Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

ПРЕДПАСХАЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ (ДЛЯ КОЛЛЕГ-ПСИХОАНАЛИТИКОВ, НО НЕ ТОЛЬКО...)



Размышляя о том, как меняется в нынешних условиях психоанализ, т.е. светская форма культового общения с Бессознательным как глобальным биоэволюционным регулятором, тотально детерминирующим нашу телесность, нашу психику и нашу социальность, стоит внимательно поглядывать в сторону «смежников». Т.е. в сторону разного рода религиозных практик, которые также работают с верой в некий внеопытный абсолют, но описывают его иначе и называют Богом.
Методики и техники у нас разные, хотя в своей глубинной сущности и похожие (я об этом много писал в прошлом 2018 году в цикле «Катехизис психоанализа»), а вот враг у нас один – разрушающий души людей страх Смерти, который ныне вновь вырвался на волю и требует дополнительных усилий по его улавливанию, разъяснению и ритуальному связыванию.

Здесь интересно и поучительно наблюдать как новации в организации церковной жизни (т.е. в методиках и техниках генерирования целительной веры и работы с нею), предлагаемые пастырями, так и явные изменения в психической жизни паствы, выдающей ныне новые и невиданные ранее запросы на организацию своего религиозного опыта.
Именно – невиданные. Ведь с точки зрения церковной традиции мягко говоря странным выглядит ныне, как назло - на Пасху, поведение "верующих" в Бога, завещавшего нам плодиться, размножаться и жертвенно умирать (он явно играл на стороне Эроса) и его Сына, завещавшего просто жертвенно умирать, не плодясь и не размножаясь (а это типичный завет Танатоса). Куда пропала вера в спасительность этих заветов, смиренное принятие божественного предопределения? Куда пропало убеждение, сформулированное некогда апостолом Павлом, что жало Смерти можно сломать только кротким принятием своей смертности и готовностью к смерти как к завещанному нам Богом самопожертвованию? Где вера в Смерть как цель и как порог вечного погружения в мир божественного блага? Где вера в идеал «попирания Смерти смертью»?

Судя по всему, масса верующих не узнала в SARS-COV-2 лик своего Бога, за что-то на них разгневавшегося, и, как в известном анекдоте, готова веровать, повиснув над бездной (и это естественно в ситуации соприкосновения со Смертью), но явно спрашивает – а нет ли тут другого Бога. Полагаю, что из этого запроса родится трансформация многих религий (и прежде всего – христианства) в культ Матери, родившей нас во Смерть, но во имя Жизни. И не требующей от нас такого уровня амбивалентности и искупительного самопожертвования, которым наполнены отцовско-сыновьи культы. Впрочем Фрейд об этом написал еще в «Будущем одной иллюзии».

У Церкви же, не могущей в силу своей опоры на традицию, быстро обновиться и ответить на этот запрос, как видно, остался сегодня один принцип социального выживания - "несть власти, как не от Бога"... И любое постановление или указ властей для нее становится сегодня божественной волей. Как говорится: кесарю - кесарево... А что тогда остается Богу? По крайней мере в Храм как Дом Господен в годину бедствий и испытаний более приходить не рекомендуется.
А Бога теперь призывают искать в себе, а не в Храме. Патриарх Кирилл фактически запустил механизм церковного и религиозного раскола внутри православия, объявив накануне Пасхи, что спасение Души не связано с воцерковлением, с посещением служб и прохождением таинств.
Ссылаясь на опыт Святой Великомученицы Екатерины Александрийской, он призвал верующих искренне молиться в уединении, не участвуя в культовых ритуалах. И этого, сказал он, вполне достаточно для спасения Души и получении божественной поддержки. Все остальное – излишки, от которых можно отказаться. И в принципе ничего не изменится.
Все же церковные богослужения (текущие и праздничные), все священные таинства (типа сегодняшнего нисхождения Благодатного Огня и его освящения), будут проходить ныне в онлайн-режиме. Церкви же при этом превратятся в студии видеозаписи. Или в одну студию – при такой подаче нет смысла содержать тысячи Храмов, достаточно одного с самыми лучшими исполнителями. А пастырское слово окончательно переместится на телеканал «Спас», в профильные социальные сети и YouTube-каналы.
Подобного рода ситуация вроде бы вынужденная, но по прошествии времени, когда храмы вновь откроются, обнаружится, что эта вынужденная трансформация православия (и не только) органична чаяниям многих верующих. И благословленная ныне Патриархом трансформация массовости в интимность, объявленная им ненужность и необязательность Церкви как посредника между верующим и Богом (в историю Кирилл явно войдет как реформатор православия в духе протестантизма) многим придется по Душе. И вот тогда и грянет раскол…

Но это уже к психоанализу имеет лишь то отношение, что и у нас (в очередной раз, кстати) нынешняя ситуация чревата концептуальным и методическим расколом. Но об этом я порассуждаю в другой раз. А пока что хочу посоветовать коллегам внимательно отслеживать происходящее у «смежников». И пробовать учиться у них, более опытных и более изощренных в методиках и техниках работы с явлениями божественного Бессознательного.
И особенно давайте присмотримся к главному, что проявилось сегодня, но назревало давно: к запросу на трансформацию смеси исповеди и проповеди (что и мы в психоанализе в основном практиковали) в уединенную молитву, осуществляемую без посредников, в режиме самоанализа, но с удаленной профессиональной поддержкой. В принципе это не ново – так свой самоанализ проходил Зигмунд Фрейд. Давайте подумаем над тем, как это можно возродить…

ДОМ ОХВАЧЕН ПЛАМЕНЕМ – ЭТО ОТЕЦ БУДИТ МЕНЯ…

Наш общий вздох, горький плач и нестройное пение толпы, молящейся вокруг горящего Собора, парижского дома Матери нашего Бога, говорят о том, что произошло нечто настоящее.
Мы соприкоснулись с реальностью и обожглись об нее.
Скоро об этом заговорят философы, сегодня об этом молчат психоаналитики…

Помолчу и я, но разрешу поговорить в пространстве своей ленты той силе, которая периодически рассказывает нам о реальности, повторяя свои рассказы и ужесточая их подачу в случае, если мы вздыхаем, поем и плачем, но не слышим ее голоса.

Послушайте, как-то она, эта сила, решила поговорить с Фрейдом, рассчитывая на его понимание и избрав в качестве медиума-сновидца молодую девушку, называемую им Дорой.
И вот, что она, девушка-медиум, ему рассказала: Дом охвачен пламенем – это Отец будит меня… А где же Мама? Она пытается спасти свою Шкатулку с драгоценностями… Так неужели мы все должны погибнуть из-за ее Шкатулки?

Фрейд тогда не понял смысла этого послания...

Позапрошлой ночью мы снова все видели этот сон. А точнее – Отец снова попытался разбудить нас и спасти из заточения в материнской Шкатулке.

Поверхностная интерпретация, в стиле Фрейда, уже отыграна, энуретические фантазмы и защиты реализовали доблестные пожарные.

Может быть на этот раз копнем поглубже?

МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ: ЕЩЕ НЕМНОГО О РЕЛИГИОЗНЫХ СПОРАХ ФРЕЙДА И ЮНГА



Я решил продолжить разговор о спорах Фрейда с Юнгом по поводу природы психоанализа как религиозной конфессии, поскольку столкнулся вчера с одним прелюбопытнейшим фактом. Которым хочу с вами поделиться и высказать свои «мысли по поводу».
Столкнулся мистическим образом, как бы случайно. Но с учетом того, что в нашем опыте нет вообще ничего случайного (как любил повторять Фрейд – в тотальной детерминации нашего опыта волей БСЗ нет ни малейшего пробела), эта мистика легко объяснима – мы с вами просто попали в правильное течение и нас влечет в правильном направлении. «Правильное» тут, правда, означает только наличие неких непонятных, а точнее – принципиально недоступных нашему разумению, «правил», но разумение тут и не потребуется. Нужно только быть открытым для нового опыта и не бояться его; как открыты и почти всего бесстрашны мы по отношению к миру сновидений, этой первичной для каждого психоаналитика матрице общения с БСЗ. А сталкиваясь с мистикой, нужно «просто» оставаться «мистом» (в античном смысле этого слова, «мистом» как участником мистерий, психика которого символична, ориентирована на восприятие нуминозных посланий) и переживать ее послание в режиме деятельного истолкования, становящегося привычкой и формирующего образ жизни и стиль мышления.

Когда живешь внутри пространства психоанализа, все происходящее с тобой и вокруг тебя представляется чем-то обыденным, само собой разумеющимся, чуть ли не скучным. И только выйдя «по ту сторону» психоанализа обнаруживаешь, насколько странными и порою даже мистическими представляются людям твои рассказы об «истинной реальности». Ситуация эта типичная для любой школы «глубинной психологии»: выныривая и пытаясь рассказать людям о пережитом, обнаруживаешь с изумлением, что обыденное и привычное для тебя воспринимается ими как нечто мистическое до ужаса. Так, к примеру, выглядит в глазах «непосвященных» обычная для любого юнгианца синхрония.
Это превращение реальности в миф работает и в обратном направлении – ведь все то, что полагается обыденным и привычным людям, живущим вне живого контакта с БСЗ, представляется нам, этот контакт перманентно переживающим, набором странных и ничем реально не подтверждаемых иллюзий, просто принимаемых на веру. Типа иллюзии безусловного существования «внешнего мира», не зависящего от нашего субъективного к нему отношения; или же – интерсубъективной иллюзии, т.е. переноса на других людей результатов нашей собственной интроспекции.

Но тогда в контексте составляемого нами психоаналитического Катехизиса возникает простой вопрос: а чем эта простая и наивная вера, формирующая реальность обыденности, отличается от нашей «психоаналитической веры», формирующей, как мы полагаем некую «истинную реальность»? Мы еще не раз тут будем задавать сете этот вопрос: ведь любой Катехизис и есть набор вопросов и ответов о природе веры; а сейчас я готов высказать по этому поводу только одно соображение.
В том мире многоуровневых и переплетенных друг с другом иллюзий, в которых все мы живем – чем бы мы ни занимались и что бы о себе ни придумывали – и из кусков которого своей верой формируем персональные, групповые или же массовые квази-реальности, есть только одна единственная сфера «истинно реального». Это наша старая знакомая Смерть и все те телесные в своей основе подключения, посредством которых она властвует над нами с момента рождения как первого опыта умирания, как перехода в мир, управляемый Смертью.
И потому та совокупность психоаналитических иллюзий и фантазий, которая структурируется доминантой Смерти, и была объявлена Фрейдом «истинной реальностью», а та вера, которая, и только которая, превращает эти иллюзии и фантазии в реальность, полагалась им чем-то достойным нового и перспективного религиозного культа. Культа, призванного сменить в качестве фундамента этой «истинной реальности» бытующие формы религиозного опыта, по ряду причин приобретшие патогенный характер. И прежде всего – по причине их регрессивного, а значит – невротического, характера. Религию может и должна заменить только религия, но религия без лжи и обмана, религия без ладана и астральных колокольчиков, религия взрослого человек, а не привязанного к родительским комплексам инфанта.
И вот тут возможны варианты, поскольку, взглянув на черное Солнце Смерти и обретя «эдипальную слепоту», первые пророки религии БСЗ переживали этот опыт по-разному. И по-разному его трансформировали в вероучение и культ.
Фрейд и Юнг по итогам своей миссии стали олицетворением двух крайних вариантов религии БСЗ. Фрейд создал конфессию, ориентированную на героическую борьбу с всевластием Смерти, создал религию страдания как жертвенного искупления. Юнг же, напротив, создал конфессию примирения со смертью и даже – влюбленности в Смерть, ее тотального принятия и растворения в ней; его религия – это гимн предсмертной радости, а не страдания; радости, замешанной на вере в психическое бессмертие, отрицаемого фрейдистами.
Это итоговое расхождение было уже заметно и тогда, когда они были едины, когда часами рассказывали друг другу свои сны, когда Юнг учил Фрейда молиться и верить, а Фрейд Юнга – налаживать телесные контакты с БСЗ. Отсюда и их спор, о котором я писал недавно: что должно лежать в основании психоанализа как религии – дионисийский или же аполлонический подход к вере…

Именно этих античных богов, Диониса и Аполлона, живых и деятельных, а точнее – одного из них, призывали воздвигнуть на алтарь психоанализа его изначальные лидеры, творцы нового мира, мира новой веры и новой, формируемой этой верой, реальности.
Именно образом одного из них они хотели заменить в качестве олицетворенного культового идеала тот труп, агонизирующий на кресте, посредством идентификации с которым человечество попыталось заключить договор со Смертью. Попыталось, но и итоге не смогло.
Дионис, бог экстатического опьянения и мистического восторга, к культу которого склонялся и в итоге склонился-таки Карл Густав Юнг, олицетворял стратегию отождествления БСЗ со Смертью и растворения в нем (кто хочет понять, как это выглядит – просто перечитайте юнговскую «Красную книгу»).
Аполлон, бог разума и искусства, протежируемый Фрейдом, олицетворял сублимационные и интерпретационные формы отстранения от Смерти, позволял формировать культ БСЗ как ее, Смерти, отражения, с которым можно (как с отражением горгоны Медузы) сосуществовать и взаимодействовать, принося ему в жертву многое, но не самого себя.

Мы, психоаналитики, бродящие по пространству «истинной реальности» по фрейдовским следам, принимаем его выбор как нечто безусловное и не подлежащее сомнению и обсуждению. Порою с завистью поглядывая в сторону братьев наших юнгианцев, мы не сворачиваем с избранного пути, проложенного некогда Зигмундом Фрейдом, пути страдания, лишения и жертвенности, пути героического пессимизма.
Этим путем прошел и сам Фрейд, трансформировав свою танатофобию в героический культ, посягнувший на противостояние Смерти и в итоге вроде бы преуспевший в этом противостоянии, добровольно перешедший в обитель Смерти, отбросив все страхи и порвав все связи с миром обыденного опыта. И поселившись в прекрасной античное вазе, подаренной Мари Бонапарт, где прах его до недавнего времени мирно покоился вперемешку с прахом любимой супруги в крематории лондонского кладбища Golders  Green.
Вот, как это выглядело еще не так давно. Кстати, в коробочке на полке покоится прах Анны Фрейд, воплощения психоанализа, зачатой и рожденной на свет одновременно с последним (напоминаю, что психоанализ по-немецки – женского рода; и произноситься он так: психо-анна-лииза).





Вот тут-то мы и сталкиваемся с той самой мистикой, упоминанием которой я начал этот текст.
Совершенно случайно во время поиска информации совершенно на другую тему Интернет предъявил мне изображение фрейдовской могилы. И я спросил себя – а что изображено на той вазе, которую Фрейд избрал для своего праха? Ведь в его коллекции было немало античных ваз с различными изображениями. Но для своего посмертного обитания и для своего посмертного явления нам он выбрал одну из них – вот именно эту.
Чем она отличалась от прочих и почему именно ее он решил предъявить нам как фон переживания его встречи со Смертью?
Ответ на эти вопросы меня буквально поразил своей неожиданной парадоксальностью.
На этой вазе 4 века до нашей эры изображен Дионис со своими менадами (или – вакханками)! Не Афина Паллада, символизирующая для него сам психоанализ, с фигуркой которой, спрятанной под одеждой, он отправился в изгнание. Не лучезарный Аполлон, к атрибутике которого Фрейд призывал, обустраивая психоанализ как миф и как культ БСЗ. А именно тот самый Дионис, «живой бог виноградной лозы», поклонение которому он посчитал в предвоенные годы настолько недопустимым, что предпочел расстаться со своим «наследным принцем», но не поддаться искушению.
Что же он хотел нам всем сказать этим своим посмертиным посланием?
И как это все согласуется с той предсмертной запиской, которую он нам оставил?
Как вы думаете?

P.S. А вазы этой уже не существует… В новогоднюю ночь с 2013 на 2014 год так и не установленные пьяные гуляки устроили в вакханалию в здании крематория, где, кроме прочих «подвигов», уронили на пол надгробие Фрейда, разбили на мелкие осколки бесценную вазу и рассыпали по полу фрейдовский прах.
Ирония судьбы… Призыв к Дионису был услышан и этот вечно умирающий и воскрешающийся бог пришел на зов фрейдовской тени. Пришел и отпустил его прах (а может быть и его дух) на свободу.
Не этого ли и хотел наш Пророк и Учитель? Не об этом ли он нас и просил, выбирая для старта в вечность именно эту античную вазу?...

СТРАННОСТИ НАШЕЙ ЖИЗНИ. ИССЛЕДОВАНИЕ СПОРОВ ФРЕЙДА И ЮНГА О ПСИХОАНАЛИЗЕ КАК РЕЛИГИИ



Забавное сегодня со мною произошло «информационное приключение».
В ходе работы над продолжением психоаналитического Катехизиса прорабатывал я переписку Фрейда с Юнгом, а именно - те их письма начала 1910 года, где они накануне Конгресса в Нюрнберге, обмениваются мнениями о том - какую форму должна принять та международная психоаналитическая организация, которую они на этом Конгрессе планировали учредить.
Оба лидера тогдашнего психоанализа были едины, судя по этой переписке, в понимании того, что главная причина того социокультурного кризиса, который породил вал психопатологии и в перспективе угрожает гибелью всей европейской цивилизации, заключена в кризисе христианства и в том, что «религию может заменить только религия», а «2000 лет христианства нужно заменить чем-то эквивалентным».
И потому, организуемая ими психоаналитическая организация, по их мнению, должна изначально выстраиваться по модели живой религиозной конфессии, «как, например, Christian Science, ислам, буддизм». Проблема была только в том, как выразился в своем письме от 22.02.1910 г. Юнг, что именно предпочесть - Мистерию или Учение, Экстаз или Логос, дионисийское или апполоническое подключение к нуминозному опыту.

Юнг явным образом склонялся к дионисийству, предлагая для психоанализа «прекрасную и сложную задачу»: «Думаю, мы должны выждать некоторое время, чтобы он [психоанализ] проник в умы людей из множества мест, чтобы он возродил в интеллектуалах чувство символа и мифа, чрезвычайно мягко преобразил Христа обратно в глаголющего истину бога виноградной лозы, которым он и был, и таким образом слил воедино все экстатические инстинктивные силы христианства для одной цели: сделать культ и священный миф тем, чем они когда-то были – пьянящим праздником радости, на котором человек обретает этос и святость животного. В этом была красота и назначение античной религии, которая из Бог весть каких временных биологических побуждений превратилась в Институт Несчастья. Но сколько же восторга и шаловливости скрыто в нашей религии в ожидании возвращения к подлинному предназначению! Подлинное и должное этическое развитие не может отбросить христианство, оно должно прорасти в нем, должно расцвести гимном любви, агонии и экстаза умирающего и возрождающегося бога, мистической силой вина, приводящей в благоговение антропофагией Тайной Вечери – только такое этическое развитие может служить жизненным силам религии. А объединение по интересам угасает через десять лет».
Я не удержался и привел эту цитату целиком. Тут, как говорится, ни прибавить, ни убавить... Юнг был насколько одержим подобного рода идеями возрождения изначального духа христианства как культа «любви, агонии и экстаза умирающего и возрождающегося бога», усиленного «мистической силой вина», что предлагал даже подумать о возрождении в структуре психоанализа «некоторые старые культурные глупости вроде монастырей».

А вот Фрейд в ответ, дипломатично отрицая возможность открытого объявления психоанализа новой религией и уклоняясь от чести стать ее основателем,  настойчиво склонял своего молодого и романтичного коллегу к прагматике апполонических путей, к построению психоанализа в форме этически ориентированного Ордена, внешне напоминавшего масонскую ложу. И рекомендовал Юнгу в качестве модели некое Международное братство этики и культуры, базировавшееся в Берне.

Вы спросите - ну и чего тут странного и как это все относится к нашей жизни?
Отвечаю. В заключении упомянутого мною эпистолярного обмена мнениями между Фрейдом и Юнгом, последний берет на себя обязательство в своем докладе на Нюрнбергском Конгрессе «предложить этот критически важный вопрос о психоанализе» (т.е. вопрос о форме и смысле психоанализа как религиозной конфессии) коллегам для обсуждения.
По итогам же этого доклада и этого обсуждения на Конгрессе именно Юнг, как мы знаем, был избран «пожизненным президентом МПА».
И неважно - что там было дальше. Важно совсем другое: получается, что изначально психоаналитики, создавая свое «международное объединение», ныне широко известное как IPA - Международная психоаналитическая организация, создавали его вокруг программы дионисийского мистериозного культа!!!

Тут меня почти что разорвало от любопытства: что же Юнг в этом докладе такого им порассказал, что онт все (кроме, правда, воздержавшихся «венцев», т.е. «адлеровской фракции») за такое проголосовали?
Фрейдовский доклад на этом Конгрессе широко известен - «Грядущие перспективы психоаналитической психотерапии». Там тоже есть немало сенсационных моментов, одна идея о переходе от персональной терапии к массовой чего стоит: «Если вы поставите на место отдельного больного все болеющее неврозами общество, состоящее из больных и здоровых людей, на место принятия решения там общее признание здесь, то после недолгого размышления вам станет понятно, что эта замена не может ничего поменять в результате. Успех, который может иметь терапия у отдельного человека, должен иметь место также и в массе...».
Но этот доклад я неоднократно комментировал в своих публикациях (в том числе - и здесь, в своей ФБ-ленте).
А где же доклад Юнга? Ведь судя по всему он должен быть сенсационным - просто бомба! И тем более - в контексте моих нынешних изысканий в области психоаналитической теологии.

И я начал его искать. Тут-то и случилась та странность, которая заставила меня написать эту заметку. На запросы о Конгрессе в Нюрнберге (+доклад +юнг + психоанализ) доблестный Гугл выдал несколько страниц ссылок на речи Гитлера на Нюрнбергских съездах НСРПГ и речи нацистских вождей на Нюрнбергском процессе (больше всего там ссылок на речи Геринга, остальные, очевидно, были менее речисты).
Вот это мне и показалось странным - явный перекос в подаче нам европейской культурной истории в русскоязычных поисковых системах с приоритетом подачи любовно переведенных нацистских «первоисточников» и полном игнорировании «первоисточников» менее, как оказывается, приоритетных культурных традиций. Таких как психоаналитическая...

Кому-то, правда, как мы знаем, и Юнг - нацист. В его письмах, сегодня мною перечитанных, мне в глаза бросилась странная фраза о том, что «не должны ли мы возлюбить зло, если хотим освободиться от одержимости добродетелью, которая душит нас и лишает радостей жизни?».
Но при всех странностях его мыслей и его судьбы задвинуть Юнга в Тень ради приоритета речей Гитлера и Геринга - это перебор...

P. S. И все же, друзья и коллеги, если у кого-то есть текст юнговского доклада на Конгрессе в Нюрнберге, то прошу - пришлите мне его, пожалуйста...
Или ссылку... На любом языке, я разберусь...

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ПЯТЫЙ: КАКОВА ПРИРОДА НАШЕГО БОГА? БСЗ И СМЕРТЬ



Начну ответ с весьма парадоксального, а для верующих в БСЗ даже шокирующего, заявления.
В том мире, который наше «Я» сконструировало для своего обитания и своей проективной объектной привязки (т.е. своего превращения из реактивного набора нарциссических защит в некий «эпицентр реальности») и в котором сейчас я пишу эти строки, а вы будете их читать, наш Бог, т.е. БСЗ, формально отсутствует.
Подчеркиваю: Он отсутствует только формально... Только на уровне нашей человеческой логики, нашего способа понимания и осознавания. Точно также, в соответствии с этой логикой, в зеноновских апориях быстроногий Ахиллес «на самом деле» не в состоянии догнать черепаху (поскольку пространство и время бесконечно дискретны), а летящая стрела «на самом деле» неподвижна (поскольку, чтобы лететь, она должна одновременно и быть в определенной точке пространства и уже не быть в ней).

БСЗ не фиксируется сознанием в качестве части Я-центрированной реальности; а потому формально полагается в ней, в этой «ревальности», не существующим. В эту логическую игру объявления всего «не-Я» не существующим, отождествления «трансцензуса» (т.е. всего, что недоступно нашему восприятию и осознаванию) с «ничто», мы научились играть еще со времен античных софистов, объявивших мыслящего индивида мерой всех вещей, существующих - в том, что они существуют, а не существующих - в том, что они не существуют...  
Отсюда и проистекает парадоксальная странность термина «бессознательное», ставшего уже привычным и широко употребимым, но от того не потерявшего своей абсурдной пустоты. В «топиках» это еще терпимо; там «бессознательное» - это просто некий навсегда опечатаный и недоступный для нас контейнер, некая «темная комната», где спрятано НЕЧТО, о природе которого мы ничего не знаем, но строим предположения, порою сталкиваясь с его воздействием на нашу психику и нашу жизнь (точно так же в известной притче поступали мудрецы, в темноте ощупывавшие различные части слона и строившие предположения о его форме и его природе). А вот при описании психодинамики эта «странность» бьет через край, заставляя нас переходить на язык метафорических описаний и аналогий. И резюмировать любого рода «теоретическое» рассуждение о «природе бессознательного» словами «по крайней мере на этой схеме» (варианты - на этой картинке, в рамках данной метафоры или аналогии, в контексте данных спекулятивных рассуждений, и пр.), подобно тому, как это сделал Фрейд в знаменитой 31 лекции.

Но мы отвлеклись от вопроса природе нашего Божества - а это ведь главный вопрос любого Катехизиса.  
Итак, продолжим. На границах нашего опыта пребывает еще одна сущность, которая, точно так же, как и БСЗ, в Я-центрированном мироощущении формально отсутствует. Речь идет о Смерти; ведь когда мы живы, ее в нашем мире еще нет, ну а когда она в нашем мире появляется, то нас, в свою очередь, в нем уже нет. Наше «Я» просто с нею никогда не пересекается в едином «здесь и сейчас».
Но никто при этом не смеет утверждать, что Смерти не существует, что это всего лишь фантазия, трансцендентный, т.е. отсутствующий в нашем опыте, фантом. Скорее наоборот - в том клубке реактивных иллюзий и фантазий, которые мы транслируем на экран сознания и которым привычно приписываем статус реальности, Смерть есть эталон «реального», есть такая «истинная реальность», по отношению к которым все остальное как раз и может быть оттестировано с точки зрения реальности или фантомности.
Реально в нашем человеческом мире только то, что смертно, только то, что рождается, растет, живет и - умирает. Это как раз и есть, если кто-то еще не догадался, смысл той великой загадки, которую праматеринское чудовище Сфинкс задавала всем смертным. Задавала, перед тем, как убить: ты существуешь, а значит ты - смертен. Отгадкой при этом как раз и была сама Смерть; что Сфинкс весьма наглядно подтвердила: получив эту отгадку, она тут же бросилась в пропасть.

Такой же статус - «истинного реального», т.е. реального в высшем смысле этого слова, реального как первичного по отношению ко вторичному, творящего по отношению к сотворенному, причины по отношению к следствию, цели по отношению к средству, и т.д. - имеет в нашем мире и БСЗ. Что уже интересно, а по закону Оккама, призывавшего не плодить сущности в режиме вербальной игры, а признавать их единство при тождественности их качеств, придает нашим размышлениям о природе БСЗ определенную направленность.

Но не будем забегать вперед и отметим пока что лишь странные отношения, которые БСЗ выстраивает со Смертью. В обыденном мировосприятии Смерть предстает как антипод нашего Бога, включающего в себя в качестве одного из своих атрибутов «влечение к смерти», легко и непринужденно убивающего нас, своих носителей, индивидуально и массово, но пасующего перед лицом Смерти как таковой, никогда не переходящего границу ее владений. Телесная Смерть разрывает наш контракт с БСЗ, отключает нас от его воздействия, освобождает от его власти. Именно поэтому наш фрейдистский Бог, подобно Богу иудаистов, не дарует нам личного бессмертия, даже надежды на таковое не дает.
Его дары - совершенно иные. Какие же, спросите вы... Отвечу, но позже... Не стоит, повторяю, забегать так сильно вперед. Это очень опасно, ведь там еще нет дороги: перенося фрейдизм в Россию, мы с вами идем по целине, подбирая и подкладывая подходящий камень под каждый свой шаг. Так шел и сам Фрейд в свое время; только ему неоткуда было эти камни получать. Он их выламывал из своей Души, из своих снов, страхов и фантазий, становясь своего рода Святым Петром (т.е. «камнем») для нашей Церкви. А у нас есть фрейдизм, у нас есть опора, в «опорную силу» которой мы можем просто верить. И слава Богу, что есть...

И вот теперь я готов, не пытаясь более отвлекать ваше внимание побочными рассуждениями, сказать о самом главном. И сказать о нем, что важно отметить, находясь «внутри» фрейдизма, глядя на мир, на человека и на Бога глазами Зигмунда Фрейда, нашего вероучителя и пророка воли БСЗ.
То, о чем я вас сейчас сообщу - это не истина (и уж тем более - не «научная истина»), это правда... В это мы верим, если мы фрейдисты. Точно так же буддисты верят в Буддхадхарму, в четыре истины и восьмеричный путь, выстраивая свою жизнь и свою смерть в контексте этой веры. Веры, производной (повторяюсь, я уже об этом тут писал, но еще раз об этом напоминаю) от личности конкретного человека и от пережитого им «просветления», своего рода - «нуминозного инсайта».
В основе любой живой религии (от универсальных общемировых культов до маленьких сект) лежит образ Пророка, «общавшегося с Богом» и передавшего его Завет людям. Передавшего этот Завет в контексте своих человеческих качеств, своих психических проблем и своего личностного своеобразия. Образ Моисея, Иисуса, Мухаммеда... Принца Сиддхардхи Гаутамы... Зигмунда Фрейда...  

Каждый из этих людей, олицетворяющих своей личностью и своей судьбой одну из мировых религий, имел свою ярко выраженную одержимость. Зигмунд Фрейд был человеком, одержимым страхом Смерти. Все его сны - о Смерти; все его книги, особенно - написанные в периоды его «предсмертной откровенности, о Смерти. Напряжение танатофобии в нем было настолько велико, что он неоднократно падал в обморок, в том числе - в обществе коллег-психоаналитиков, когда речь заходила о Смерти или посмертной памяти о человеке. В своем знаменитом выступлении 1915 года перед членами братства «Бнай Брит», озаглавленном им «Мы и смерть», он, рассуждая об ужасах и миллионных жертвах первой мировой, а тогда просто - великой, войны, рассуждая о том, что все «культурные договоры со смертью» разорваны и она ворвалась в нашу жизнь, скашивая свою кровавую жатву, проговорил вот такие слова:
«Не следует ли нам признать, что мы с нашим культурным отношением к смерти психологически жили выше, чем нам положено, и должны поскорее повернуть обратно, смириться с истиной? Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли? Я не могу призывать вас к этому как к высшей цели, поскольку прежде всего это было бы шагом назад, регрессией. Но наверняка она способствовала бы тому, чтобы сделать для нас жизнь более сносной, а ведь нести бремя жизни - долг всех живущих. В школе мы слышали политическое изречение древних римлян, гласившее "Si vis pacem, para bellum". Хочешь мира - готовься к войне. Мы можем изменить его сообразно нашим нынешним потребностям: "Si vis vitam, para morten". Если хочешь вынести жизнь, готовься к смерти».

Неискушенные в сложных и высоких материях члены Ложи были не особо шокированы такими словами своего «ученого собрата»; скорее всего они просто не поняли - о чем тут идет речь. Фрейд и сам отнюдь не переоценивал уровень доверия к содержанию своего доклада обычных людей, пускай даже и масонов: «Я могу рассказать вам об этом совершенно спокойно, потому что знаю, что вы мне все равно не поверите. Вы больше доверяете своему сознанию, отвергающему подобные предположения...».

Но для себя он к тому времени уже все решил: та «таинственная сила, противостоящая нашим сознательным намерениям», о которой он так часто и так много писал, сила, проявляющаяся в симптомах и сновидениях, порою мучающая нас, а порою - вдохновляющая и окрыляющая, является проявлением активности Смерти, ее притяжения, проявлением динамики умирания, начинающегося с момента рождения человека и сопровождающего его на протяжении всей его жизни.


Он смог это для себя сформулировать в 1915 году и проговорить перед аудиторий, которую неоднократно благодарил за благосклонное внимание к самым его спорным и радикальным идеям (именно в ложе «Бнай Брит» он поглавно читал свое «Толкование сновидений» по мере написания каждой главы). Для нас же содержание этих своих прозрений Фрейд выразил в начале 20-х годов в самой своей «темной» книге, в которое попытался заглянуть «по ту сторону» индивидуальной психики, в ее хтонические глубины, где животворный Эрос постоянно борется с гибельным Танатосом. Борется, выбрасывая в мир мириады живых существ, обреченных на Смерть.

В контексте подобного рода размышлений Фрейд не мог не прийти к религиозности как сфере окультуривания Смерти, заключения с нею договорных отношений. Но в отличие от прочих пророков, выстраивающих со Смертью сложные и опосредованные отношения (для Будды, к примеру, Смерть, наряду со Страданием и Лишением, была всего лишь демоном, от власти которого можно уклониться; а для Иисуса она была лишь неким рубежом, пересекая который верующий при определенных условиях мог обрести реальное бессмертие, «жизнь вечную»), Фрейд выстраивал некую абсолютную религию, религию религий, вступая со Смертью в прямое единоборство и сравнивая себя неоднократно с Иаковом, боровшимся с самим Богом. Да, вслед за Гераклитом Эфесским восклицал Зигмунд Фрейд, Смерть есть Солнце нашего мира, в ней все начала и все концы, но человек не должен, дрожа от страха, пассивно дрейфовать в сторону бездны, загоняя все импульсы Смерти в зону бессознательного и формируя «здесь и сейчас» иллюзию бессмертия. Лично ему больше по душе была героическая позиция богоборца, он был готов прямо посмотреть на это Солнце и, ослепнув в нашем обыденном мире, прозреть в мире «истинной реальности», в мире первичных сил и первичных смыслов. Думаю, что миф об Эдипе был так ему интимно близок именно этой своей метафорой - эдипальной слепотой, позволяющей наконец-то увидеть, как все тут устроено на самом деле. Сюжетно же фрейдизм более точно описывается скорее мифом о Сизифе, страдальце, попытавшемся победить Смерть, связавшего Танатоса и обреченного за это на муку бессмысленности и нереализуемости своих усилий.

Смерть, мы знаем, ударила мгновенно и книга «По ту сторону принципа наслаждения» писалась Фрейдом уже после обнаружения опухоли и первой неудачной операции, после начала многолетней болезни, принесшей ему нестерпимые муки. И была опубликована в режиме очередного рецидива «предсмертной откровенности»; обычно подобного рода мысли он не включал в свои публикации, а проговаривал в письмах к особо доверенным друзьям, сохранял в архиве (большая часть которого до сих пор засекречена) или же просто уничтожал как нечто им персонально пройденное, но потенциально опасно для других.
И все же Зигмунд Фрейд победил Смерть (настолько, насколько это вообще доступно смертному) и ушел из жизни добровольно, ушел без страха и сомнения, просто решив, что его ресурс страдания, как потиводействия Смерти, исчерпан.

Как ему это удалось? Что за религию он создал для себя и предложил нам? Как именно он предлагал реализовывать свой основной призыв: впустить Смерть в мир нашего обыденного опыта, разорвать с нею культурные договора и начать общаться с нею напрямую, вернуть ее в нашу действительность?
И чем он сам успокоил свою танатофобию? Что утешило его и подарило на исходе его дней покой и умение радоваться жизни? Прислушайтесь к его словам из редко цитируемого интервью, данного им Георгу Виреку в 1926 году и оцените мудрость его жизненной позиции: «Фрейд не желает признавать, что судьба имела по отношению к нему какой-то злой умысел. А почему, - произнес он спокойно, - я должен ждать от нее каких-то особых милостей? Старость, с ее явными неудобствами, приходит ко всем, поражая одного человека за другим. И ее удар всегда попадает в жизненно важное место. Окончательная же победа всегда принадлежит червям. И я не восстаю против этого универсального закона. В конце концов, - продолжал он, - я уже прожил более 70 лет. Мне было, что поесть. Я наслаждался многими вещами: товарищеским отношением ко мне моей жены, моими детьми, закатами. Я видел, как весной оживают растения. Порою я ощущал дружеское рукопожатие. А пару раз даже встретил людей, которые почти что поняли меня. О чем еще я могу просить?» (перевод мой, ВМ).

Как много вопросов, и каждый из них достоит отдельного раздела в этом Катехизисе. По мере возможности и по мере своего разумения я отвечу на них, без сомнения.

А здесь же хочу отметить главное. А именно то обстоятельство, что в своем богоискательстве Фрейд был ограничен собственными культурными корнями, носимой и в ее основах принимаемой им иудаистской религиозной традицией.
Ту речь, которую он произнес на собрании венского отделения «Бней Брит» и посвятил Смерти, он начал такими вот словами: «Мой доклад мог бы называться не "Мы и смерть", а "Мы, евреи, и смерть", поскольку то отношение к смерти, о котором я хочу с вами поговорить, проявляем чаще всего и ярче всего именно мы, евреи».
А в книге Макса Шура, личного врача Фрейда, озаглавленной весьма характерно и значимо для наших нынешних рассуждений - «Зигмунд Фрейд: его жизнь и смерть», мы находим еще одно важное фрейдовское признание, содержащееся в предисловии перевода книги «Тотем и табу» на иврит: «Если бы вы спросили: «После того, как автор отвернулся от всего, что всегда было свойственно настоящему еврею, что же могло в нем от этого настоящего еврея остаться?» – мой ответ был бы таков: «Очень многое. И пожалуй, самое главное». Сейчас автор не в состоянии объяснить это «самое главное» с достаточной ясностью, но пройдет какое-то время, и ученые умы несомненно постигнут эту сокровенную суть».

Это «самое главное», как мне мыслится, заключается как раз в том, что иудаизм не давал Фрейду впадать в утешительные иллюзии, свойственные прочим формам религиозного опыта, за что он их, кстати, жестко и последовательно критиковал (призывая «рубить священные дубы» и «подрывать фундаменты» Храмов). Я имею в виду утешительные иллюзии о Смерти, о возможности выйти из-под ее власти, о наличии в нашем мире какого-то другого Бога, противостоящего Смерти и защищающего людей от нее.

Тут, к слову, вспоминается старый и мудрый анекдот:
Упал мужик в пропасть. Летит, с жизнью прощается, и вдруг чудом цепляется за уступ, держится за него из последних сил и молит Бога: спаси и помоги!
И Бог отвечает ему: хорошо, я помогу тебе. Отпусти уступ и падай – мои ангелы подхватят тебя.
Подумал мужик и спрашивает: эй, а нету тут какого-нибудь другого Бога?

Нет у нас других богов, все эти «другие боги» суть инфантильные иллюзии, в результате следования которым мы впадаем персональные и коллективные невротические состояния, живем в тотальной регрессии и не способны к взрослению.
Сам Фрейд, правда, попытался-таки поискать этого «другого Бога» в обновленном, реформируемом иудаизме (да и где еще ему было его искать, ведь и его род, и род его жены был богат знаменитыми раввинами). Он даже учредил накануне начала войны специальные премии для тех коллег, которые в экспериментальной работе в пациентами исследовали бы причины критического состояния «отцовского Имаго», т.е. первообраза того самого Праотца, культом поклонения которому и умиротворения которого и является иудаизм.
Но когда на послевоенном конгрессе в Будапеште (1918 г.) эти премии нужно было вручать, Фрейд решил отдать их коллегам, которые написали отчеты о работе с «военными неврозами», о последствиях непосредственного столкновения человека со Смертью.
Больше искать было нечего - Бог лично явился в мир и заявил о своих правах...

Здесь я прерву данный раздел, хотя, как вы понимаете, вопрос о природе нашего Божества до конца явно не прояснен. Я продолжу это прояснение и в следующих выпусках этого Катехизиса поговорю о негативных и позитивных описаниях БСЗ, о его атрибутах, о целевой прагматике его культа. Но общая природа культа БСЗ ясна - это культ Смерти, ее возвращения в нашу жизнь и ритуального общения с нею.

Добавлю лишь одну, важнейшую, характеристику нашего религиозного культа. Мы к ней неоднократно еще вернемся и многократно обсудим. А пока просто сформулирую: ФРЕЙДИЗМ - ЭТО РЕЛИГИЯ ДЛЯ ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА.
А «взрослость» - это и есть способность выйти из-под защиты инфантильных иллюзий и посмотреть в глаза Смерти.
Такие дела...

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ВТОРОЙ: В ЧЕМ СИМВОЛ ВЕРЫ?



Прежде чем продолжить, хочу немного еще поиграть предложенной аналогией, демонстрируя эвристическую мощь рассмотрения психоанализа как религиозной конфессии.
Мы со всей определенностью можем утверждать, что в психоаналитической традиции четко выделяются и католические, и православно-ортодоксальные, и протестантские церковные организации (и соответствующие им системы вероучения и культа).
Причем ареалы их «бытования» практически совпадают с соответствующими культурными ареалами распространенности соответствующих направлений христианства. И это тоже явно не случайно… Любого рода религиозные новации жизнеспособны лишь при условии соблюдения ими культурной преемственности, оживления ими в себе «живого сердца» умирающей и вытесняемой культуры массового верования и воцерковления (т.е. массовой регрессии и навязчивой обрядности). Как христианство строило, образно говоря, свои храмы и алтари из срубленных священных дубов языческих культов, так и психоанализ служит свои мессы на алтарях оскверненных им храмов. Иначе нельзя: лишенная преемственности религиозная культура деградирует к примитивной тотемной архаике, к сотворению кумиров и человеческим жертвоприношениям.
И потому католический фундамент французской психоаналитической школы, доведенный в лакановской традиции до иезуитских изысков, культурально неизбежен в той же мере, как неизбежен фундамент протестантской прагматики и этики «добрых дел» («прижизненного воздаяния») в психоанализе британском и североамериканском. С православием сложнее: российский психоанализ неявно берет у последнего его мистику таинств и его культовый догматизм. Но этого мало, необходимо более серьезное проникновение в природу православного вероучения и культа. И хотя «свято место» и в России почти что пусто (а Фрейд по этому поводу был радикален как Лютер; помните его рассуждения по поводу того – почему можно и нужно подрывать основы Храма, где еще молятся люди), занять его и начать в нем работать, подхватив угасающую традицию, отнюдь не просто. Для этого нужно предварительно понять: как все это работало и как все это наладить вновь. Отсюда, кстати, все нарастающий интерес наших «смежников», психологов и психотерапевтов, к православию и «христианской психологии». Отсутствие такого интереса у нынешнего поколения российских психоаналитиков как раз и не позволяет психоанализу в России сформировать собственную конфессиональную идентичность, вынуждая пользоваться в режиме карго-культов теми суррогатами, которые привозят к нас инокультурные миссионеры. Не желая здесь углубляться в эту тему, я, пожалуй, сошлюсь на свой текст из «Russian Imago», посвященный тем моделям «ложной идентичности», которые российский психоанализ, не желающий подключаться к корням отечественной религиозной традиции, отыграл за годы своей новейшей истории. Отыграл с весьма печальным результатом.
Вот эта ссылка, кому интересно - http://medvedevvladimir.ru/publication/medvedev-va-v-poiskah-zhanra-maski-i-roli-psihoanaliza-v-rossii

Тем не менее, и с православием как перспективным основанием укорененной в его традиции психоаналитической конфессии в целом все понятно.
Проблема же возникает тогда, когда мы попытаемся найти в этой аналоговой сетке место фрейдовскому классическому психоанализу. Но превратив топологию в динамику, мы легко поймем, где это место. Фрейдовский психоанализ – это наша первичная «авраамическая» религиозная база, это голос Пророка, первоотца все верующих, который первым услышал язык Бога, поверил ему, принял его и заключил с ним Завет. С культовой же точки зрения фрейдовский классический психоанализ, несомненно, есть полный аналог реформаторского иудаизма (о чем много писали разнообразные исследователи).
Однако, авраамические аналогии заставляют нас искать на психоаналитическом поле и аналог ислама, т.е. сравнительно молодой и явным образом живой религии. Искать – и не находить. И вопрошать по этому поводу – а возможен ли психоанализ там, где Бог и без того жив? Стоит, наверное, спросить об этом участников недавнего психоаналитического Конгресса в Баку, собиравшихся для обсуждения именно этого вопроса. И обратить внимание на длительную дискуссию на эту тему, начавшуюся на площадке IPA на базе осмысления экспансии этой психоаналитической организации в Иран и появления там первых прецедентов психоаналитического тренинга.

Из вышесказанного легко заметить, что, приняв эту аналогию в качестве основы для описания нашей психоаналитической персональной, корпоративной и социальной идентичности, можно красиво и много писать об психоаналитической ортодоксии (православии) и психоаналитическом папизме (католичестве), о протестантах и сектантах, о катакомбной Церкви и Церкви государственной, о «нестяжателях» и «иосифлянах» от психоанализа, о свободе совести и теократии. Все это было в истории психоанализа, все это есть и все это будет, пока наша история длится.
Но важнее понять другое – где проходит линия, отгораживающая ересь, которую приходится безоговорочно и жестко отвергать как нечто абсолютно чужеродное, от новаций, возможно даже кощунственных и приводящих к очередному расколу, но принимаемых для обсуждения как нечто «свое», как свой сор в своей избе. Сор, из которого может в итоге родиться нечто органичное самому психоанализу и достраивающее архитектонику его здания.

Если внимательно приглядеться к фундаменту этого здания, то в качестве подобного рода критериев различения «свой – чужой» могут быть предложены следующие три постулата («краеугольных камня») психоаналитического «Символа веры»:

1.Монистическое понимание природы Божества (в нашем случае речь идет о БСЗ в его канонической троичности: ID, EGO и  SUPEREGO). Тут комментарии, как говорится, излишни.

2.Принятие в полном объеме Учения Пророка – Зигмунда Фрейда, подлежащее различным истолкованиям (экзегетике), комментариям и основанным на них дополнениям, но не критике, а тем более – не отрицанию. Особое место тут принадлежит каноническим текстам – Великой Книге («Толкованию сновидений») и Евангелиям («Благим вестям»), т.е. «классическим клиническим случаям». В первой описан Путь, а во-вторых – сопутствующие ему чудеса. Важно отметить, что речь при этом идет исключительно о тех фрейдовских сочинениях, которые он, обычно – после долгих сомнений и многолетнего выдерживания в ящике своего письменного стола, публиковал. И особенно ценно тут именно «Толкование сновидений», каждое из восьми прижизненных переизданий которого, он вычитывал и дополнял новыми главами, примерами, разъяснениями и примечаниями. Что же касается его эпистолярного наследия, посмертных публикаций и его архива (по большей части до сих пор закрытого), то все это не носит и не должно носить канонического характера. Это апокрифы, относящиеся не к сущностной природе созданной им религии, а к его собственной личности и к его личному «четвертому краеугольному камню», о котором речь у нас пойдет в дальнейшем.

3.Воспроизведение базовых ритуальных таинств культа (по конвенциональной договоренности речь идет о переносе и сопротивлении) и его атрибутов (кушетка, диспозиция, периодичность, оплата, базовые техники, и пр.).

Это и есть наш Канон, т.е. формальная сторона нашего вероучения и культа, позволяющая без лишних вопросов и уточнений приходить к однозначным выводам по поводу принадлежности к психоаналитической «конфессии» как таковой или же отпадания от нее.
Тут, в своего рода – ядре нашей веры, нет и не может быть места для «новаций». Да – да, нет – нет, а третье – от Лукавого…
Возведение на божественный пьедестал альтернативных богов (от «златого тельца» до сознания или же клинической целевой прагматики), избирательное принятие канона, отказ от культовых ритуалов и атрибутов (от позиции нейтральности или той же кушетки, к примеру) – все это не «новации» и даже не «маргинальные позиции», как бы расширяющие «поле психоанализа». Это – недопустимая ересь, какой бы убедительной она не казалась и какими бы чудесными исцелениями не прикрывала свою экспансию.
Это чудеса не нашего Бога…

КАТЕХИЗИС ПСИХОАНАЛИЗА. ВОПРОС ПЕРВЫЙ: А ПОЧЕМУ ИМЕННО РЕЛИГИЯ?



В контексте модных ныне размышлений о «регрессивном скачке», «Новом Средневековье» и прочих актуальных попыток понять глубинную сущность нашей современности весьма эвристичной представляется мне аналогия природы психоанализа и истории развития психоанализа (в целом и в каждой новой для него культурной среде) с историей любой религиозной традиции, к примеру, скажем, того же христианства.

Аналогия эта проста и прозрачна, органична и наглядна, она как бы напрашивается сама собой.
И тут, и там мы имеем дело с верой в запредельную человеческому опыту силу, таинственным образом творящую нас по своему образу и подобию. И не только творящую, но и определяющую своей волей все в нашей жизни – от малейшего телесного движения до мимолётной мысли.
И тут, и там мы имеем вероучение, объясняющее те требования, которые эта сила нам предъявляет, и культ служения этой силе. И тут, и там мы имеем таинства, в процессе прохождения которых мы вступаем в зону проникновения этой силы в наш обыденный мир, зону, насыщенную чудесами (в том числе - чудесами исцеления) и мистическими трансформациями.
И тут, и там мы видим запросы на кодовые роли – пророков и первосвященников, пастырей и паству, обращаемых язычников и традиционных верующих, консервативных хранителей ортодоксии и протестантских реформаторов.
И тут, и там мы видим сонмы грешников, одержимых гордыней и неверием, которые пытаются, намеренно или же случайно, сопротивляться божественной воле. И подвергаются за это разнообразным и мучительным наказаниям.
И тут, и там мы видим священников, профессиональных служителей культа, которые опекают массы верующих, указуют для грешников пути раскаяния и искупления, окармливают их ритуалами исповеди, проповеди и молитвы.
И тут, и там мы обнаруживаем чудесные исцеления, производные как от веры исцеляющихся, так и от церковного статуса целителя, каковыми, кстати говоря, в публичном пространстве представали перед массой страждущих основатели и той, и другой традиции: и Иисус Назаретянин и Зигмунд Фрейд. Оба они публично исцеляли и оба они публично же отрекались от целительства как своей главной цели и миссии.
И тут, и там проходили расколы и формировались обособленные в рамках единого вероучения конфессии. Расколы, производные от глобальных исторических катаклизмов (отделивших некогда восточное христианство от западного, европейский психоанализ от британского и американского). И расколы, производные от деяний и учений великих религиозных реформаторов и протестантов (типа Лютера или Кальвина, Адлера или Юнга).
И тут, и там были и есть разнообразные ереси (например – ересь гностиков о том, что Мессия принёс людям не веру, а знание, столь искусительная и для христиан, и для психоаналитиков); ереси, которые нарушают баланс сакрального и бытийного и впадают в крайности: либо в тотальную «нуминозную мистику» и «таинства откровения», либо – в прагматику «добрых дел» и «психотерапевтической методики и техники».

Ещё со времён «Толкования сновидений», базового священного текста нарождающегося в начале прошлого века психоаналитического культа невидимого и всемогущего БСЗ, его пророк Зигмунд Фрейд противопоставил рассуждениям философов об Абсолюте как предельном основании нашего опыта и нашего знания (т.е. «метафизике») «метапсихологию», опирающуюся на терапевтический критерий «истинности» внеопытных спекулятивных постулатов. Доказать их, пишет ЗФ, невозможно, но вера в них творит чудеса. В буквальном смысле этого слова, как во времена Иисуса: обезноженные страдалицы встают и идут, мучительные невралгии отступают, и т.д. По крайней мере, именно так все выглядит в опубликованных ЗФ клинических случаях, как бы мы сегодня не относились к уровню их достоверности. Но кто требует достоверности от Евангелий? Это целевые пропагандистские материалы, несущие «благую весть» о возможности чуда при условии веры в догматы и соблюдения культовых ритуалов. «По вере вашей да будет вам» (Матф.9:29). Лучше и не скажешь… Эту фразу можно (да и нужно) писать над дверями всех психоаналитических кабинетов.

В психоаналитической традиции, кстати, есть даже свой «воскресший Лазарь». Я имею в виду Берту Паппенхайм («Анну О.»), умершую, ушедшую из нашего мира в день смерти своего отца. И ровно через год воскресшую по воле своего психотерапевта, Иосифа Броера, которому Фрейд в нашей религиозной традиции отвёл роль Иоанна Предтечи.

Ну и так далее. Какая-то очень уж странная получилась у нас аналогия: точная и универсальная. Как будто мы рассматриваем два отражения одного и того же явления.

Не пора ли спросить: если нечто крякает как утка, ходит и плавает как утка, выглядит как утка и на вкус, будучи приготовленным по традиционному рецепту, неотличимо от утки, то может это утка и есть?

Если психоанализ, возникнув на пороге 20 века в статусе пророчества о явлении живого Бога - БСЗ-го, живущего в каждом из нас и по вере нашей обрекающего нас на страдания или дарующий нам чудесные возможности, предложил настолько действенный культ поклонения этому божеству, что он деятельно воспроизводится уже более столетия, демонстрируя все типические черты религиозной конфессии, то не логичнее ли полагать, что он и есть религиозная конфессия?

Да, психоанализ ярко и открыто критиковал с самого момента своего появления наличные формы религиозности. Но была ли эта критика антирелигиозной? Вспомним культурных героев, с деяниями которых Фрейд неоднократно сравнивал собственную культурную миссию (а точнее - миссию психоанализа). Прежде всего это - Апостол Павел; а также - Святой Бонифаций. Первый из них был создателем христианства как такового, организатором новой религиозной конфессии, альтернативной религиям, бытовавшим в то время в Малой Азии; второй - срубил священный дуб германцев, проложив дорогу религии живого Бога там, где поклонялись Богу дряхлому и умирающему.

И последнее - как же нам в контексте таких разговоров расценивать фрейдовское понимание религии как коллективного синдрома навязчивости? Так и расценивать - как наше, психоаналитическое, понимание природы религиозного опыта. И помнить о том, что любого рода «навязчивость», которая интегрирована в культуру и цивилизацию, которая воспроизводится в массовом режиме, есть защита от страхов и травм. Индивидуальные же формы навязчивости патологичны именно потому, что основаны на «выпадении» носителя этого синдрома из коллективных ритуалов, в том числе - религиозных. В этом смысле любая обсессия может быть понята как проявление религиозного самоотношения, т.е. воспроизводства религиозного чувства вне контекста той или иной религиозной конфессии. Отсюда простой вывод - любая религиозная конфессия терапевтична для индивидуальных форм навязчивости, но при одном условии - если люди, страдающие этой индивидуальной навязчивостью, входят в пространство вероучения и культа живого Бога.
Одним из таких пространств сегодня как раз и является психоанализ. Причём является объективно, все зависимости от того, помнят об этом участники психоаналитических ритуалов и таинств, или же воспроизводят вероучение и культ созданной Фрейдом религии в режиме навязчивости, поддерживаемой корпоративными требованиями и запретами.  

РЕТРОСПЕКТИВА - ВОДНАЯ СИМВОЛИКА РОССИЙСКИХ ДЕНЕГ - 1996-3

Наконец-то мы в вами добрались до символически живой банкноты. Точнее – полуживой, поскольку, потеряв три нуля в ходе деноминации и превратившись в 1998 году в самую мелкую и ходовую купюру, сегодня десятирублевка постепенно выводится из обращения и заменяется соответствующей металлической монетой.
Но долгие годы массового оборота даром не проходят: ее вид нам всем знаком и памятен, а ее многолетнее символическое воздействие – несомненно.

1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_front
1024px-Banknote_10000_rubles_(1995)_back


Вот, что я посчитал нужным написать об этой банкноте в 1996 году:

С обеих сторон банковского билета достоинством в десять тысяч рублей на нас глядит покоренный Енисей. Наш кораблик, проплывая под фермами огромного моста, буквально съежился под укоряющими взглядами елочек и березок. Данная банкнота через прекрасную башню шатрового стиля также подключает нас к историческим размышлениям, но уже совершенно иного плана. Это история застоя, болота, затопления страны стоячей водою водохранилищ социалистического массообразования. Десять тысяч рублей всегда будут жечь наши пальцы, ибо напоминают нам о грехе матереубийства, о загубленной во имя ложных ценностей природе, которую мы не только убили, но еще умудряемся некрофильски питаться энергией ее агонии. Но одновременно эта банкнота дает нам надежду на единение, поскольку демонстрирует наш общий грех, подлежащий искуплению.

Добавление 2014 года:

Что тут добавить? Все вроде бы правильно и актуально, помимо, естественно, идеологизированных штампов про «застойное болото», которыми мы в ходе предвыборной кампании 1996 года отгоняли электорат от коммунистического выбора. Ну так что – и отогнали-таки… В любом случае из песни слов не выбросишь.

Экологические намеки стоит раскрыть поподробнее. Строительство Красноярской ГЭС действительно сопровождалось беспрецедентными затоплениями плодородных земель (176 000 гектаров), уничтожением 132 населенных пунктов, включая три райцентра, сносом 13 750 жилых строений и принудительным переселением 60 000 человек. Трехсоткилометровое по протяженности незамерзающее водохранилище резко изменило климат, флору и фауну на прилегающих территориях. При этом практически всю энергию, вырабатываемую данной станцией (девятой по мощности в мире), потребляет Красноярский алюминиевый завод, т.е. концерн «Русал», мажоритарными акционерами которого являются структуры Олега Дерипаски и Михаила Прохорова. Сама станция, кстати говоря, через ОАО «ЕвроСибЭнегро» также более чем на 90% принадлежит компании «EN+ Group» Олега Дерипаски.

Тут без комментариев, тем более, что это не символика, это реальность во всей ее красе. Но, к сожалению, эта реальность выбила почву из-под моих давних рассуждений о коллективном чувстве вины за длящееся экологическое преступление, в ближайшее время, по мнению ряда специалистов, имеющее шанс трансформироваться в региональную катастрофу. Вина тут уже не коллективная, да и прибыль уже не бюджетная. Достаточно просто процитировать название статьи с экспертными предупреждениями по поводу будущего Красноярской ГЭС: «Деньги затмили им разум!» (http://svpressa.ru/society/article/58668/).

А вот теперь, пока мы не покинули реверса анализируемой банкноты, поговорим все же и о символике. О символике Енисея, главного персонажа данной денежной купюры, присутствующего на обеих ее сторонах.
Перед нами еще одна явная попытка актуализировать водную норманнскую символику в противовес сухопутной евразийской, противопоставить вертикальную динамичную ось («север – юг») горизонтальной («восток – запад»). Истоки Енисея вытекают из Монголии и формируют альтернативный традиционным ордынским трендам на восток (в Китай) и на запад (в Европу) талассократический северный вектор, ведущий к северному морскому пути и дальнейшим океаническим просторам. Кстати говоря, Енисей и похожий на него Нил являются единственными в мире реками, образующими строго вертикальный водный транспортный канал. Это хорошо видно на карте:

Enisey

Кроме того, Енисей – это российский аналог «рва Адриана» или же «Великой китайской стены». Он отделял Западную Сибирь от мира забайкальских кочевых племен, неоднократно порождавшего разрушительные нашествия на запад орд степных кочевников. Правый берег Енисея почти в 6 раз выше левого, что создает естественную фортификационную преграду на пути возможного вторжения. И потому отправлявшиеся на запад кочевые народы (от гуннов до монголов) обходили истоки Енисея с юга, никогда не пытаясь форсировать эту естественную защитную преграду. Обходили с юга и, соответственно, вторгались в пределы центральной Азии, южного Поволжья и северного Причерноморья, оставляя Русь на периферии основного потока своей миграции.

Соответственно, символика Енисея – это фобийная символика, соотносящая нас сегодняшних с давними и закрепленными кровью страхами наших предков перед ордами, приходящими с востока. В данном случае речь идет даже о более сложном явлении, об итоговом балансе страхов прибрежных жителей перед врагами, приплывающими по воде, и врагами, приходящими по суше.

Данная банкнота, как и все ее «товарки» по серии, символически принуждает своих владельцев делать выбор в пользу водной стихии. Банкнота убеждает нас в том, что она не враждебна, подчиняема и продуктивна, ее энергию можно остановить и использовать в своих интересах, она служит своим хозяевам, перенося их по своей поверхности куда им угодно. И она не является для них препятствием, почтительно огибая опоры построенных ими мостов. Более того, Коммунальный мост в Красноярске, изображенный на анализируемой банкноте, был построен с участием самой реки, т.е. арочные пролеты моста буксировались по воде и устанавливались с плавучих опор. За уникальность монтажа этот мост внесен в справочник ЮНЕСКО «Мостостроение мира».
После того ужаса, который сотворил Енисей в 2009 году с Саяно-Шушенской ГЭС и обслуживавшими ее людьми, подобного рода рассуждения уже не кажутся нам самоочевидными. Но авторы макета данной купюры этого знать тогда просто не могли.


Но мы увлеклись подробностями и не заметили, как перевернули рассматриваемую купюру на лицевую сторону.

С мостом все понятно и добавить тут нечего. Можно, конечно, еще потоптаться на этом образе и вспомнить, скажем, о традиционной символике умирания как «перехода через мост» из мира земного в иной мир, и т.д. Но мы не будем этого делать и вот почему.
На каждой банкноте рассматриваемой нами серии есть своего рода подсказка, обозначающая главный символический объект и акцентирующая внимание именно на его рассмотрении. Я имею в виду т.н. «водяные знаки», которые воспроизводят одни из элементов рисунка при рассмотрении банкноты на просвет. Обнаружение водяного знака гарантирует не только подлинность купюры, но и истинности нашего ее символического истолкования.

На тысячной купюре водяной знак концентрировал наше внимание на вершине ростральной колонны, на пятитысячной – на Софийском соборе. Именно эти символические изображения и стали для нас базовыми при выявлении главного послания, заложенного в анализируемой символике.
Банкнота в десять тысяч рублей акцентирует наше внимание не на мост и не на плотину, а на часовню Параскевы Пятницы, контур которой полностью дублирован в виде водяного знака.

Сначала – о самом строении.

Часовня Параскевы Пятницы – это все, что осталось в Красноярске от Кафедрального собора во имя Рождества Пресвятой Богородицы, построенного на собранные горожанами деньги, освященного в 1861 году и взорванного в июле 1936 года. Сегодня идут разговоры о восстановлении данного храма, но проблема в том, что на освобожденном от него месте стоит сегодня здание Краевой администрации. Такое бывает и нередко. К примеру на месте московской церкви Святой Великомученицы Параскевы Пятницы, стоявшей до 1928 года на Охотном ряду, стоит ныне здание Государственной Думы Российской Федерации.
Часовня была построена в 1855 году на холме над городом на месте древней казачьей сторожевой вышки. С мечта расположения часовни на вершине Караульного горы открывается панорамный вид на центр города и потому она несомненно является одной из главных достопримечательностей Красноярска.

Нас с вами тут должна заинтересовать не сама часовня, хотя судьба ее весьма парадоксальна. В частности, в 1996 году, сразу же после того, как она появилась на денежной купюре, часовня Параскевы Пятницы была передана на баланс РПЦ. Церковь немедленно начала широкие реконструкционные работы и, несмотря на протесты горожан, заменила изначальный шатровый купол на щедро позолоченный луковичный. Но, как ни странно, этому воспрепятствовал сам факт увековечения изначального облика часовни на денежной банкноте. В 2012-14 годах по инициативе городской администрации были проведены реставрационные работы и часовню привели в изначальное соответствие с изображением на банкноте.

Не много нам даст и житийная биография самой Святой Великомученицы Параскевы, жившей и принявшей мученическую смерть в III веке в ионийском Иконионе (ныне – город Конья в турецкой Анатолии). Названа же она была так (Параскева – это и есть «пятница» по-гречески) своими христианскими родителями в честь Великой Пятницы – дня Распятия Христова. Нормальное имя, вспомним хотя бы Робинзона Крузо.

Все это, несомненно, значимо для верующих православных (и не только) христиан, но символического значения не имеет.

Символика начинается там, где образ Святой Параскевы подключается к народной, местами языческой, культурной традиции, трансформировавшей иконный образ суровой ионической великомученицы в популярный персонаж календарного обихода, сравнимый с фигурами Ильи Пророка, Николы Угодника, Георгия Змееборца, и пр.
В отличие от последних Параскева выступает как «бабья святая», мифологически сопоставимая с древнеславянской Мокошью, богиней родов и материнства, прядения и ткачества (день почитания Мокоши – пятница). Богини подобного «профиля» есть во всех народных системах верования (древнегреческие Мойры, древнеримские Парки, германские Норны, и др.); как правило они выражают собой силу самых древних, водных, праматеринских богинь, прядущих и перерезающих нити жизни и людей и богов.
Это символ судьбы, а точнее – неминуемого рока, избавления от которого просто не существует. Богини данного уровня в любом народном религиозном культе – это верховные существа, матери всего живого, покровительницы женского плодородия, брака и материнства. Их символ – вода, погружение в которую равнозначно возвращению в материнскую утробу, регрессивное приобщение к счастью как состоянию, где нет времени и неудовлетворенных желаний, где нет страха и смерти.

Вот это уже серьезно. Это не просто символ, ориентирующих держателей денежных знаков на тот или иной тип историко-национальной идентичности. Тут подключаются универсальные первообразы уровня архетипа Великой Праматери, сила воздействия которых невыразимо сильна. Обычно их энергетику используют в идеологических кампаниях предельно значимого общенационального уровня с целью добиться быстрого и сверх аффективно заряженного отклика массы населения. К примеру – образ «Родина-Мать зовет!» в 1941 году.

На «десятке», конечно же, никто не покушается на Родину-Мать и не требует от нас мгновенной защитной реакции. Но все же отсыл к Параскеве-Пятнице затрагивает весьма значимые пласты нашей психики и, в купе с мостами и плотинами побежденного Енисея, порождает весьма определенную символически выраженную неосознаваемую установку.

А именно: водный, норманнский, европейский путь России (тот же Б.Акунин назвал свою книгу о домонгольском периоде русской истории «Часть Европы») суть служение праматеринским богиням судьбы. Служение это вознаградится сторицей, поскольку вода – это не только жизнь, это еще и основа любой экономики – торговля, транспорт, энергетика, коммуникационная логистика. Вода сама выведет тебя на правильные пути, просто поверь ее материнской власти и плыви по течению. И все у тебя будет – стоит только пожелать. Ты – маленький и слабый ребенок, признай это и материнские богини помогут тебе.
Подобное искушение было описано в русской сказке, когда праматеринская водная богиня, принявшая облик волшебной Щуки, подарила поддавшемуся ее чарам дуралею счастье как регрессию в материнское лоно (символом которого является Печка). «По щучьему велению» исполнялись все его желания, но, к сожалению, только в мире грез. Подобного рода регрессия, вне психопатологии, возможна только во сне.

И вот этим и занималась уходящая ныне на покой банкнота: она усыпляла своих мимолетных и не слишком зажиточных владельцев (мимолетных, ибо кто же будет копить «десятки»), убаюкивала и навевала грезы о либеральной Европе, которая накормит, напоит и удовлетворит все прочие желания поверившего в ее волшебные возможности простака.


Но чудес не бывает. Мы это уже знаем, поскольку наша «щука» показала нам свои зубы и больше не поет нам своих волшебных песен. Поет она их теперь нашему младшему брату, и отсюда – вся двойственность нашего к нему отношения в диапазоне от зависти до презрения.

По щучьему велению