно медитируют в углу… Если заменить у ножа рукоятку, а потом и лезвие, то что останется? Лишь память? Но о чем?
Применил Фрейд эту метафору к Юнгу, который «переменил рукоятку психоанализа и всадил в нее новый клинок…». И вот Фрейд спрашивает: «но должны ли мы считать этот инструмент прежним только потому, что на нем вырезано то же клеймо?»…
Вот и я тоже спрашиваю: а должны ли мы считать психоанализом все то, что он него остается, когда в борьбе с «первоначальным сектантством» его перестраивают под модель профессионального психотерапевтического сообщества? Меняя рукоятку и вместе с нею – и лезвие… Но делая вид, что на этом новом ноже стоит «психоаналитическое клеймо».
Психоаналитическое сектантство не нравится тем, кто в нем уже не нуждается. Не нравится, поскольку эти игры в тотемную архаику и в инфантильную зависимость нужны лишь на начальном периоде обретения психоаналитичности. Но нужны…
Но в психотерапевтически ориентированных и профессионально нагруженных сообществах таких игр нет вообще. А значит – нет и быть не может психоанализа. Который, как говаривал нас все тот же Фрейд, просто не может быть профессией.
Такие дела…
И что же нам делать со всем этим, уважаемые коллеги?
Ведь пока только мы с вами, так упорно цепляющиеся в России на наше «первичное сектанство» можем, подумав, ответить на этот вопрос. Те, кто это сектантсво вытравил из себя (во многом – вместе с психоаналитичностью) даже не понимаю – а в чем тут проблема…

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

И СНОВА ТРЕТЬЕ ЯНВАРЯ (2019) или ЕСТЬ ВРЕМЯ ВЗГЛЯНУТЬ СУДЬБЕ В ГЛАЗА…

             

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Есть время взглянуть судьбе в глаза…

Интересную статистику в последние три года выдает мой ЖЖ по поводу количества январских посещений: по вполне объяснимым причинам я в первые числа января ничего не писал ни в 2017, ни в 2018 годах, но количество посетителей моей страницы в начале каждого нового года непременно росло, превысив в первые числа прошлого января рекордный для меня уровень 7 000 человек.
Эти наплывы посетителей случались в те дни, когда я в «титульный день» снова и снова выкладывал в Сеть ссылку на свой текст 2016 года «И снова третье января… Мысли на злобу дня», где были рассекречены цели и технологии того таинства телевизионного психопрограммирования, которое традиционно осуществляется уже над четвертым поколением наших соотечественников в начале каждого календарного года.
Этим текстом (а вот и традиционная ссылка на него - https://arisot.livejournal.com/21086.html) я тогда, в начале 2016 года, обозначил старт своего нового проекта «Психоанализ телевидений», который уже продвинулся так далеко, что в нынешнем марте я передам слушателям своей авторской психоаналитической школы (АПШ) первый пакет наработанных в рамках реализации этого проекта прикладных ресурсов работы с «социальным Бессознательным» в специально этой теме посвященном тематическом вебинаре.

А сегодня, по традиции – третьего января, я не просто ссылаюсь на этот текст и не просто предоставляю его вниманию новых тысяч людей, желающих выйти из эфирного морока наведенного целевого транса и обновляемых в его среде программных массовых иллюзий.
Я хочу поговорить о более серьезных вещах, поговорить о самом главном: о жизни и смерти, о судьбе и свободе. Поговорить с позиции того знания, которое накопил по этому поводу психоанализ. И принятие которого как раз и открывает путь к обретению персональной психоаналитичности.
Ведь любая попытка побега из плена типических иллюзий всегда чревата ситуацией травмы и рождением тревожности как первичной защитной реакции в подобного рода травматической ситуации. Мы отказались расслабиться, пройти через таинство смерти-рождения и обновить все те установки на социальное поведение, которыми в период новогодней мистерии нас загружают масс-медиа. Мы встали в активную позицию исследователей, захотели не плакать, не смеяться, а понимать.
Но теперь, лишившись веры в привычные иллюзии, выйдя из зоны действия массовой психодинамики, мы с вами, мои читатели, вынуждены понять логику того мира, который увидели во всей его ужасной бесчеловечности по ту сторону наводимого культурой морока. Понять эту логику, принять ее и строить свою жизнь таким образом, чтобы не пострадать, вырвавшись на волю из загона для опекаемой паствы. Такое понимание подобно убежищу и оно необходимо каждому, кто решил отключиться от системы добровольно-принудительного психопрограммирования (в любом ее варианте – от вовлечения в реальную массу до подключения к специализированным техническим устройствам) и жить вне Матрицы.

О чем же конкретно я хочу рассказать вам сегодня? Я хочу рассказать о природе того самого Бессознательного (БСЗ), о котором так много говорят психоаналитики, но с реальной динамикой которого мы все сталкиваемся только тогда, когда, как мы с вами сегодня, выходим за пределы обыденного опыта, соприкасаясь с реальными детерминантами психической активности. Это как в платоновском мифе о Пещере, где обитают люди, принимающие за реальность тени на ее стене, и о тех героях, которые выходят из Пещеры в зону реальности, освященной Солнцем смерти, а потом возвращаются, чтобы рассказать людям о том, как их мир устроен на самом деле. Большинство пещерных жителей и слушать не хочет о какой-то «подлинной реальности психического опыта», но некоторые из них, случайно попавшие в зону соприкосновения с «реальным» и не понимающие – что с ними происходит и как теперь жить с этим опытом, принимают это знание с готовностью и благодарностью. Вот для этих «некоторых» я и пишу эти строки.
Что бы не говорилось о БСЗ в защитных, дидактических, рекламных и прочих целях, в той реальности, в которой нас учит жить и работать психоанализ, оно является результатом переживания психической трансформации в измененном состоянии психики (а точнее – в тех состояниях, где сознательный контроль ослаблен или же устранен и не препятствует работе контроля неосознаваемого). Таких состояний много – от сна или медитативного транса до алкогольного опьянения или же массового подключения к эфирной трансляции. Именно в этих состояниях возможен перевод энергии части нашего опыта (прежде всего – энергии желаний) в режим пускового и поддерживающего компонента неосознаваемого управления и контроля. Таким образом и рождается то, что мы привыкли называть БСЗ.
Происходящее при этом производство и/или обновление неосознаваемых механизмов контроля, совокупная власть которых над нашей психикой не имеет пробелов, как учил нас Фрейд, может быть терминологически обозначено как «машина производства БСЗ-го». Взаимосогласованная (в идеале) работа системной и многоуровневой совокупности таких «машин», работающих непрерывно, обеспечивает реактивный характер функционирования нашей психики, его предсказуемость и интерсубъективность.
На персональном уровне это – «машина снов’идения», которая непрерывно (она работает и в состоянии бодрствования) обновляет наше т.н. «личное БСЗ». Исследование этой «машины» и истолкование ее продукции (как «королевский путь к пониманию природы БСЗ»), как раз и породили психоанализ как концепцию БСЗ-го и как методику коррекционной работы с его динамикой (в том числе – и посредством создания «аналитической процедуры» как своего рода зоны техобслуживания «машин по производству БСЗ», их диагностики, ремонта и наладки).
На глобальном же, т.е. трансперсональном, уровне это – «машина жизни и смерти», своего рода планетарный организм, клеточками которого все мы являемся. Организм, живущий нами и через нас реализующий свои первичные позывы. Организм, энергию воли которого мы трансформируем в БСЗ в тех измененных состояниях психики, которые связаны с воспроизводством личностных иллюзий: иллюзии свободы воли, иллюзии бессмертия, иллюзии здоровья, любви, счастья, и пр.
Таким образом БСЗ – это не «архаический монстр» и не «совокупный инфантильный опыт», не самостоятельный субъект воли, противостоящий нам и управляющий нами. БСЗ – это сложный механизм интрапсихического контроля, являющийся частью психики (чуть не написал – нашей собственной психики, но был бы не прав: это мы у психики, а не психика у нас). БСЗ, как описывал его Фрейд, есть некая встречная сила, препятствующая нашим сознательным намерениям. Не более, но и не менее того.
Точно также и Бог – это не старик, сидящий на облаке, а совокупность факторов интрапсихического контроля, структурированных неосознаваемым чувством вины, производных от инфантильного опыта и воспроизводимых в измененных состояниях психики регрессивного типа. А храмовое пространство вкупе с ритуалами культа, воспроизводимыми религиозной общиной, было до последнего времени наиболее эффективной «машиной по производству БСЗ-го».

Я был вынужден потратить на эти объяснения столько слов вынужденно, по причине того, что это – не афишируемое в психоанализе знание. В книгах по психоанализу мы об этом открыто не пишем, да и на публичных лекциях редко рассказываем. Это – так сказать – «очухан для служебного пользования». Это все «написано» на внутренней стороне той стены, которая отделяет пространство психоанализа от мира обыденного опыта. А на внешней стороне этой стены мы предпочитаем писать о психоаналитическом мифе, где БСЗ зачастую демонизируется и защитно выводится за экраны/границы, в сферу недоступного человеческому опыту трансцензуса.
Но мы в моей АПШ ныне копаем так глубоко, что сказанное мною здесь уже перестало быть тайной, а стало условием схода в мир «живого психоанализа», в мир психоаналитичности как не только как особого рода переживания, но и как когнитивной установки. В том числе – и входа в мир новогодних установочных мистерий, к рассмотрению еще одного аспекта смысла которых мы теперь и переходим.

Выход за пределы контурно описанного мною выше многоуровневого «иллюзиона», где машины желаний порождают БСЗ, расположен на границах перехода из мира обыденного опыта, где мы функционируем, повторяю, в реактивном режиме, в мир измененного состояния психики, где мы, соприкасаясь с «подлинной реальностью», формируем ресурс БСЗ-го для целей оперативного и фундаментального интрапсихического управления и контроля (говоря современными метафорами – где мы обновляем драйвера программного обеспечения и устанавливаем обновления оперативной системы). Выход этот возможен как в режиме «невезучего чайника», т.е. расстройства психики (и тогда мы наблюдаем сбои в работе программ, а то и психотическое зависание всей «оперативки»), так и в режиме «продвинутого пользователя», который имеет опыт самопрограммирования и способен уклоняться от установки обновлений, кажущихся ему излишними. Вот для таких героев я и пишу свои «третьеянварские» посты. Для героев, которые, по мере накопления подобного рода опыта и после соответствующего тренинга, могут претендовать на роль «программистов БСЗ-го», т.е. глубинных психологов.
Подобного рода приграничный «портал» для перехода от «автоматического обновления» сферы БСЗ-го к «ручному режиму» его наполнения был открыт некогда Фрейдом при анализе природы снов’идения и использован как для психокоррекции (эффект засыпания как измененного состояния психики, воспроизводимого на кушетке), так и для интерпретации (эффект пробуждения) неосознаваемой психодинамики. Здесь главное – улавливать особенности состояний символического «умирания» и символического «возрождения», использовать их возможности и закреплять это использование в форме знания и прикладных практик.
Такой же портал открывается перед нами и сегодня – в разгар новогодних мистерий, поставляющих энергию для «машины» по производству и обновлению т.н. «социального БСЗ-го», т.е. того самого «социального чувства», о котором в свое время так много писал Альфред Адлер (одним из первых примкнувший к Фрейду и первым его покинувший, выбрав иной путь «работы с БСЗ» и иной тип БСЗ-го для работы). Социальное БСЗ обеспечивает примат общественных интересов над личными, является обеспечением действенности любой идеологии (живого коллективного мифа), наполняет психику неосознаваемым чувством вины и реактивной жертвенностью. Ну а далее все как в песне: «Забота у нас простая, забота наша такая – жила бы страна родная и нету других забот…».
Постоянно работающими (сегодня – в кризисном режиме, но все же работающими) механизмами этой «машины» являются все т.н. «дисциплинарные пространства»: Семья, Школа, Церковь, Фабрика, Армия, Тюрьма, Клиника… Плюс – объединяющая их воедино система государственной власти, которая в норме также является компонентом «машины по производству социального БСЗ-го» и только в ситуации глобального кризиса, когда эта машина испытывает перегрузки или же глохнет вообще, государство генерирует «социальное БСЗ» в ручном режиме, посредством применения легального насилия (для чего, впрочем, оно и было придумано).

Энергия же для приведения в действие механизмов социальной дисциплинаризации (т.е. то самое «социальное БСЗ», о котором мы тут и толкуем) традиционно производилось в ходе специальных таинств, где приводимые в измененное состояние психики «мисты» вводились в регрессию – «говорили с богами» – и получали установки на социальный тип реагирования, а также – в ходе массовых зрелищ, где эти установки отыгрывались и переводились с статус нормативных запретов и предписаний.
Так работали наши коллеги – иерофанты мистерий, с гражданами античных городов-государств, поголовно проводя их через установочное таинство, а потом – через актуализирующие эти установки ежегодные театральные фестивали («дионисии»).
Так работали (а местами еще и работают) наши коллеги – священнослужители, поголовно проводя верующих через установочные таинства и ритуалы, закрепляемые ежегодными праздниками рождения/смерти (Рождества) и смерти/рождения (Пасхи).
Так работает и нынешняя система «эфирного программирования», подкрепляя свои перманентные усилия ежегодным ударным воздействием, обозначенным мною как «новогодние мистерии».

В канун Нового года к обычным возможностям «телевизионной транс-ляции» добавляются следующие факторы:
- Символика «смерти-рождения» - конца времени и нового начала;
- Травматизм новизны и неопределенности (иллюзорных, но все же ощущаемых), порождающий потребность в ритуальных психзащитах, готовность принять их на веру и к исполнению;
- Ситуация ритуализированной «праздности»; любой «праздник» на время выводит людей из обыденной реальности в псевдореальность «карнавала», что растворяет их в массе и делает открытими для суггестивного воздействия;
- Традиционное и порою неумеренное потребление спиртных напитков (использовавшихся для наведения транса и иерофантами мистерий, и священнослужителями, но в годаздо меньших дозах), добавляющее к трансовому воздействию телеэфира и к виртуальному (карнавальному) массообразованию еще и состояние опьянения;
- Особым образом отобранный набор кинофильмов (искусственных сновидений), которые в последнем своем понимании являются типическими, программируют нашу индивидуальную психику с самого детства, но требуют ежегодного повторения с целью актуализации их неосознаваемого программного воздействия. Содержание этого воздействия я уже подробно проанализировал в «третьеянварском» материале 2016 года, ссылка на который у вас уже имеется. В том числе проанализировал и природу тех желаний, которые, провоцируемые этими типическими искусственными сновидениями и не удовлетворяемые ими, своей энергетикой формируют то самое «социальное БСЗ», о котором я тут уже неоднократно говорил.

Можно сказать, что новогодние мистерии, лишенные своей религиозной подосновы (сместившиеся с Сочельника на календарное начало года, привязанное к языческому солнечному циклу) сегодня более всего напоминают именно ежегодные античные Дионисии (как «большие» - городские и окультуренные, так и «малые» - сельские и оргастические).
И главное здесь слово – ежегодные; я его выше уже использовал неоднократно и далеко не случайно. Опыт наших коллег последних тысячелетий европейской истории показывает, что для людей нашей культуры именно годовой период является критическим для жизнеспособности той порции «социального БСЗ-го», которую мы усваиваем в измененном состоянии психики в ритуалах праздничных мистерий. И с прошествием этого периода данный опыт необходимо повторять.
Сначала это делалось с привязкой к годичному циклу смерти и возрождения природы, потом – к таинству смерти и возрождения божества, а ныне – к ежегодному рубежу «смерти» (завершенности) одного календарного периода нашей судьбы и «рождению» (началу) другого.
Даже язык напоминает нам в своем «коренном» использовании слова «год» об этой древней мудрости, которую можно свести к «правилу трех Г»:

  1. Ежегодно нам следует «поГодить», т.е. остановиться, упереться в прошлый опыт, обозначить грань нового и шагнуть за эту грань не случайным образом, а в рамках коллективного ритуала;

  2. Ежегодно нам нужно «уГодить» (причем – и чем, и кому, и куда), т.е. вписаться в логику властвующих над нами сил и процессов, природа которых в норме неосознаваема;

  3. Ежегодно нам необходимо «сГодиться», стать «годными», т.е. созревшими для нового посева, нового вхождения в материнское лоно массы в качестве носителей «социального БСЗ-го».

И пока эта «годовщина» продолжается, наша социальность устойчива и непоколебима.

Ну вот, пожалуй, и все, что можно добавить к информации о глубинном основании новогодней мистерии в публичном пространстве. Фрейд учил нас знать меру в подрывании фундамента здания, в котором еще живут люди. Даже если мы сами оттуда съехали и построили себе иное убежище. Даже если мы полагаем, что старое здание находится в аварийном состоянии…
Хотите копнуть глубже – приходите в мою АПШ и записывайтесь на тематические вебинары и тренинги персональной психоаналитичности. Вот по этому адресу - https://spbanalytic.ru/vebinary/

Гораздо больше вам скажет, пожалуй, вот эта песня. Песня из кинофильма (искусственного типического сновидения), входящего в арсенал традиционных средств новогоднего психопрограммирования. Песня, наиболее точно выражающая суть происходящего на этих таинствах.
Кстати говоря, песня (как, впрочем, и музыка со стихами по отдельности) есть форма опыта, как пассивного, так и активного, наиболее плотно соприкасающего нас с неосознаваемыми компонентами психики.

Итак, слушайте и пойте о главном для нас с вами на сегодняшний день. Причем именно – для нас с вами, ведь это песня Преступника, человека, выпавшего из мира дисциплинарных пространств, не имеющего дома и телевизора, а потому – самостоятельно решающего задачу «трех Г»: поГодить, уГодить и сГодиться…

Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза.
Я к маменьке родной с последним приветом
Спешу показаться на глаза.
Не жди меня, мама, хорошего сына.
Твой сын не такой, как был вчера.
Меня засосала опасная трясина,
И жизнь моя — вечная игра.
Постой, паровоз, не стучите, колеса.
Есть время взглянуть судьбе в глаза…
Пока еще не поздно
Нам сделать... Остановку, а?
Кондуктор, нажми на тормоза!!!

Владимир Медведев
03 января 2019 г.

Copyright © Медведев В.А. 2019 Все права защищены

АНАЛИЗИРУЙ ЭТО: СЦИЛЛА И ХАРИБДА



Сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию небольшую «психоаналитическую виньетку», которой, при желании, вы могли бы украсить свое общение с людьми, любящими употреблять «для красного словца» классические идиомы, не всегда задумываясь о том, что они имеют несколько уровней скрытых смыслов.

Темой разговора станет выражение «между Сциллой и Харибдой», которое мне что-то часто стало в последнее время попадаться на глаза. Недавно перечитывал материал Вадима Барсукова «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма» (https://vadimbarsukov.ru/psihoanaliz-mezhdu-stsilloj-amoral-no/). На московской конференции, посвященной психоаналитическому пониманию границ, с которой я только что вернулся, моему докладу предшествовало выступление Наталии Нефедьевой «К вопросу о психоаналитических границах: между Сциллой и Харибдой внутреннего и внешнего». А уже в самолете, подлетая к Питеру, я прочел в «Ведомостях» статью своего давнего знакомого Дмитрия Травина «Что мешает реформам», статью чрезвычайно глубокую и интересную, в которой он охарактеризовал идеологию горбачевских реформ как желание «проскочить между Сциллой сталинского административного социализма и Харибдой капитализма». Назвал, явно или неявно намекая на двойственность природы и нынешней российской коллективной идентичности, разрываемой глубинным противостоянием иллюзий модернизации и реалий «ползучей реставрации».

 Использование древней мифологемы и по отношению к истории России, и (что еще интереснее, по крайней мере – для меня) по отношению к нюансам болезненного становления и роста отечественного психоанализа открывает ряд интерпретационных возможностей, позволяющих внести в контекст рассуждений те неявные содержания, которые, будучи изначально заложены в самой употребленной идиоме, позволяют судить о скрытых, порою даже от самого автора, смыслах и посланиях анализируемых текстов.

Итак – анализируем Сциллу и Харибду.

Древние мифы учат нас, что жизнь любого Героя, т.е. Я-центрированной личности, наделенной персональной волей и индивидуальным сознанием, всегда подобна путешествию.
Мы скользим по поверхности экрана реальности, подчинив воле течений и ветров (т.е. глубинных влечений и телесных желаний) утлый челн своей идентичности, нагруженный нашими воспоминаниями, мечтами и иллюзиями.

В открытом море (т.е. наедине лишь со своими сновидениями) нам одиноко и страшно. И потому наш челн периодически прибивается к берегу, под которым подразумевается встречная воля других людей, которая связывает нас, затягивает в сети чужих и чуждых целей и ценностей, а в итоге – личностно убивает, лишает динамики «Пути». Только истинные Герои умудряются мучительно рвать эти сети и продолжать свой Путь к избранной цели.

Но и вдали от опасных берегов и от их обитателей путешественников («идущих по Пути») ожидают смертельные опасности и угрозы. Порою они производны от воли «богов», контролирующих подводный,  подземный и небесный миры, т.е. области «первичных реальностей», чья власть над нами ничем не ограничена и чьи волевые импульсы («первичные позывы») мы либо исполняем, либо гибнем духовно, а порою и телесно.

Это очень интересная тема для анализа, частично затронутая Фрейдом в его работе «По ту сторону принципа удовольствия», где он, опираясь на античные метафоры и прикрываясь ими от злобной воли древних хтонических богов, попытался заглянуть на пределы той сферы иллюзий, которую мы называем «человеческой ситуацией». Но вернемся к ней как-нибудь в другой раз…


А сегодня стоит вспомнить и о том, что смертельные опасности подстерегают нас и внутри этой сферы, будучи порожденными яростным дуализмом, амбивалентностью, самой природы индивидуальной человеческой психики. Психики Героя, сына богов, который одновременно и горд своим правом быть личностью, противостоять материнской массе, и подавлен этой ношей.  Одновременно и агрессивен в отстаивании своего права на выбор Пути, и одержим виной за этот выбор.

Мифология дает нам множество образов и сюжетов для представления и отыгрывания этой амбивалентности личностного героизма. Ежегодные театральные мистерии, на которые собиралось все население античных полисов, были посвящены как раз этой трагической психодинамике.

Но наиболее ярко эта динамика представлена в мифологеме о Сцилле и Харибде.

Сцилла – это живой Утес, внезапно вырастающий из-под водной поверхности нашего мира. Он имеет форму женского тела, из которого, подобно гигантским щупальцам, растут шеи шести огромных и вечно голодных собак.
Проплыть мимо Сциллы нельзя без жертвоприношения: собаки-людоеды требуют жертвы и  непременно ее получают. Не спрашивая разрешения и не заботясь о состоянии этой жертвы; они просто откусывают отмеренную им часть ее жизни, отнимают энергию ее желаний, принося страдания и нанося ощутимый, но не смертельный ущерб. Одиссей, проплывший мимо Сциллы, «просто» потерял шесть своих товарищей, т.е. стал слабее и беззащитнее. Но не погиб и продолжил свое путешествие.  

Альтернативой этому значимому, но не смертельному, ущербу является поворот жизненного корабля в сторону от Сциллы (ее собачьи шеи не так уж и длинны). Но тогда ты попадаешь в зону действия Харибды. Последняя представляет собой огромный водоворот, засасывающий корабль нашей идентичности на дно, возвращающий нас в первичный мир праматеринской симбиотической обезличенности, в мир личностной смерти.

Не затрагивая напрашивающиеся телесные привязки Сциллы с «зубасной вагиной», а Харибды – с анальным проходом, стоит обратить внимание на символику двух первичных влечений (позывов) – Эроса и Танатоса. В равно губительном по отношению к индивидуальной «человеческой ситуации» притяжении мы явным образом предпочитаем укусы Сциллы тотальной убийственности Харибды. Предпочитаем, подобно товарищу Сухову из культового кинофильма, не сразу умереть, а все же пожить и помучиться.

Такова наша жизнь, отраженная в зеркале мифа…

А теперь давайте подумаем: что происходит в душе человека, который пытается выразить некие смыслы, чувства и неосознаваемые желания путем обращения именно к этой мифологеме, к образу опасной щели между Сциллой и Харибдой, в которую загоняет нас вновь и вновь безжалостная судьба.

Сразу можно сказать (это в мифе предполагается априрно), что обращающийся к данному мифу человек не ищет в нем опоры для выбора; выбор предопределен заранее. Лучше мучиться, но жить, лучше понести ущерб, но не разрушиться, не исчезнуть, не обезличиться, не провалиться в мир безумия или же массового обезличивания.

Повторяю – тут нет выбора «меньшего из двух зол». Зло Харибды абсолютно и потому «примат Сциллы» самоочевиден. И мы можем по этому поводу уже на этой стадии нашего анализа высказать универсальную мудрость:
Человек, употребляющий в ситуации оценочного выбора выражение «между Сциллой и Харибдой» (например – «Психоанализ между Сциллой аморальности и Харибдой непрофессионализма»), явным образом уже сделал выбор в пользу того полюса, который привязал к Сцилле. Даже если он сам этого своего выбора и не осознает…

Но интересен в этой ситуации даже не выбор как таковой (выбор тут, повторяю, самоочевиден), а поиск объекта для этого выбора. Недостатка в Харибдах мы не испытываем; можно даже сказать, что весь наш мир – это и есть огромная Харибда, воронка, затягивающая нас в смерть…
И цепляться в этом водовороте мы можем только за собачьи головы Сциллы, чьи укусы поддерживают в нас энергию «бегства от смерти», а страшные зубы дают для этого бегства стимульную опору.
Парадокс? Нет, просто таково она – наша «человеческая ситуация», если на нее посмотреть, немного ослабив концентрацию морока защитных иллюзий.

Отсюда – вывод номер два:
«Человеческая ситуация» по своей сути носит жертвенный, искупительный характер, позволяющий удерживаться от «соскальзывания в смерть» путем организации системных жертвоприношений, вынужденных отказов и фрустраций, называемых в психоанализе «принципом реальности», а в мифологии представленных образом Сциллы.

В нашем мире Сцилла – это культура, основанная на запретах и предписаниях. Неудовлетворенность мучениями, которые она нам доставляет, стала предметом рассуждений Зигмунда Фрейда в конце 20-х годов прошлого века. Но альтернативой этим мучениям является смерть…

Почему Сцилла, эта скала, спасительно торчащая над поверхностью губительной водной стихии, выглядит как каменная женщина?
Это как раз понятно: ее собачьи головы питаются именно сексуальными влечениями, подчас, по мнению Фрейда, выгрызая их полностью.

Почему именно собаки занимаются этим жутким делом? Эти собаки, как было уже неоднократно отмечено культурологами, роднят Сциллу с Артемидой-охотницей, собачья свора которой тоже загрызла немало Героев. За что? За сексуальные домогательства и приставания к богине-девственнице. Собака – это символ приграничного стража (вспомним многоголового Цербера). В данном случае речь идет все о той же границе жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Только собачьи зубы не устрашают, а мучительно удерживают нас радом со спасительным, как его называл Фрейд, Эросом.

Но что такое – «неудовлетвренность культурой»? Это ситуация, когда Сцилла начинает питаться нашими желаниями, высасывать наши жизненные силы «всуе», т.е. вдали от Харибды, вне ситуации смертельной угрозы.
И тогда, считал Фрейд, мы сами, мы – психоаналитики, должны встать рядом с водоворотом Харибды и принять на себя роль безжалостной Сциллы, требующей значимых жертв, но при этом гарантированно спасающей от «скольжения в смерть». Практически по принципу – кошелек или жизнь…

Фрейд, кстати, в период этих размышлений начал проводить анализ в присутствии своих собак. Но это уже совсем иная и долгая история…


А здесь, в завершении этой «виньетки», стоит вернуться к текстовому употреблению анализируемого нами словосочетания «между Сциллой и Харибдой».

Вернуться и констатировать третью максиму:
Людой автор, использующий эту мифологему решает две задачи. Прежде всего он обозначает зону смерти, т.е. Харибду, в той области, о которой рассуждает. Для коллеги Барсукова смерть психоанализа – в непрофессионализме, для коллеги Нефедьевой – в привязках к внешней реальности, и т.д. Вторая задача – это поиск и фиксация искупительной жертвенности, т.е. Сциллы, привязка к которой вызовет ряд мучений, нанесет ущерб, сформирует вину, и т.д. Но убережен от потери  себя, своей идентичности и своей героической роли.

Вот и все на сегодня. Осталось только применять эти рассуждения и выявлять скрытые смыслы текстов и речей.
Как это можно сделать, я проиллюстрирую на примере фрейдовского текста (бывает, что и великие отцы-основатели подставляются и грех этим не воспользоваться). Правда, полагаю, что подставляются они именно для этих, дидактических целей, обучая нас искусству целительных собачьих укусов.

Позволительно было бы спросить: а как сам Зигмунд Фрейд, основоположник психоанализа, проводил свой корабль («который качает, но он не тонет») мимо Сциллы и Харибды?

Вот соответствующий отрывок из его 34-ой лекции по введению в психоанализ:
«Ребенок должен овладеть влечениями. Дать ему свободу с тем, чтобы он неограниченно следовал всем своим импульсам, невозможно. Это был бы очень поучительный эксперимент для детских психологов, но при этом не должно было бы быть в живых родителей, а самим детям нанесен был бы большой вред, который сказался бы отчасти сразу, отчасти в последующие годы. Итак, воспитание должно тормозить, запрещать, подавлять, что оно во все времена успешно и делало. Но из анализа мы узнаем, что как раз это подавление влечений несет в себе опасность невротического заболевания. Помните, мы тщательно исследовали, какими путями это происходит. Таким образом, воспитание должно искать свой путь между Сциллой предоставления полной свободы действий и Харибдой запрета».

Теперь давайте порассуждаем, вооруженные нашим анализом Сциллы и Харибды.
Использованная мифологема полностью девальвирует все предшествовавшие ей рассуждения и явным образом говорит нам о том, что на самом деле, по мнению Фрейда, смерть личности («Харибда») таится именно в запретах, в границах и предписаниях. А вот полная свобода действий приводит к мучительным жертвам, к возможному неврозу, но сохраняет ресурс личностности и деятельного «героизма».

Кстати, самого Фрейда воспитывали именно так – вне запретов и догматов.

Другое дело, что путь Героя осыпан не лепестками роз, а лишь их шипами…