Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

ПО ВЕНСКОМУ РИНГУ ВСЛЕД ЗА ФРЕЙДОМ: НАЧАЛО ПУТИ



Я уже писал здесь недавно, что в ходе последнего посещения Вены все же решился на то, что назвал «прокруткой молитвенного барабана психоанализа»: пройти по следам Фрейда его ежедневный маршрут по венскому Рингу.
О темпе этого символического круговорота я уже писал; сам я ходок опытный и выносливый, но шесть километров Ринга менее чем за час, кака это делал Фрейд, мне пройти было не под силу. Характерно, что такими же стремительными были все, кого Фрейд признавал за «своих» и кого, как к примеру Шандора Ференци, даже анализировал во время этих прогулок-пробежек. Вот как, скажем, описывала свои встречи с «отступником Адлером» Лу Андреас-Саломе: «Мы ожесточенно спорили, идя по улице и под конец почти перейдя на бег, он вежливо бежал рядом со мной: это было очень трогательно».
Символика нашего нынешнего «отставания от Фрейда» прозрачна: мы, сегодняшние его последователи, не в силах перенять его стремительность. Другие пускай сами скажут о своих «психоаналитических тормозах» (или «сопротивлениях», как он бы это назвал), а я скажу о своих: мне просто страшно «догнать Фрейда» и увидеть перед собой то, что он видел постоянно; а именно – целину не освоенного психоанализом пространства, где БСЗ господствует безраздельно. Если же вспомнить фрейдовскую метафору, где он сравнивал проведенную психоанализом культурную работу с осушением залива Зейдер-Зее, можно даже сказать, что одно дело гулять по осушенному им «подводному пространству» и строить на нем наши психоаналитические конструкции, ощущая твердую почву по ногами, а совсем другое дело – «догнать Фрейда», подойти вплотную к сооруженной им дамбе, за которой таится неведомое, и понять, что сооружена она из фантазий, родившихся у Фрейда в часы бессонных ночных бдений, а держится только нашей верой в то, что она существует. А также понять то, что затыкать отверстия и щели в этой дамбе, откуда неумолимо и неостановимо сочится Нечто – это теперь наша, а не его миссия.
Догонять Фрейда нет никакого смысла, поскольку мы мало что в силах у него перенять; даже смысл вершины айсберга его творений, т.е. то, что было прижизненно им опубликовано и нам сегодня доступно, в отличие от десятков тысяч листов сокрытого от нас его архива, в настолько малой степени доступен нашему пониманию и прикладному воплощению, что призыв Лакана «Назад к Фрейду!» представляется хитростью рекламного кролика с «обычной батарейкой», который, выскакивая на дистанцию соревнования из укрытия недалеко от финиша, тщетно пытается опередить кролика с «Энерджайзером». К тому же во фрейдовском психоанализе вообще нет такого финиша, он подобен линии горизонта, достигнув которую, мы видим далеко впереди лишь дым от фрейдовской сигары и снова бросаемся вдогонку. Может в этом как раз и заключается не интимный, а концептуально-корпоративный смысл той самой психоаналитичности, о которой мы тут с вами так много говорим.

Но в Вене все иначе – здесь стремительный бег Фрейда цикличен, формально завершен, повторим; этот круговой цикл можно пройти с самого начала и до конца, даже отставая от лидера этого «психоаналитического движения», но получая при этом такой же набор символических воздействий. Воздействий, породивших у Фрейда, повторявшего этот опыт тысячи раз (в режиме своего рода навязчивого ритуала), своего рода орнамент души, выжженный привычными, но при этом – глубинными и травматичными символическими воздействиями. Пробужденные ими реактивные образования (желания, чувству, деятельные побуждения, мысли), не имеющие возможности реализоваться (ведь после этой прогулки, пообедав, он застывал в молчании за изголовьем Кушетки), накапливали свой потенциал, дожидались своего часа и, приобретя мифологическую оболочку на пространстве рабочего стола, выливались в странные тексты, общение через которые с Фрейдом и являются единственной дорогой к обретению собственной психоаналитичности.

Но довольно слов – пора в путь… Начать его, конечно, следовало с исходной точки, с известного всем сегодня адреса – Бергхассе, 19.
И вот тут меня ожидало первое потрясение и первый инсайт, результатами которого я сегодня и намерен с вами поделиться.
Дело в том, что дома, где жил и работал Зигмунд Фрейд, больше нет. Как нет и музея на втором этаже, где были расположены некогда его рабочий кабинет и библиотека. Этот музей и ранее был несколько условен, ведь из аутентичных экспонатов там были только дверная табличка, сундук, вешалка, а также висящие на ней фрейдовские шляпа и кепка. Но там жил «Дух места» и все паломники знали: именно здесь, в этих небольших светлых комнатках, увешанных фотографиями, находился некогда огромный и темный мир родины психоанализа, наполненный живыми тенями и окаменевшими богами. Мир, запечатленный в серии фотографий, сделанных Мари Бонапарт, и легко представимый каждым, кто вживается в психоанализ. Мир, существующий в нашем воображении, но не в реальности, как отражение отражений, уже не имеющее первичного оригинала. Но имеющее место своего первичного появления.
И вот теперь это место в плановом порядке пошло на капремонт, а музей, ожидая своего возвращения, развернул пока что временную экспозицию (чего? таблички, сундука, шляпы и кепки?) по соседству – в доме номер 13. Зато рядом со стройкой активизировалось кафе «Фрейд», где паломники могут зажевать разочарование традиционным венским шницелем.
Постояв перед этой стройкой я вдруг понял, что меня так раздражало нынче в Вене и почему мой последний визит сюда и вправду будет последним. Этот город отработал свой имперский ресурс, воплощенный в камне не так уж и давно – во второй половине XIX века, когда был придуман и населен каменными символами венский Ринг. Он сегодня весь в строительных лесах, а доминантными городского ландшафта – куда ни посмотри – являются ныне башенные краны.
Помните мы недавно обсуждали с вами феномен «венской чумы», ставшей предметом для размышлений Мераба Мамардашвили в его последней публичной лекции? Той самой «венской чумы», одним из самых характерных симптомов которой и стал психоанализ.
Носителями этой чумы были, конечно же люди, как-то внезапно появившиеся и проявившие свои таланты именно тут и именно тогда – сразу же после окончания строительства Ринга.
Вот как это описывает Лидия Флем в своей прекрасной книге «Повседневная жизнь Фрейда и его пациентов»: «Хотел того Фрейд или нет, но он был одним из этих венцев. Он жил в Вене, и его творчество питало этот город – город подозрений, разлада, бесчисленных вопросов и маргинальных личностей. Его книга об истерических больных увидела свет в тот самый год, когда Густав Малер стал директором венского Оперного театра и создал свою Вторую симфонию. В самом начале двадцатого века Фрейд написал «Толкование сновидений» и «Три очерка по теории сексуальности». В это же самое время Климт порвал с Академией и основал собственное направление («новое венское искусство»), Отто Вейнингер выпустил книгу «Пол и характер», а Гуго Гофмансталь в соавторстве с Рихардом Штраусом работал над «Электрой». Умерли Антон Брукнер и Иоганнес Брамс. Герцль формулировал принципы своего Еврейского государства. Еще один журналист, Карл Краус, основал знаменитую сатирическую газету «Факел»... «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейда появилось одновременно с оперой Штрауса и Гофмансталя «Кавалер роз». В 1912 году году Фрейд опубликовал «Тотем и табу», а Шенберг написал своего «Лунного Пьеро»…».
А вот возбудителем этой «болезни» была запечатленная в камне символика мировой культуры – от афинского Акрополя, воссозданного в здании Парламента, до музыки, воплощенной в гармонических рядах здания венской Оперы. Все это, густо замешанное на великой истории, представленной на Ринге памятниками властителям, полководцам и творцам, неявно, но мощно побуждало к активности, к стремлению вырваться из замкнутого круга, стать не объектом культурного воздействия, а творцом, породить нечто новое, невиданное и небывалое. Возвыситься до уровня этих каменных громад, трансформировать транслируемую ими энергетику традиционного отцовского мифа в нечто компенсаторно-протестное, революционное, одновременно и разрушительное и созидательное.
Венский Ринг был одновременно и удавкой традиционной культуры, порождавшей своим давлением естественное сопротивление (как тут не вспомнить Сфинкс, имя которой, как и сфинктер, производно от греческого «сжимать, давить, душить»), и своего рода «культурный синхрофазотрон», в кружении по которому люди, причастные символике,  «разгонялись» и обретали силу, становились богоравными творцами.
Вена была таким центром силы, поначалу, как мы увидим – силы реальной, военно-политической, лишь украшенной венками культурных и научных достижений. А затем, когда военно-политическая мощь империи канула в Лету, это сила инерционно порождала величайшие творческие достижения. Порождала, пока не иссякла, не состарилась и не обветшала. Венского Акрополя уже нет – только копье Афины Паллады торчит из-за строительных вагончиков. Закрыта и Ратуша, за неоготическим фламандским фасадом которой открывались некогда барочные итальянские дворики. Заканчивается расселение соседнего с Ратушей здания Университета, построенное в 1884 году, где все обветшало, а центральная капелла, где вокруг статуи Alma Mater Rudolphina расположены бюсты великих профессоров (и Зигмунда Фрейда тоже), уже ограждена строительной лентой. Да и сама Альма Матер как-то почернела и съежилась, изнемогла от непрерывного рождения гением и явно просится на покой.
Вена отправилась на капремонт… После которого старые боги утихнут, бациллы «венской чумы» будут надежно продизенфицированы, а тени великих безумцев – от Герцля до Гитлера и от Троцкого до Фрейда, «разгонявшихся» некогда на венском Ринге, причем одновременно и рядом (тот же Герцль, основоположник сионизма, жил на той же Бергхассе, в трех домах от Фрейда), перестанут тревожить местных жителей и китайских туристов.
Может оно и к лучшему – довольно нам потрясений! Они там столько уже наворотили, эти носители «венской чумы», что нам впору, облачившись в защитные халаты и маски, разобраться с этим симтоматическим Монбланом идей и образов. А не «пороть горячку», транслируя новые волны «венского бреда».
Но напоследок мне все же захотелось испытать этот «синхрофазортрон» на себе; эксперимент показал, что сила разгона у него практически на нуле: фрейдовской скорости достись не удалось при всем желании и при всех усилиях.
Но зато в замедленном режиме «проживания» символики, которой все еще «заряжен» венский Ринг, удалось кое-что понять: и о Вене, и о Фрейда, и о психоанализе, и о себе.
Некоторыми из этих инсайтов я собираюсь поделиться с вами в продолжнии этой серии очерков о «венком молитвенном барабане».





РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-3

Наконец-то мы в вами добрались до символически живой банкноты. Точнее – полуживой, поскольку, потеряв три нуля в ходе деноминации и превратившись в 1998 году в самую мелкую и ходовую купюру, сегодня десятирублевка постепенно выводится из обращения и заменяется соответствующей металлической монетой.
Но долгие годы массового оборота даром не проходят: ее вид нам всем знаком и памятен, а ее многолетнее символическое воздействие – несомненно.

1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_front
1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_back


Вот, что я посчитал нужным написать об этой банкноте в 1996 году:

С обеих сторон банковского билета достоинством в десять тысяч рублей на нас глядит покоренный Енисей. Наш кораблик, проплывая под фермами огромного моста, буквально съежился под укоряющими взглядами елочек и березок. Данная банкнота через прекрасную башню шатрового стиля также подключает нас к историческим размышлениям, но уже совершенно иного плана. Это история застоя, болота, затопления страны стоячей водою водохранилищ социалистического массообразования. Десять тысяч рублей всегда будут жечь наши пальцы, ибо напоминают нам о грехе матереубийства, о загубленной во имя ложных ценностей природе, которую мы не только убили, но еще умудряемся некрофильски питаться энергией ее агонии. Но одновременно эта банкнота дает нам надежду на единение, поскольку демонстрирует наш общий грех, подлежащий искуплению.

Добавление 2014 года:

Что тут добавить? Все вроде бы правильно и актуально, помимо, естественно, идеологизированных штампов про «застойное болото», которыми мы в ходе предвыборной кампании 1996 года отгоняли электорат от коммунистического выбора. Ну так что – и отогнали-таки… В любом случае из песни слов не выбросишь.

Экологические намеки стоит раскрыть поподробнее. Строительство Красноярской ГЭС действительно сопровождалось беспрецедентными затоплениями плодородных земель (176 000 гектаров), уничтожением 132 населенных пунктов, включая три райцентра, сносом 13 750 жилых строений и принудительным переселением 60 000 человек. Трехсоткилометровое по протяженности незамерзающее водохранилище резко изменило климат, флору и фауну на прилегающих территориях. При этом практически всю энергию, вырабатываемую данной станцией (девятой по мощности в мире), потребляет Красноярский алюминиевый завод, т.е. концерн «Русал», мажоритарными акционерами которого являются структуры Олега Дерипаски и Михаила Прохорова. Сама станция, кстати говоря, через ОАО «ЕвроСибЭнегро» также более чем на 90% принадлежит компании «EN+ Group» Олега Дерипаски.

Тут без комментариев, тем более, что это не символика, это реальность во всей ее красе. Но, к сожалению, эта реальность выбила почву из-под моих давних рассуждений о коллективном чувстве вины за длящееся экологическое преступление, в ближайшее время, по мнению ряда специалистов, имеющее шанс трансформироваться в региональную катастрофу. Вина тут уже не коллективная, да и прибыль уже не бюджетная. Достаточно просто процитировать название статьи с экспертными предупреждениями по поводу будущего Красноярской ГЭС: «Деньги затмили им разум!» (http://svpressa.ru/society/article/58668/).

А вот теперь, пока мы не покинули реверса анализируемой банкноты, поговорим все же и о символике. О символике Енисея, главного персонажа данной денежной купюры, присутствующего на обеих ее сторонах.
Перед нами еще одна явная попытка актуализировать водную норманнскую символику в противовес сухопутной евразийской, противопоставить вертикальную динамичную ось («север – юг») горизонтальной («восток – запад»). Истоки Енисея вытекают из Монголии и формируют альтернативный традиционным ордынским трендам на восток (в Китай) и на запад (в Европу) талассократический северный вектор, ведущий к северному морскому пути и дальнейшим океаническим просторам. Кстати говоря, Енисей и похожий на него Нил являются единственными в мире реками, образующими строго вертикальный водный транспортный канал. Это хорошо видно на карте:

Enisey

Кроме того, Енисей – это российский аналог «рва Адриана» или же «Великой китайской стены». Он отделял Западную Сибирь от мира забайкальских кочевых племен, неоднократно порождавшего разрушительные нашествия на запад орд степных кочевников. Правый берег Енисея почти в 6 раз выше левого, что создает естественную фортификационную преграду на пути возможного вторжения. И потому отправлявшиеся на запад кочевые народы (от гуннов до монголов) обходили истоки Енисея с юга, никогда не пытаясь форсировать эту естественную защитную преграду. Обходили с юга и, соответственно, вторгались в пределы центральной Азии, южного Поволжья и северного Причерноморья, оставляя Русь на периферии основного потока своей миграции.

Соответственно, символика Енисея – это фобийная символика, соотносящая нас сегодняшних с давними и закрепленными кровью страхами наших предков перед ордами, приходящими с востока. В данном случае речь идет даже о более сложном явлении, об итоговом балансе страхов прибрежных жителей перед врагами, приплывающими по воде, и врагами, приходящими по суше.

Данная банкнота, как и все ее «товарки» по серии, символически принуждает своих владельцев делать выбор в пользу водной стихии. Банкнота убеждает нас в том, что она не враждебна, подчиняема и продуктивна, ее энергию можно остановить и использовать в своих интересах, она служит своим хозяевам, перенося их по своей поверхности куда им угодно. И она не является для них препятствием, почтительно огибая опоры построенных ими мостов. Более того, Коммунальный мост в Красноярске, изображенный на анализируемой банкноте, был построен с участием самой реки, т.е. арочные пролеты моста буксировались по воде и устанавливались с плавучих опор. За уникальность монтажа этот мост внесен в справочник ЮНЕСКО «Мостостроение мира».
После того ужаса, который сотворил Енисей в 2009 году с Саяно-Шушенской ГЭС и обслуживавшими ее людьми, подобного рода рассуждения уже не кажутся нам самоочевидными. Но авторы макета данной купюры этого знать тогда просто не могли.


Но мы увлеклись подробностями и не заметили, как перевернули рассматриваемую купюру на лицевую сторону.

С мостом все понятно и добавить тут нечего. Можно, конечно, еще потоптаться на этом образе и вспомнить, скажем, о традиционной символике умирания как «перехода через мост» из мира земного в иной мир, и т.д. Но мы не будем этого делать и вот почему.
На каждой банкноте рассматриваемой нами серии есть своего рода подсказка, обозначающая главный символический объект и акцентирующая внимание именно на его рассмотрении. Я имею в виду т.н. «водяные знаки», которые воспроизводят одни из элементов рисунка при рассмотрении банкноты на просвет. Обнаружение водяного знака гарантирует не только подлинность купюры, но и истинности нашего ее символического истолкования.

На тысячной купюре водяной знак концентрировал наше внимание на вершине ростральной колонны, на пятитысячной – на Софийском соборе. Именно эти символические изображения и стали для нас базовыми при выявлении главного послания, заложенного в анализируемой символике.
Банкнота в десять тысяч рублей акцентирует наше внимание не на мост и не на плотину, а на часовню Параскевы Пятницы, контур которой полностью дублирован в виде водяного знака.

Сначала – о самом строении.

Часовня Параскевы Пятницы – это все, что осталось в Красноярске от Кафедрального собора во имя Рождества Пресвятой Богородицы, построенного на собранные горожанами деньги, освященного в 1861 году и взорванного в июле 1936 года. Сегодня идут разговоры о восстановлении данного храма, но проблема в том, что на освобожденном от него месте стоит сегодня здание Краевой администрации. Такое бывает и нередко. К примеру на месте московской церкви Святой Великомученицы Параскевы Пятницы, стоявшей до 1928 года на Охотном ряду, стоит ныне здание Государственной Думы Российской Федерации.
Часовня была построена в 1855 году на холме над городом на месте древней казачьей сторожевой вышки. С мечта расположения часовни на вершине Караульного горы открывается панорамный вид на центр города и потому она несомненно является одной из главных достопримечательностей Красноярска.

Нас с вами тут должна заинтересовать не сама часовня, хотя судьба ее весьма парадоксальна. В частности, в 1996 году, сразу же после того, как она появилась на денежной купюре, часовня Параскевы Пятницы была передана на баланс РПЦ. Церковь немедленно начала широкие реконструкционные работы и, несмотря на протесты горожан, заменила изначальный шатровый купол на щедро позолоченный луковичный. Но, как ни странно, этому воспрепятствовал сам факт увековечения изначального облика часовни на денежной банкноте. В 2012-14 годах по инициативе городской администрации были проведены реставрационные работы и часовню привели в изначальное соответствие с изображением на банкноте.

Не много нам даст и житийная биография самой Святой Великомученицы Параскевы, жившей и принявшей мученическую смерть в III веке в ионийском Иконионе (ныне – город Конья в турецкой Анатолии). Названа же она была так (Параскева – это и есть «пятница» по-гречески) своими христианскими родителями в честь Великой Пятницы – дня Распятия Христова. Нормальное имя, вспомним хотя бы Робинзона Крузо.

Все это, несомненно, значимо для верующих православных (и не только) христиан, но символического значения не имеет.

Символика начинается там, где образ Святой Параскевы подключается к народной, местами языческой, культурной традиции, трансформировавшей иконный образ суровой ионической великомученицы в популярный персонаж календарного обихода, сравнимый с фигурами Ильи Пророка, Николы Угодника, Георгия Змееборца, и пр.
В отличие от последних Параскева выступает как «бабья святая», мифологически сопоставимая с древнеславянской Мокошью, богиней родов и материнства, прядения и ткачества (день почитания Мокоши – пятница). Богини подобного «профиля» есть во всех народных системах верования (древнегреческие Мойры, древнеримские Парки, германские Норны, и др.); как правило они выражают собой силу самых древних, водных, праматеринских богинь, прядущих и перерезающих нити жизни и людей и богов.
Это символ судьбы, а точнее – неминуемого рока, избавления от которого просто не существует. Богини данного уровня в любом народном религиозном культе – это верховные существа, матери всего живого, покровительницы женского плодородия, брака и материнства. Их символ – вода, погружение в которую равнозначно возвращению в материнскую утробу, регрессивное приобщение к счастью как состоянию, где нет времени и неудовлетворенных желаний, где нет страха и смерти.

Вот это уже серьезно. Это не просто символ, ориентирующих держателей денежных знаков на тот или иной тип историко-национальной идентичности. Тут подключаются универсальные первообразы уровня архетипа Великой Праматери, сила воздействия которых невыразимо сильна. Обычно их энергетику используют в идеологических кампаниях предельно значимого общенационального уровня с целью добиться быстрого и сверх аффективно заряженного отклика массы населения. К примеру – образ «Родина-Мать зовет!» в 1941 году.

На «десятке», конечно же, никто не покушается на Родину-Мать и не требует от нас мгновенной защитной реакции. Но все же отсыл к Параскеве-Пятнице затрагивает весьма значимые пласты нашей психики и, в купе с мостами и плотинами побежденного Енисея, порождает весьма определенную символически выраженную неосознаваемую установку.

А именно: водный, норманнский, европейский путь России (тот же Б.Акунин назвал свою книгу о домонгольском периоде русской истории «Часть Европы») суть служение праматеринским богиням судьбы. Служение это вознаградится сторицей, поскольку вода – это не только жизнь, это еще и основа любой экономики – торговля, транспорт, энергетика, коммуникационная логистика. Вода сама выведет тебя на правильные пути, просто поверь ее материнской власти и плыви по течению. И все у тебя будет – стоит только пожелать. Ты – маленький и слабый ребенок, признай это и материнские богини помогут тебе.
Подобное искушение было описано в русской сказке, когда праматеринская водная богиня, принявшая облик волшебной Щуки, подарила поддавшемуся ее чарам дуралею счастье как регрессию в материнское лоно (символом которого является Печка). «По щучьему велению» исполнялись все его желания, но, к сожалению, только в мире грез. Подобного рода регрессия, вне психопатологии, возможна только во сне.

И вот этим и занималась уходящая ныне на покой банкнота: она усыпляла своих мимолетных и не слишком зажиточных владельцев (мимолетных, ибо кто же будет копить «десятки»), убаюкивала и навевала грезы о либеральной Европе, которая накормит, напоит и удовлетворит все прочие желания поверившего в ее волшебные возможности простака.


Но чудес не бывает. Мы это уже знаем, поскольку наша «щука» показала нам свои зубы и больше не поет нам своих волшебных песен. Поет она их теперь нашему младшему брату, и отсюда – вся двойственность нашего к нему отношения в диапазоне от зависти до презрения.

По щучьему велению